Дети Подземелья

Краткое содержание: все знают, что нельзя наступать на трещины в асфальте и на крышки канализационных люков... а Славка наступила, и теперь её маме предстоит умереть...
Примечание: имеются параллели с книгами С. Кинга «Оно» и «Талисман», а также с повестью В. Г. Короленко «В дурном обществе» и с потерянными мальчиками в «Питере Пэне»

* * *
— Наступишь на трещину — заболеешь и даже умрёшь! Или твоя мама заболеет и умрёт, это все знают! — крикнула Наташка Курочкина.

— Херня! — выпалила Славка и сама испугалась.

— Не матерись! — слабо пискнула Наташка, но какой-то отчаянный чёртик, всегда подзуживавший Славку, заставил её ехидно пропеть:

— Херня-херня-херня! Смотри, Курочка-дурочка!

И она лихо проскакала по тротуару, наступая на все трещины, словно в каких-то вывороченных «классиках», а напоследок прыгнула на крышку канализационного люка и даже поплясала на ней.

Дурацких трещин бояться, ещё чего!

Она победно взглянула в вытаращенные глаза Наташки и высунула язык, будто детсадовка, а не почти-шестиклассница.

А вечером Славкину маму увезли в больницу.

Сразу в реанимацию.

Папа сказал: «Оторвался тромб».

Лицо у него потемнело и стало почти неузнаваемым. И он без конца набирал номер реанимации, откуда ему устало отвечали: «Состояние тяжёлое».

Обмирающая от липкого ледяного ужаса Славка забилась к себе в комнату и там свернулась калачиком прямо на ковре, машинально засунув в рот большой палец — не как детсадовка даже, а как грудничок.

Она пролежала так до полуночи, пока в комнату не заглянул папа.

— Я поехал в больницу, — глухо произнёс он. — Не могу тут больше. А ты ложись. Ложись, Слава.

Славка могла упросить его взять её с собой, но ей предстояло сделать совсем другое. Она дождалась, пока папина «тойота» отъедет от подъезда, и выскользнула из квартиры.

Она никогда не бывала одна на улице в такую пору, только с мамой и папой, возвращаясь из гостей. Папа держал её за одну руку, а мама — за другую, и они все вместе весело смеялись.

Мама, мамочка…

Крышка люка была сдвинута, и провал зиял, как ухмыляющийся рот.

Зябко передёрнувшись в своих тонких шортах и футболке, Славка опустилась на коленки и заглянула в этот зияющий провал.

И приросла к месту. Прямо ей в лицо уставились чужие глаза: яркие, круглые и хитрые-хитрые.

Славка пошевелила губами и охрипшим голосом спросила:

— Ты клоун Пеннивайз?

Толстую, очень страшную и местами непонятную книгу «Оно» про клоуна-паука, жившего в канализации, она прочитала ещё в прошлом году, тайком от родителей.

Круглые глаза превратились в смешливые анимешные щёлочки, и глумливый голос процедил:

— Не-а. А ты чего припёрлась?

Голос был непонятным: то ли пацанячьим, то ли девчоночьим, но точно не взрослым.

— У меня мама в больнице, — сглотнув, ответила Славка. — В реанимации.

— Допрыгалась ты, значит, — после паузы удовлетворённо и злорадно резюмировал голос. — Шит хэппенс. Лезь сюда тогда, чего встала?

И крышка противно проскрежетала по асфальту.

Славка неуверенно присела на край люка, спустила одну ногу, потом другую, нащупывая ступеньки, но тут её грубо дёрнули вниз за щиколотки, и она успела только взвизгнуть и зажмуриться, летя в вонючую мглу.

Оказалось, что внизу совсем не темно. Светились заплесневевшие осклизлые стены и свод над головой, достаточно высокий, чтобы Славка могла стоять, не сгибаясь. И мальчишки перед нею тоже стояли, выпрямившись в полный рост.

Их было семеро. Одни постарше, другие помладше, самому маленькому на вид лет пять, все одинаково тощие и какие-то белёсые, будто выцветшие. Только глаза — тёмные и яркие, глядели на онемевшую Славку с недобрым любопытством.

— Вы кто? — прошептала Славка.

— Мы-то? Да крысы, — лениво протянул самый высокий из них, по виду восьмиклассник. — А ты кто?

На нём красовались только обрезанные до колен джинсы, рёбра выпирали под бледной кожей, светлые волосы были взъерошены.

— Я Славка, — она облизала губы. — Ярослава.

Парень пренебрежительно скривился:

— А я — Пасюк. Девки редко сюда попадают. Девки трусливые. Ну что, будешь мамку спасать или удерёшь?

— А я могу? — срывающимся голосом спросила Славка. — Спасти?

— Можешь, — помедлив, важно кивнул парень, внимательно и непонятно глядя на неё. — Но учти: ты навсегда останешься в Подземелье. Останешься с нами. Крысой.

Славка раскрыла рот, не в силах выдавить ни слова. Она почему-то сразу поняла, что Пасюк говорит правду.

— Согласна? — настойчиво спросил тот, наклонившись к ней. От него пахло свежим потом и дымом от костра.

Холодея, Славка уставилась в его бледное хищное лицо, а потом обвела затравленным взглядом осклизлые стены. Здесь? Остаться здесь?! Навсегда?!

Мама, мама…

— Не дрейфь, — снисходительно промолвил Пасюк. — Мы выходим отсюда. Даже на речку ходим. Костёр палим, купаемся.

Остальные согласно закивали.

— Но мама… моя мама точно останется жива? — звенящим голосом выпалила Славка.

— Точно, точно, — пробурчал Пасюк. — В Подземелье всё по чесноку. Жизнь за жизнь.

Славка ещё раз глубоко вобрала в себя вонючий воздух Подземелья и решительно вытянула вперёд руки. Странно, но она откуда-то знала, что должна сделать именно это.

Парень ощерил в ухмылке острые зубы и тоже выставил перед собой ладони — узкие, исцарапанные. И эти ладони вдруг вспыхнули зеленоватым пламенем, точно таким же, как гнилушки вокруг, но невыносимо ярким и жарким.

— Мама-а-а-а! — завизжала Славка, корчась от нестерпимой боли, когда Пасюк намертво стиснул её запястья. Резкая вонь собственной палёной кожи вонзилась ей в ноздри, а вокруг запястий, когда парень наконец отпустил её, браслетами вздулись громадные багровые волдыри.

Славка хватала ртом воздух, скуля и покачиваясь, и Пасюк небрежно поддержал её под мышки.

— Терпи, — отрывисто приказал он. — Сейчас пройдёт.

И вправду, боль утихла, а волдыри на сожжённой коже подсохли, на глазах превратившись в белёсые грубые шрамы.

Она подняла потрясённый взгляд на парня, и тот снова нехорошо ощерился.

— Это ещё не всё… — и коротко хохотнул, увидев, что Славка опять конвульсивно зажмурилась. — Теперь ты должна выпить мою кровь.

— Ч-что? — кое-как выдохнула она, не веря ушам.

— Это не грёбаные «Сумерки», — сказал парень почти весело. — Цапни меня за любое место и кровищу слижи, делов-то. Так положено крысе.

Он усмехался, криво улыбались и остальные пацаны, с жадным любопытством пялясь на них. А Славка вдруг заметила, что предплечья, грудь и шея Пасюка были испещрены зажившими рубцами.

— Я не могу… — торопливо начала она, но Пасюк властно её перебил:

— Если зассышь, всё пропало. Давай, дура, ну!

Глаза его бешено сверкнули в зеленоватом полумраке, и Славка, словно подстёгнутая, изо всех сил вцепилась зубами в его жилистое предплечье. Солёная тёплая кровь наполнила ей рот, щекоча уголки губ и капая вниз, а она вгрызалась в крепкое горячее тело, мыча от свирепого восторга.

— У-у, крыса, — пробормотал Пасюк с болезненным, но довольным смешком и дёрнул её за волосы. — Хватит!

Славка опомнилась и в ужасе отскочила, машинально облизывая окровавленные губы. Она тяжело дышала и не могла надышаться, будто тонула и выплыла.

— Привет, крыса, — почти ласково сказал Пасюк.

...За несколько кварталов от них, в реанимационной палате, Славкина мама вздрогнула и открыла глаза.

* * *

Ночь — время Крыс.

Пасюк знал, что она придёт в Подземелье, чтобы стать Крысой, эта зеленоглазая девка-заморыш, точно знал.

Потому что мать её умирала в больнице.

«Наступишь на трещину — заболеешь и умрёшь! Или твоя мама заболеет и умрёт, это все знают!»

Он слышал, как препирались девчонки, дуры набитые, над его головой.

Умрёшь-умрёшь-умрёшь.

Умрёт-умрёт-умрёт.

Куда подевалась мать самого Пасюка, он предпочитал не вспоминать. Он тоже нарушил один из неписаных и нерушимых законов, и это привело его в Подземелье, как и Славку.

Девчонка со странным мальчишечьим именем нарочно наступила на все подряд трещины в бетоне прямо над Подземельем.

Пришло время платить — и она вернулась сюда поздней ночью под мелким моросящим дождём. Съёжилась в куртке не по росту, с белых волос, слипшихся сосульками, капала вода. Ей больше некуда было идти. Только сюда.

Пасюк сам встретил её. Он каждого встречал. Он был старшим. Вот только девчонок среди подземельных Крыс раньше не водилось. По крайней мере, не в бытность Крысой самого Пасюка. Славка была первой.

«Ярослава. Меня зовут Ярослава», – так она сказала.

Она выдержала пытку огнём, хотя вопила и билась в его руках, когда он ухватил её за запястья, выжигая на них знак принадлежности Подземелью. И когда он приказал ей укусить его и слизать кровь, она недолго отнекивалась. Вцепилась ему в плечо острыми зубами так, что пришлось чуть ли не с мясом отрывать.

Его руки, голая грудь и шея были покрыты белёсыми шрамами от таких же укусов, ведь он встречал всех, кто приходил сюда до неё. Страж Подземелья. Старший. Вожак.

Но он не кичился этим. Он стоял и пристально смотрел на Славку, неловко вытиравшую с лица его кровь и свои слёзы. Потом довольно сказал:

— У-у, Крыса.

Почти ласково сказал, хоть и кривился от боли.

Она яростно зыркнула на него – Крыса, загнанная в угол, но не желавшая сдаваться.

Ей предстояло ещё научиться перекидываться. Обрести когтистые лапы и длинный голый хвост. Но едва ли её зубы станут острее, чем теперь, думал Пасюк. Кровь уже запеклась на его предплечье, перечеркнув плоть новым шрамом.

Славка вызывающе посмотрела на него сквозь прилипшие к лицу пряди волос, которые скоро станут светлой шерстью. Растопырила тонкие пальцы — на миг ему показалось, что на них уже мелькнули когти.

Она будет беспощадной, отчаянной, беззаветно храброй Крысой. Его подругой. Забудет о своей матери, которая как раз в этот миг открыла глаза в реанимации.

Сама станет матерью его детёнышей, пусть и нескоро.

И тогда наступит время Крыс. Потому что так было предсказано давным-давно, за много рождений до пасюка и Славки.

Пасюк посмотрел в зелёные злые глаза стоявшей перед ним девчонки и улыбнулся.

— Привет, Крыса!