Рошель

"ПОСВЯЩАЕТСЯ ВСЕМ ЖИВЫМ"

ЧАСТЬ 1–ПОНЕДЕЛЬНИК

1–ДЕВОЧКА С БИРЮЗОВЫМИ ВОЛОСАМИ

Рошель не из тех, кто много болтает. Вот и сейчас, она молчит. Как обычно, сидит на подоконнике. Сцепленные руки обнимают гладкие бледные ножки. Голова повёрнута к окну. Ярко–бирюзовые волосы абсолютной прямотой ниспадают  на узкие плечи и стекают ниже, почти до середины спины. Сегодня на ней тёмно–фиолетовое платье, будто отражающее пасмурное небо за окном. Из лиловых туч с самого утра льёт дождь. Капли барабанят по металлической поверхности карниза, по стенам и по жёлтым листьям деревьев. Ручьи стекают по стеклу, размывая отражение. Невозможно разглядеть лицо Рошель. Нельзя понять, о чём она думает. Она даже не шевелится. Девочка похожа на тень человека. Малышка – призрак этой холодной осени. Зелёные глаза всматриваются в пелену дождя. На улице стремительно темнеет. Рошель ждёт, когда среди тёмно–серых надгробий переростков, называемых домами, появится Эмерик – её старший брат.
Холод и смертельная сырость старается проникнуть сквозь стекло. Пальчики Рошель на белых ступнях выглядят синеватыми, как губы мертвеца. Но Рошель не обращает на это внимания. Она не покинет свой пост. Она дождётся Эмерика. Потому что только когда он рядом – Рошель живёт. А когда Эмерик уходит, она остаётся там, где он её покинул. И тогда Рошель ждёт. Сама она никуда не ходит и почти ничего не делает. Разве что иногда. Очень редко. Ведь она больна, а Эмерик – единственный кто верит, что она сможет исцелиться. Именно поэтому она общается только с ним. Ну и ещё по нескольким причинам. Как бы это ни было печально осознавать, мама с папой уже давно мысленно похоронили Рошель.
Из–за угла дома выныривает паренёк в длинной чёрной куртке. На голове глубокий капюшон, руки прячутся в карманах. Это Эмерик. Он обходит припаркованные машины. Разноцветные детские качели таинственно покачиваются. Песочница заполняется водой. Капли отскакивают от пластикового ведёрка и лопатки, забытых детьми.
Эмерик входит в оранжевый конус света, создаваемого фонарём перед подъездом. Капли дождя, попадая в свет, превращаются в огненные искры. Эмерик задирает голову, прикрывая ладонью глаза от слепящего света. Взгляд рыскает по окнам третьего этажа. Наконец, он замечает Рошель. Белый кружок лица сестрёнки смотрит сверху из тёмного прямоугольника окна. Свет в комнате не горит. Эмерик улыбается и приветственно машет рукой. Рошель не реагирует.
– Снова делает вид, что не ждала меня, – думает Эмерик: – Но я то знаю тебя Рошель, ты рада меня видеть.
И это правда. Рошель счастлива. Она готова поиграть.
Эмерик входит в комнату и включает свет. Он не может назвать эту комнату своей, хотя давно, когда они ещё жили в другом городе, всё было иначе. Но с некоторых пор с ним живёт Рошель. Они вместе. Снова, как в старые добрые времена. Шестнадцатилетний брат с десятилетней сестрёнкой. Эмерик не против того, что Рошель здесь находится. Он её понимает.
Никто не хочет умирать в одиночестве. А Рошель, хоть и редко говорит на эту тему, понимает это, как никто другой. Ведь она умирает. И эта малышка умирает не от того, что получила плохие оценки в школе, не от того, что её бросил парень, и не от скуки. Из девочки по капле уходит жизнь, потому что сердце гоняет по организму кровь, слабо обогащённую кислородом. Врождённый порок сердца, сокращённо ВПС – это диагноз, который врачи поставили Рошель вскоре после рождения.
– Отверстие в межжелудочковой перегородке... Сужение канала, по которому кровь поступает из правого желудочка в лёгочную артерию…Утолщение стенки правого желудочка… – обрывки фраз, которые Эмерик слышал от врачей. Глупые бессмысленные слова, означающие лишь то, что Рошель обречена. Как, впрочем, и все люди. Врачи говорят, что она может прожить либо несколько дней, либо несколько лет. Всё зависит от соблюдения режима правильного питания, развития болезни и слепого случая.
– Рошель, – тихо зовёт Эмерик, а она не оборачивается, не слышит или только делает вид. Но скоро всё изменится, и Эмерик уверен в этом. Скоро она оживёт, отвлечётся от размышлений о смерти под потусторонний аккомпанемент дождя. Она будет смеяться, потому что Эмерик сделает всё ради этого. Отдаст всё, чтобы увидеть улыбку на губах сестрёнки. Он готов даже умереть, лишь бы скрасить каждую секунду жизни Рошель.
Ведь она может оказаться последней.
Эмерик прикрывает дверь, вешает куртку в шкаф, в котором теперь находятся и вещи Рошель. Он подходит к окну. Рука отдёргивает полупрозрачную штору. Взгляд пробегает по бледным ножкам и ручкам с синеватыми пятнами, вызывая нестерпимую душевную боль.
Эти синие пятна – цианоз. Причина, по которой Рошель не ходит в школу. Да и есть ли в этом смысл? Вряд ли ей пригодится образование.
Эмерик сжимает прохладную ручку Рошель. Из–за пелены бирюзовых волос слышится тихий плач, а может это просто дождь. Он знает, что под лиловым платьем девочки скрывается множество синих пятен. Любая тяжёлая физическая нагрузка может убить Рошель. Так что никаких игр со сверстниками. Она может лишь иногда поиграть с Эмериком, бдительно следящим за состоянием сестрёнки. Это печально. Рошель очень хочет друзей.
Новость о болезни Рошель становится настоящим ударом для родителей. Но гораздо более ужасным оказывается их поведение. Они не обращают на девочку внимания, общаются с дочкой,  только в случае крайней необходимости.
– Наверное, им тяжело разговаривать с ней, зная, что она скоро умрёт, – иногда думает Эмерик: – Они решили закрыть глаза на проблему, сделать вид, что ничего не происходит, и ждать пока время заберёт Рошель. Но она выжила, всем на зло, а папа с мамой продолжают её игнорировать, наверное стесняясь малодушия, которое они проявили в самом начале. Они не могут простить себе этого и думают, что Рошель их тоже не простит. И, скорее всего, они правы.
Хотя иногда Эмерику кажется, что Рошель вообще плевать хотела на родителей и на их невнимание. Она проводит всё время с братом, живёт с ним в одной комнате, а с родителями даже не заговаривает. Разве что с мамой. Порой.
– Дожила до десяти лет, значит доживёшь и до одиннадцати, – постоянно успокаивает Эмерик себя и Рошель. Он говорит так каждый год, только числа меняются. Но со временем, он всё меньше верит этим словам, и кажется, что Рошель это понимает. Ничего удивительного. Кошмарные приступы Рошель не желают отступать, а лишь учащаются. В такие моменты с бледного личика Рошель исчезают все чувства кроме испуга. Руки и ноги девочки судорожно дёргаются. Синие пятна увеличиваются в размерах. Кожа становится холодной. Рошель часто и тяжело дышит. В конце концов она теряет сознание. Зелёные глазки закрываются. Веки трепещут, как крылья бабочки, угодившей в паутину. Недостаток кислорода. Когда такое случается, Эмерик думает, что она уже не очнётся. Впереди только кома и летальный исход. Он хватает холодные пальцы, напоминающие барабанные палочки, с ногтями, похожими на куполообразные стёкла наручных часов. Ещё одни жуткие следствия болезни. Эмерик сжимает руки до хруста, трясёт бедняжку, что есть сил. Он кричит в лицо маленькой девочки, вынужденной рано повзрослеть и узнать две простые истины. Жизнь часто жестока, а смерть неизбежна. Он кричит на девочку, которая мало пожила, но чьей выдержке может позавидовать любой видавший всякое старик. Он кричит на неё, на единственного, настоящего и лучшего друга: – Не вздумай умирать Рошель! Не смей!
Когда она вновь открывает глаза, Эмерик чувствует, что ему всё по силам. Проблем больше нет. Он самый счастливый человек в мире. И сердце, едва не остановившееся с сердцем сестрёнки, бьётся быстро и легко. Он обнимает девочку, а удивлённый взгляд Рошель сменяется улыбкой и смехом.
– Не сжимай так, задушишь, – веселится она, а из глаз Эмерика ручьём льются слёзы. Он лихорадочно шепчет благодарности Богу, в которого слабо верит. Он руками растирает ладошки Рошель, стараясь их согреть. Он много раз представлял смерть сестрёнки. Настолько много, что он уверен; когда это произойдёт, он уже ничего не почувствует. Никакой печали, грусти, скорби. Ни слезинки не уронят глаза. Потому что в воображении он миллион раз хоронил сестру, испытывая чудовищные страдания. И, кажется, что генератор боли сломан, мёртв. Но Эмерик ошибается. Снова и снова. Вместе с этим он понимает, что смерть – это то, к чему практически невозможно привыкнуть. Хотя некоторым это удаётся. Вот только хорошо ли это?
Россыпь ртов вместо глаз моргают зубастыми веками.
Эмерик медленно идёт к Рошель, а та всё сидит на подоконнике – там, где он её оставил. Только дождь, лёгким шёпотом нарушает тишину. Он сильнее отдёргивает салатовую штору (цвет гармонирует с общим стилем комнаты, выполненной в зелёных тонах). Рука сжимает тоненькое плечо Рошель. Сквозь лиловую ткань платья Эмерик чувствует знакомый холод.
– Ничего страшного, – думает Эмерик: – Сейчас мы поиграем, и она согреется. Бедняжка, наверное, просидела на подоконнике весь день.
– Ты сегодня принимала лекарст… – спрашивает Эмерик, но вдруг замолкает. Как сосулька, упавшая с крыши, пронзает голову несчастного прохожего, так мозг Эмерика прорезает ужасная мысль: – Она умерла! Она ждала меня и умерла. Её тело окоченело, и она теперь так и будет сидеть на подоконнике и смотреть в окно. Вечно…
Эмерик чувствует, как голова идёт кругом. Сознание срывается в бездонную пустоту чёрной пропасти. Стук капель дождя начинает давить на виски, превращаясь в чудовищный шум. Настоящая пытка для слуха. Огни за окном расплываются, а яркий свет в комнате режет глаза. Внезапно, Эмерик понимает, что не хочет видеть лицо Рошель. Он боится увидеть приоткрытый рот и туманный бессмысленный взгляд родных зелёных глаз, проникающий сквозь стены.
Превозмогая щемящий ужас, Эмерик поворачивает Рошель лицом к себе. Она улыбается. И это не посмертный оскал, вызванный судорогой смеси боли и агонии. Она правда рада. Она всегда рада, когда Эмерик возвращается. Он шумно выдыхает, сердце бьётся тяжело и аритмично.
– Не пила я твои противные лекарства, – говорит Рошель сахарным голоском.
– Ты же понимаешь, что это необходимо убеждает Эмерик.
Рошель качает головой: – Я выпью, если ты выпьешь.
Эта фраза знакома Эмерику. Обычный ритуал. Простая сделка. Он достаёт из ящика стола прямоугольную коробочку. Пальцы извлекают две капсулы. Этот препарат улучшает кровообращение, но никак не помогает от ВПС. Просто Эмерику так легче; знать, что он хоть что–то пытается сделать.
Эмерик с улыбкой закидывает капсулу в рот и демонстративно глотает. Двумя пальцами он помещает капсулу, приготовленную для Рошель, в тёмно–розовое пространство между её приоткрытыми  неестественно пухлыми синеватыми губами. Рошель улыбается, глаза блестят таинственным изумрудным светом.
– Давай играть, – говорит она, а Эмерик улыбается в ответ. Он спасёт сестрёнку и никогда не будет одинок.
Они играют в прятки. Рошель, как обычно, прячется. Она не любит искать. Эмерик не возражает.
Желание Рошель – закон.
Он лежит на кровати лицом вниз, считает вслух до ста. Слышно, как за дверью ходят мама и папа, телевизор надрывается, передавая очередной клип на популярную песню, а по комнате легонько топают маленькие ножки. Холодные пальцы касаются свисающих с кровати голых ступней Эмерика.
– Ай! Щекотно, – наигранно недовольно вскрикивает он, а по комнате разносится весёлое девичье хихиканье. Едва уловимо скрипит дверца шкафа.
– Девяносто девять… Сто! – заканчивает Эмерик. Он встаёт с кровати и отправляется искать сестрёнку. На самом деле, он уже знает, где она, но делает вид, что это не так. Иначе будет не интересно. Он заглядывает под кровать, под стол, проверяет подоконник, смотрит на полке с книгами, за тумбочкой и в каждом углу.
– Куда же она подевалась? – специально громко говорит Эмерик и подходит к шкафу. Дверцы шкафа цвета тёмного дерева немного отворены. Он резко распахивает их.
Темнота. А внутри ровный строй висящей одежды и под ней куча беспорядочно разбросанных вещей. Ничего не видно. Ничего и никого. Эмерик пролезает правой рукой за стену из ткани. Он шарит рукой в пустоте и неизвестности, а по спине почему–то начинает гулять прохладный ветерок. Он боится наткнуться на что–то неприятное, на что–то мёртвое и сгнившее. Интересно почему?
В тот момент, когда он уже хочет с криком вытащить руку из шкафа, она натыкается на нечто волосатое. Мягкие прямые пряди. Эмерик вздрагивает и уже двумя руками раздвигает вешалки с одеждой. Там – в темноте, стоит Рошель. Глаза почему–то отражают свет, а голубые губы растянуты в улыбку. Только вот Эмерику не смешно. Ему страшно. Потому что сейчас во мраке Рошель, как никогда похожа на живой труп.
– Давай ещё, ещё! – смеётся она и выпрыгивает из укрытия. Эмерик натягивает на лицо неуверенную улыбку, неловко кивает и снова ложится на кровать.
Отрубленная голова на крюке под потолком. Через пустые глазницы, ноздри, уши и рот льётся оранжевый свет бензина, горящего внутри.
– Раз… Два… Три… – считает Эмерик, но думает совсем не о числах. Перед глазами, в воображении, маячат бирюзовые волосы Рошель. Гладкие, искрящиеся пряди. Бирюзовый – необычный цвет для десятилетней девочки, правда? Это любимый цвет Рошель. Как ни странно, ей нравятся синеватые оттенки. Однажды, она просто попросила Эмерика, купить ей краску подобного оттенка, а он не возражал, да и не хотел. Потому что по тону Рошель он понял, что это не просто каприз маленькой девочки, а взвешенное решение серьёзного человека. При том неоспоримом факте, что она не взвешивала это решение ни секунды. Она захотела и всё. Ей некогда было задумываться о реакции общественного мнения и прочей ерунде. Единственная мысль, которая беспокоила, заключалась в том, что она может не успеть попробовать то, что хочет. А времени мало. Времени вообще нет и никогда не было. Иллюзия воображения. Сейчас – единственное, что существует. Вечное сосредоточение бесконечных возможностей. И злая шутка жизни в том, что человек начинает это по–настоящему осознавать лишь во время приближения смерти.
Рошель учит Эмерика не откладывать желания на потом и ценить то, что есть сейчас. Она учит тому, что ты – единственный, кто решает чего желать. И никто не смеет отнимать у тебя это право. Никто и никогда.
Что–то ледяное вновь щекочет ступни Эмерика. Внезапно, он понимает, что давно уже сбился со счёта и не имеет ни малейшего представления, где находится Рошель. Он вскакивает с кровати и сразу же бросается к шкафу. Но её там нет. И под кроватью тоже, и в углах, и на полке с книгами, и за креслом, и под столом, и…
– Кое–что изменилось, – думает Эмерик: – Этот звук…
Он оборачивается, а внутренности скручивает болезненный спазм. Эмерик понимает, что второй раз щекотала его пятки не Рошель, а ветер. И странный звук – это не усилившийся шелест дождя. Окно наружу открыто. За ним темнота, прорезаемая редкими огнями. А подоконник, где недавно сидела Рошель, заливает дождь.
– Она не могла… Не могла… – заикается Эмерик и подходит к окну. Резкий порыв ветра распахивает окно шире, заставляя стёкла тоскливо дребезжать. Кожа Эмерика покрывается мурашками.
– Третий этаж – не такая уж и большая высота, – старается успокоить себя парень: – Но разбиться можно и на ровном месте, если неудачно упасть. Но зачем? У неё нет причин кончать с собой… Или есть? Может она подумала, что стала мне в тягость или…
Эмерик смотрит вниз. Мокрые пустые лавки, бурлящие чёрные лужи. Будоражащая свежесть. Никаких признаков мёртвого тела сестрёнки.
Визжащий вопль ужаса прорезает воздух, как опасная бритва горло незадачливой любительницы погулять по ночам. Звук исходит откуда–то сзади. От страха и неожиданности Эмерик чуть не вываливается из окна. Кожа вновь покрывается мурашками, не имеющими никакого отношения к холоду. Эмерик узнаёт голос.
Это кричит мама.
Ножом вырезаешь в теле дверь, открываешь и ныряешь в тёплое красное море.
Он смотрит на дверь. Она открыта, как и окно.
– Почему я не заметил раньше? – думает Эмерик: – Где ты сестрёнка? Кто не спрятался, я не виноват.
Он выбегает в тёмный коридор. Крик уже затих, но в воздухе почти физически ощущается сдавливающий ужас неведомого. Застеклённая дверь в спальню родителей открыта. Из комнаты струится свет. Коленки Эмерика подрагивают, когда он слышит сдавленный плач и тихий голос отца: – Тише… Тише… Всё хорошо…
Эмерик с замиранием сердца входит в спальню. Отец обнимает трясущуюся в истерике мать. Рошель сидит на двуспальной кровати, застеленной гладким жёлтым пледом. У девочки виноватый и испуганный вид.
– Я так… Так испугалась… – всхлипывает мама: – Я знала… Твои эксперименты не сработают… Ничего не поможет…
Отец бросает на Эмерика суровый взгляд из–под стёкол прямоугольных очков.
– Мы просто играли, – оправдывается Эмерик.
– Я захожу, а она сидит тут… В темноте… Совсем… Совсем как… – продолжает рыдать мама.
– Сынок, я думаю тебе лучше играть с ней в своей комнате, – говорит отец мягко:
– Ты же знаешь, как твоя мама относится к…
– Да понял я, понял, – перебивает Эмерик: – Пойдём Рошель.
Девочка продолжает сидеть неподвижно. Она ничего не говорит, но кажется, что зелёные блестящие глаза вот–вот заполнятся слезами.
Эмерик берёт Рошель на руки и собирается уходить из комнаты, но вдруг останавливается на пороге. Слова отца и слёзы матери вдруг вызывают вспышку ненависти.
– А почему нам нельзя играть везде? – с трудом сохраняя спокойный тон, спрашивает Эмерик.
– Ты же сам знаешь ответ, потому что Рошель… – спокойно говорит отец, но Эмерик не слушает: – Да я знаю! Она больна, ну и что! Это не повод её игнорировать и рыдать при её появлении, будто она какой–то монстр!
Красные от слёз глаза мамы с ужасом таращатся на сына, а веки отца устало опускаются. Но Эмерика не остановить. Тёмные волосы на голове взъерошены, он орёт:
– Вы даже не пытаетесь ей помочь! Я один забочусь о ней! Я один верю, что она…
– Тебе пора спать Эмерик, – всё тем же спокойным голосом говорит отец: – У тебя завтра трудный день.
– У меня… Трудный? – не понимает Эмерик.
– Да, – говорит отец: – Первый день в новой школе, забыл?
– Я бы хотел проводить всё свободное время с Рошель, – успокоившись, говорит Эмерик: – Мне обязательно идти в школу?
– Конечно, обязательно, – в голос отца возвращается суровость, как порыв ледяного ветра в жаркий день: – Тебе остался один год. Будь добр – доучись.
Эмерик желает спорить дальше, но, взглянув на Рошель, передумывает. Она едва уловимо качает головой, намекая на то, что разговор пора заканчивать. Мама и папа не замечают этого. Маленькое холодное тельце нервно дрожит. Она не любит, когда Эмерик ругается с родителями. Это опасно. Опасно для всех.
– Не волнуйся, – говорит отец: – С Рошель всё будет хорошо. Эмерик недоверчиво хмыкает и выходит. Мама умоляюще смотрит на отца и вновь начинает плакать.
– Ну что теперь будем делать? – спрашивает Эмерик. Они вновь в своей комнате. Дверь закрыта. Родителей не слышно. Только дождь. Рошель пожимает плечами, а Эмерик устало вздыхает. Они сидят на кровати. Их общей кровати. Он смотрит на неё:
– Зачем ты вышла из комнаты?
– Я хотела… – начинает Рошель, а Эмерик продолжает: – Тебе не следует выходить. Понимаешь? Видишь, как они реагируют? Я понимаю, что ты хочешь напомнить им, что ты не умерла, но… Ты же сама говорила, что никто кроме меня не должен знать, иначе… Они не поймут… И не полюбят тебя, как я…
Рошель поднимается. Тоненькие ножки ведут к окну. Лиловое платье тихо шуршит. Она довольно долго смотрит в темноту. Капли разбиваются о стекло. Она оборачивается, бирюзовые волосы разлетаются в красивом порыве. Она решительным шагом идёт к стене. Синенький пальчик щёлкает чёрный выключатель. Комнату заливает темнота. Через некоторое время Эмерик начинает различать смутные очертания мебели. Всё благодаря слабому свету фонарей, проникающему с улицы, и тусклому потустороннему свечению луны, иногда выныривающей из–за туч.
Рошель стоит у стены. Глаза отражают бледный свет. Руки сложены за спиной. На губах играет неуверенная улыбка.
– Давай танцевать, – шепчет она.
Эмерик тихо смеётся. Он немного удивлён. Обычно он предлагает Рошель потанцевать, чтобы развеселить девочку.
– Странно, – думает он: – Возможно, так она пытается загладить вину за то, что покинула комнату. Хотя, нет. Это не в стиле Рошель. Она делает, что хочет. Никаких извинений. Никаких угрызений.
Свет выключен. Вокруг темнота. Рошель стесняется танцевать при свете. Но, возможно, дело тут вовсе не в страхе. Просто Рошель любит темноту. А темнота любит Рошель. Иногда она разговаривает с чем–то скрытым в неизвестности. Она говорит, что там кто–то есть. И Эмерик верит этому. Ещё Рошель нравится таинственность, интимность и обволакивающая теплота. А может, и нет. У Рошель для всего найдутся причины.
Голова туда не пролезет, лучше и не пытаться. Не надо! Я же предупреждал…
Эмерик включает музыку на компьютере. Тяжёлые гитарные партии, молотящие барабаны, едва уловимые, но в то же время отчётливые и яркие переливы фортепиано, похожие на звук, с которым капли затхлой сырости падают на окровавленный нож серийного убийцы в тёмном душном подвале посреди ночи. Сначала, это напоминает безумие, бессмысленный шум, скрежет и визг преисподней. Но вскоре возникает непередаваемый ритм, уносящий за пределы Вселенной, вечности, бесконечности, логики и мысли. Это прекрасное чувство.
Эмерик подхватывает Рошель. Левая рука девочки сжимает плечо, а правая сцепляется с левой рукой брата. Они кружат по комнате. Босые ножки Рошель болтаются, не касаясь пола. И это правильно. Ей не следует перенапрягаться, мало ли…
Рошель хихикает. Бирюзовые волосы, подсвеченные лунным светом, таинственно переливаются, разлетаются вокруг, как необыкновенно красивые молнии. Эмерик улыбается. Музыка играет не слишком громко. Ни к чему беспокоить родителей.
 Они танцуют одни в темноте. Два сумасшедших. Два счастливчика. Дождь размывает огни за окном. Чувство обречённости, но в тоже время какой–то безрассудной надежды заполняет комнату и сознание Эмерика. Музыка вытесняет всё незначительное из восприятия, оставляя лишь оголённые нервы и чувства.
Они кружат вокруг кровати, возле стола и шкафа, из угла в угол. Иногда Рошель хихикает. И Эмерику хочется верить, что в эти моменты она забывает о болезни и неизбежности смерти. Она радуется настоящему. Всё остальное не имеет значения. Фортепиано продолжает играть мистическую мелодию, создающую особую атмосферу, заставляющую одновременно плакать, смеяться и дрожать от страха каждый атом естества.
Эмерик отталкивает ногой игрушки Рошель. В основном, это куклы и мягкие зверюшки. Ну, или что–то похожее на них. Дело в том, что Эмерик мягкие игрушки делает сам. Он обнаружил в себе пристрастие к этому ремеслу несколько лет назад и до сих пор совершенствуется в этом деле. Он покупает ткани, вату, нитки. Глаза пуговицы, глаза стекляшки. Вот оно. Это всё стоит в картонной коробке в углу за шкафом. Из квадратной темноты высовываются кривоватые мягкие лапки, покорёженные головки и другие потерпевшие провал куски игрушек. Жутковатые, обезображенные запчасти. Склад несбывшихся надежд.
Эмерик не мастер в производстве игрушек, но Рошель всегда с удовольствием и улыбкой принимает зайцев с разными кривыми ушами, безумными стеклянными выпученными глазами, кривым злым ртом, неказистых безносых котов, которые обычного ребёнка не то что развеселят, а скорее приведут в состояние обморочного ужаса. Но Рошель – не обычный ребёнок. Она особеннейшая из особенных. Поддержка, оказываемая Рошель творчеству Эмерика, помогает ему обрести устойчивую веру в себя. Ведь всегда всё становится проще, когда рядом человек, верящий в тебя. И это действительно работает. Эмерик делает успехи. У него есть одна мягкая игрушка, которая удалась. Она словно живая, и Эмерик гордится этим. Он всегда улыбается, когда смотрит на неё.
Время останавливается, а двое всё ещё не спят этой дождливой ночью. Они скользят в безумном танце за мертвенно–чёрным окном на третьем этаже пятиэтажного дома, залитого холодной водой. Среди этих пустых окон, лишь за одним маячат два бледных лица. Брат и сестра. Они заражены болезнью под названием жизнь. Кто–то больше, кто–то меньше. Болезнь, от которой всем суждено избавиться рано или поздно. Правда, редко кто знает, когда придёт доктор.
Ноги Эмерика шуршат по ковру. Музыка продолжает звучать. Песня поставлена на повтор. Она играет снова и снова. Глаза Рошель горят зелёным огнём, синие губы раскрываются: – Хватит…
Эмерик тут же останавливается, сажает сестрёнку на кровать, подскакивает к столу и выключает компьютер.
Желание Рошель – закон.
Монитор ещё долю секунды освещает бледное, будто высеченное из дерева, с призрачным намёком на щетину лицо Эмерика. Свет отражается в испуганных или слегка взволнованных глазах. Они зелёные, как у Рошель, но менее яркие. Под глазами парня прочно очерчены мешки с тенями, красноречиво говорящие о постоянном стрессе и недосыпе.
Сверкающий прямоугольник монитора гаснет, а перед глазами Эмерика всё ещё мелькают светлые слепящие кружочки. Темнота вокруг почти физически ощутима. Глаза никак не могут привыкнуть к внезапно возникшей чёрной действительности. Унылое стрекотание дождя, наконец сходит на нет, а вскоре и вовсе прекращается. Абсолютная тишина пугает Эмерика. Он с ужасом понимает, что не слышит, как обычно, затруднённого дыхания Рошель.
Кот играет с фигуркой человека, сделанной из липких волос.
Эмерик не хочет оборачиваться. Он не хочет верить страхам, нашёптываемым жуткими голосами в темноте. Он не хочет видеть, как тает непоколебимо весёлая улыбка Рошель. Он не хочет смотреть в остекленевшие пустые глаза. А Эмерик сейчас абсолютно уверен, что глаза Рошель именно такие. Мёртвые.
Он с лёгкостью представляет, как во время танца Рошель чувствует себя хуже. Она просит брата остановиться, и он слушается, но уже поздно. Она сидит на кровати, когда многострадальное сердце бедняжки всё–таки отказывает. Рошель падает на спину, приминая мягкое одеяло. Волосы разлетаются вокруг головы, как лучи далёкой холодной звезды. Маленькие ножки обессилено свешиваются с края кровати. А Эмерику остаётся лишь надеяться, что Рошель была счастлива в последние минуты жизни, и что смерть приняла девочку мягко и тепло, как горячая ванна, наполненная ядом. Эмерик предвидит холодное щемящее одиночество, в котором вероятно будет тонуть дальнейшая жизнь.
– Я не смогу, – в панике думает он: – Не смогу жить без неё…
Эмерик, словно пустивший корни возле стола, стоит и не двигается. Грудь парня дрожит. Он глубоко и судорожно дышит. Неприятный приторно–сладкий запах проникает в нос Эмерика.
– Ну вот, – приходит на ум сумасшедшая мысль: – Она уже разлагается. Но разум мгновенно отметает подобный бред и твердит: – Даже если бы она умерла, процесс распада вряд ли охватил бы её тело так скоро. Эмерик согласен с разумом, но какой от этого толк. Ведь жуткое зловоние никуда не исчезает.
– В этом нет сомнений, – думает Эмерик: – Рошель мертва.
Что–то слегка шуршит сзади. Эмерик нервно вздрагивает, а мгновение спустя уже кричит, потому что чьи–то холодные, липкие и шершавые пальцы сжимают руку.
Тихий щелчок. Эмерик щурится от слепящего света, возникшего в комнате. Голова парня идёт кругом. Пол настойчиво и упорно старается поменяться местами с потолком.
– Ты чего застыл? – смеётся Рошель.
– Я… Я просто… – заикается Эмерик, а губы сами собой растягиваются в улыбку облегчения: – Я просто задумался.
– Ты наверное заснул! – хихикает Рошель: – Признайся же, ты задремал на ходу. Эмерик выдавливает нервный смешок и с ужасом понимает, что всё ещё чувствует трупный запах. Эта вонь заставляет вспомнить один страшный случай из детства.


2–МЁРТВЫЙ КОТ

Комната вместе с Рошель и игрушками исчезает, растворяется, затихает. Эмерик вспоминает тот жаркий летний день, когда он впервые познакомился с запахом смерти.
Это было прекрасное июльское утро. Эмерик был тогда гораздо младше, чем Рошель сейчас. Она в то время находилась в утробе матери. Этот день ознаменовался необычным событием. Отец впервые доверил Эмерику самому сходить в магазин. Он подробно объяснил сыну, что необходимо купить и потребовал, чтобы тот повторил вслух список покупок несколько раз. Когда с формальностями было покончено, папа дал Эмерику деньги, сказав при этом, сколько ему должны дать сдачи. Когда Эмерик заучил и этот аспект предстоящей операции, отец наконец отпустил сына, пожелав удачи и приказав быть крайне осторожным и внимательным.
Эмерик в тонких шортах, футболке и резиновых тапках выскочил на улицу. Пальцы крепко сжимали бумажки денег, солнце слепило глаза, приятно поигрывая бликами на окружающей действительности, а душа рвалась щебетать вместе с птицами, кружащимися в распустившемся море зелени. Запахи природы, долетающие из парка неподалёку, кружили голову, и всё казалось по силам. Эмерик не заметил, как дошёл до магазина. В дверях он испытал жуткое чувство пустоты в голове. Ему показалось, что он, несмотря на старания отца, всё–таки забыл список покупок. Но стоило ему слегка успокоиться, как память тут же заработала.
Всё оказалось довольно просто. Продавщица – полноватая, улыбчивая женщина была крайне вежлива с маленьким Эмериком. И спустя несколько минут, он уже был на полпути к дому. Эмерик чувствовал, что ещё чуть–чуть, и он воспарит от радости. Он представлял, как отец будет хвалить его, а мама будет, смеясь, ерошить ему волосы. Счастливый Эмерик глядел по сторонам и вдруг остановился. Взгляд натолкнулся на старые ворота парка, покрытые синей облупившейся краской. В парке не было ни души, но что–то привлекло внимание мальчика. По широкому стволу дуба что–то ползало. Эмерик заметил пушистый рыжеватый хвостик, и сердце учащённо забилось, а рука нервно сжала белый пакет с продуктами. Малыш никогда не видел живых белок, но почему–то ему показалось, что по дереву бегает именно она. Всему виной картинки, которые он видел в детских книжкам. Яркие и добрые, как сны ребёнка.
Ноги мальчика медленно направились в парк. Но когда он достиг заветного дерева, белочки уже не было. Эмерик сначала расстроился, но потом подумал, что сегодня всё и так складывается слишком хорошо. Так что не следует искушать судьбу.
Стрелки часов сделаны из костей и пальцев. Они указывают на расположенные по кругу глазные яблоки, с выжженными на них цифрами от одного до тринадцати.
Прекрасный погожий день, интересное приключение в магазине – этого вполне достаточно. Но на выходе из парка он подумал, что кое–что ещё может улучшить этот день. Например, прогулка босиком по свежей ярко–зелёной траве. Издав весёлый смешок, Эмерик скинул тапки и бросился скакать под дубом. Зелень приятно щекотала босые ноги, заставляя мурашки удовольствия бегать по коже мальчика. Он совершенно забыл о времени, представляя себя первобытным человеком. Сильным, независимым и свободным. Но после очередного прыжка Эмерик почувствовал – что–то не так.
Правая ступня мальчика уже не ощущала приятной лёгкости травы. Вместо этого какая–то влажная вязкость вперемешку с липкими волосами. Вместе с этим возник и он. Запах. Это похоже на запах гнилых овощей, сырости склепа и ещё чего–то. Чувство единения с природой и воздушного счастья покидает Эмерика стремительней падающей звезды. Казалось, даже погода испортилась. Солнце скрылось за мрачными чёрно–серыми тучами. Птицы перестали щебетать, и наступившая тишина пропитывала воображение пустотой и смертью. Недавняя радость стала лишь далёким сном, которого никогда не было. А Эмерик где–то глубоко на уровне подсознания понимал, что жизнь разделится на «до» и «после» этого ужасного момента.
Радужные мечты рушатся о стены холодной реальности, а Эмерик понимает, что больше всего на свете боится посмотреть вниз. Но понимает, что это нужно сделать. Он опускает глаза.
Раздаётся крик, и только сейчас через много лет Эмерик понимает, что кричал он сам. Далее вспоминается лишь сумасшедший бег и разрывающий сердце страх.
Эмерик прибежал домой босиком. Тапки так и остались лежать там – под дубом. Он заскочил в ванную комнату и запер дверь. Не обращая внимания на беспокойные возгласы отца за дверью, мальчик включил горячую воду и прямо в одежде забрался под жаркую струю. Всё тело, несмотря на температуру воды, сотрясала крупная дрожь. Из глаз текли слёзы, а зубы стучали, норовя откусить язык. Из воображения малыша не выходила картина кошмарного ужаса, которую он имел несчастье лицезреть, посмотрев на правую ногу. Эта картина до сих пор иногда преследует Эмерика в страшных снах.
Там был кот. Серый кот. И он был мёртв, по всей видимости, уже несколько дней. Именно в распухший живот этого несчастного животного и провалилась нога Эмерика. Опустив взгляд, малыш увидел самую тошнотворную картину за свою короткую жизнь. Серый кот лежал на боку. Его белый глаз таращился куда–то вверх, а зубы злобно скалились. Нога Эмерика была погружена в уродливую кашу посередине кота. Там было всё: грязные мухи, шерсть, разлагающиеся внутренности и самое главное – они. Черви. Белые уродливые. Они копошились внутри трупа, скользили и лопались у Эмерика между пальцами. А когда Эмерик услышал, что они издают звук, напоминающий тонкий писк, он едва не лишился рассудка и добавил в эту мерзкую кашу свой ингредиент. Что–то тёплое и желтоватое стекало по ноге Эмерика прямо в зловонного кота, а шорты мальчика уже не выглядели такими светлыми.
В тот день Эмерик ещё очень долго сидел под водой, не желая никого видеть и слышать. Он осознавал, что больше никогда не сможет почувствовать себя чистым. А правая нога, будто так и осталась там – в коте. Она превратилась в памятник смерти, живое напоминание о грязи, встречающейся в мире. Ногу не покидало чувство мёртвого холода гниющей плоти в тандеме с чем–то тёплым. И самое страшное, что Эмерик не знал откуда в мёртвом коте вдруг взялось тепло. От жарких лучей солнца, от процесса разложения или от ингредиента Эмерика.
Эмерик вспоминает, что через некоторое время ему всё же пришлось выйти из ванной. Отец мгновенно начал мучить мальчика разнообразными вопросами, ведь по профессии он психолог. Отсюда и столь раздражающая Эмерика манера разговаривать. Спокойный сонный тон даже если речь касается жизни и смерти. Отец спрашивал сына, почему он плачет, почему вдруг решил помыться и постирать шорты. Он говорил и говорил, пока Эмерика не затошнило от бесконечных вопросов и от всей ситуации в целом. Он вновь заперся в ванной, и тогда всегда рассудительный отец внезапно закричал.
Устав от постоянных расспросов, Эмерик, однажды со слезами на глазах поведал отцу неприятную историю. Папа, вновь спокойный, не удовлетворился рассказом Эмерика. Он ещё долго издевался над сыном, показывая тому картинки, где на белом фоне чёрные кляксы изображали то мёртвую морду кота, то разлагающиеся кошачьи внутренности, то скользких личинок. После всего этого Эмерик понял, что боится находиться в темноте в одиночку.
Он подолгу не мог заснуть, но стоило ему зажечь свет, как приходил папа и выключал его. Он говорил, что Эмерику следует перебороть страх, а если он этого не сделает, то будет страдать до конца жизни. Дрожа от ужаса, со слезящимися глазами, Эмерик просил отца остаться с ним. Но тот сказал, что со своим страхом Эмерик должен столкнуться один, лицом к лицу. Только так можно победить. Отец ушёл, и как только за ним закрылась дверь, Эмерик увидел его. Мёртвый кот, раздавленный Эмериком, был прямо здесь – в комнате. Он лежал в углу, скаля гнилые зубы, а мгновение спустя уже сидел на шкафу, не сводя с мальчика пустого белого глаза.
Немые лица за окном. Немые лица.
Мальчик прятался под одеялом, онемев от ужаса и осознания того, что никто ему не поможет и не поверит. Он всхлипывал, когда чувствовал, как мягкие лапки приминают туго натянутое одеяло. Начиная с ног, неуловимые лапки следовали выше, а Эмерик, находящийся на пороге обморока, всё острее ощущал ужасный мёртвый запах. Мальчик так и лежал, не высовывая из–под одеяла даже кончика пальца, а кот бродил сверху, иногда издавая противное булькающее мяуканье. Звук из пасти выходил с трудом, будто она забита чем–то. Он не спеша гулял по Эмерику, порой пытаясь проникнуть гнилой когтистой лапой под одеяло, но Эмерик был начеку. Он не спал, прижимая края одеяла к кровати, пока с первыми лучами солнца кот, наконец, не исчезал. Из–за этих бессонных ночей под глазами мальчика образовались тёмные круги, а сам он стал бледным и вялым. Каждую ночь мальчика навещала сама смерть, подавляя волю к жизни. Безысходность и отчаянье. Холод, холод, холод…
Отец нередко интересовался психическим состоянием сына, но тот ему уже ничего не рассказывал. Он решил, что справится с этим адским котом, и однажды выглянет из укрытия и оторвёт безобразную белоглазую голову, а потом…
Что–то до жути напоминающее когтистую лапу хватает Эмерика за руку. Из глотки парня рвётся крик, а знакомый голос шепчет: – Что с тобой?
Эмерик приходит в себя, хоть и дыхание остаётся прерывистым и напряжённым.
– Это Рошель, – успокоившись, думает он: – Это не кот. Я просто задумался и всё. Ничего страшного.
Глаза Рошель выражают беспокойство.
– Не пугай меня так больше. Ладно? – говорит она, обхватывая брата руками: – У тебя был такой вид, будто ты свихнулся. Эмерик смеётся, надеясь на то, что Рошель не заметит страха за этим смехом.
– Всё в порядке, – говорит он: – Просто вспомнил кое–что и всё.
– Папа прав, у тебя завтра трудный день, – говорит Рошель, зачем–то трогая лоб Эмерика: – Ложись спать.
Эмерик не собирается спорить. Он выключает свет, раздевается и проскальзывает под слегка прохладное одеяло. Рошель, однако, не следует примеру брата. Она стоит у окна.
– А ты ложиться не собираешься? – тихо спрашивает Эмерик.
– Нет, – отвечает она: – Я не устала. Я ведь целый день просидела дома.
– А что ты будешь делать? – спрашивает Эмерик, чувствуя, как сон неумолимо закрывает глаза, наваливаясь на веки.
– Буду смотреть на звёзды, – улыбаясь, говорит Рошель, но Эмерик уже не слышит. Он проваливается в тёмную бездну сна, наполненную яркими образами. Доброе, живое, мёртвое, злое, правда и ложь – всё сливается один поток, а дыхание Эмерика становится ровным и тихим. Он может спать спокойно, потому что Рошель рядом, а это значит, что никакие мёртвые коты не притронутся к нему. Рошель всегда спасала от ночных кошмаров, спасает и сейчас. Эмерик надеется, что будет спасать и дальше. Ещё одна причина, по которой он боится смерти Рошель. Она та, кто защищает Эмерика от буйного воображения, просыпающегося по ночам в темноте. Она та ниточка, которая держит камень рассудка Эмерика, не давая ему скатиться в пропасть безумия. Поэтому Рошель обязана жить. И чтобы не случилось, Эмерик не отпустит сестрёнку. Никогда.
Рошель отодвигает штору, забирается на подоконник. Она складывает синенькие ручки на коленках. В зелёных глазах отражаются мириады звёзд, а на бледном лице, освещённом луной, играет улыбка. Эмерик во сне переворачивается на живот.
Эмерику снится, что он возвращается из новой школы домой. Всё прошло на удивление удачно. На улице царит редкая для осени солнечная погода. Но что–то беспокоит парня. Неуловимое предчувствие подсказывает, что эта радость и хорошая погода – обманчивы. Всё это наигранное счастье – фальшивка, созданная лишь для того, чтобы внезапно возникшее зло выглядело более ужасным, более гнетущим. Эмерик вспоминает эту погоду. Так же ярко светило солнце в день, когда он наступил на кота. В тот день, когда страх навсегда поселился в душе маленького мальчика.
Липкий ужас сковывает Эмерика по рукам и ногам. Он стоит в нескольких шагах от подъезда, и почему–то боится посмотреть вверх. От одной этой мысли хочется провалиться, исчезнуть, улететь. Но, превозмогая бурю кошмара, разыгравшуюся в голове, Эмерик поднимает глаза на знакомые окна третьего этажа. И самые ужасные опасения подтверждаются.
Рошель нет за окном. Она не сидит на подоконнике, не ждёт брата. Сердце Эмерика, разорвавшись, падает в неизвестность, а сам он устремляется вверх по лестнице. Но как обычно бывает в таких ситуациях, чем быстрее он хочет бежать, тем медленнее это выходит. Ноги, словно погружаются в жидкий бетон, а время начинает крутиться в обратную сторону. Проходит вечность, прежде чем Эмерик достигает заветной двери и со страхом, сжимающим желудок, понимает, что дверь из чёрного дерева немного приоткрыта. Но не это самое жуткое. Эмерик замечает, что в квартиру ведёт едва заметная на сером бетоне цепочка следов. Чёрных, грязных, зловонных, кошачьих следов, заставляющих мозг Эмерика покрыться ледяной коркой ужаса. Тёмный проём, образуемый приоткрытой дверью, разносит по сырому подъезду тишину, которую принято называть гробовой. И почему–то Эмерик уверен, что чёрная земля, отвалившаяся с лап гниющего, мёртвого кота, раньше находилась на кладбище.
Цветы прорастают сквозь кожу. Надо больше влаги, больше жидкости. Они хотят жить!
Эмерик медленно продвигается по цепочке вонючих следов. Он не спешит, потому что догадывается, что ждёт впереди, и не хочет этого видеть. Он входит в комнату и прямо на пороге падает на колени. Из горла рвётся беззвучный крик.
Голова Рошель лежит на боку под подоконником. Бирюзовые волосы склеились от крови. Зелёные глаза сосредоточенно изучают строение черепной коробки изнутри, а снаружи слепо таращатся в никуда светлые шарики, напоминающие белок варёного яйца. Вокруг головы, отражая лучи солнца, светится красным странная вязкая лужа. Из–за кровати, справа от окна, высовывается безвольно лежащая на полу рука. Там, где находится остальное тело ну или по крайней мере, часть тела). Бледно–синюю ручку, со скрюченными, направленными к потолку пальцами, покрывают красные полосы глубоких порезов. Формой они напоминают царапины, наносимые обычным домашним котом, но белеющие внутри рваных ран жилы, кости и разорванные сосуды говорят, что тут поработали когти, как минимум, тигра. Раны покрывают и щёки девочки рядом с разъехавшимися синими губами. Там, где у Рошель раньше находилась тоненькая шейка, сейчас торчит отломок позвоночника, и висят лоскуты кожи, нити вен и артерий.
– Ей не просто отрубили голову, – с ужасом думает Эмерик:  – Кто–то отрывал её и делал это медленно.
– Но кто? – шепчет Эмерик вопрос, на который уже знает ответ.
Это кот. Тот самый мёртвый кот. И не важно, что следы лап выглядят совсем крошечными. Этот кот способен на многое. Эмерик потревожил мёртвого животного, тогда в парке. И теперь кот избавился от единственной защитницы Эмерика, а скоро доберётся и до него самого.
Эмерик судорожно сглатывает, представляя, как гнилые лапы разрывают шею, как изо рта начинает хлестать кровь, а отделившаяся от тела голова падает со смачным звуком в красную лужу. Глаза стекленеют в удивлённом взоре, а нижняя челюсть отпадает навсегда.
– Где ты? Выходи! – кричит Эмерик, обезумев от горя. Кот не заставляет себя долго ждать. Он выходит из–за кровати. Лапа легко откидывает руку Рошель. Белый глаз взирает злобно и победоносно. Кишки из лопнувшего живота тянутся следом, как уродливые бледные серо–розовые змеи. Кот подходит к голове Рошель, поворачивается к ней гнилым хвостом и, скаля зубы, выполняет недвусмысленные действия.
– Эта тварь метит территорию! – яростно думает Эмерик. От ненависти, вспыхнувшей обжигающим огнём внутри, он едва не теряет рассудок. Но стоит ему заметить одну деталь, как злость проходит, растворяется. У кота на морде прямоугольные очки, точнее их уменьшенная копия. Совсем, как у отца Эмерика. Кот открывает рот, и оттуда, проскальзывая сквозь гнилые, чёрные, поломанные зубы на пол падают белые личинки, издавая фирменный тонкий писк. Кот говорит голосом отца: – С Рошель всё будет хорошо. Рот кота сотрясается в неестественно–уродливом подобии злорадного смеха. Серая лапа катает по полу странный красный мешочек с отверстиями, похожими на трубки.
– Да это же сердце! – понимает Эмерик и дрожит всем телом. Кот продолжает играться с органом, как с мышкой ещё какое–то время. Но вскоре, он хватает сердце зубами и, блеснув очками отца, выпрыгивает в окно, разбив стекло.
Эмерик так и сидит на пороге, не в силах пошевелиться. Он пытается перевести дух, но, думая, что всё закончилось, он жестоко ошибается. Солнце за окном гаснет. Комнату окутывают сумерки. А неподвижная истерзанная рука Рошель, торчащая из–за кровати, вдруг начинает конвульсивно шевелиться. Она судорожно поднимается и падает, разбрызгивая кровь вокруг. Пальцы тщетно скребут воздух, как лапки жука, упавшего на спину. Наконец, пальцы переворачиваются и, цепляясь за пол, вытягивают тело из кровати, подобно бледному необычайно сильному пауку. От влажного звука шуршания платья об окровавленный пол, Эмерик испытывает рвотный позыв, а голова идёт кругом, как после дня, проведённого на карусели. В темноте за окном нечто сверкает, подобно молниям, освещая жутким дрожащим светом ужасную картину.
Проводов всё больше. Бесконечный чёрные клубки. Внутри гнёзда птиц. Уродливых, мутировавших птиц.
Тело Рошель поднимается. Вначале, устойчивость, нарушая законы физики, обретают ноги. За ними подтягивается остальное туловище, волоча бьющиеся руки по окровавленному полу.
– Это сон… Это сон… – шепчет Эмерик, но к сожалению он не знает, что это правда. Страх не исчезает, а укрепляется, приобретая гнетущий оттенок сумасшествия, где никто не может понять тебя и помочь. Остаётся только кричать и рвать волосы на голове от абсурдности жизни, бессмысленности действия и бессилия человека. Одинокие больные существа посреди безбрежности неизвестных миров – при таком раскладе быть чем–то всерьёз озабоченным – просто смешно. Но если не быть озабоченным можно загрустить, заскучать. Действие – лекарство от депрессии. Главное не потерять себя в суете. Эти бессвязные мысли проносятся в голове Эмерика за доли секунды и исчезают.
Изгибаясь, как поломанная кукла, безголовое тело Рошель, наконец, выпрямляется. Лиловое платье украшает кровавый узор. Изувеченные руки нежно поднимают голову окружённую испорченным ореолом бирюзовых волос, и она оживает. Яркие зелёные глаза беспокойно бегают по сторонам, а губы беззвучно раскрываются. Руки держат голову перед телом на уровне живота, как редкий музейный экспонат. В груди Рошель, прямо по центру, зияет чёрная дыра. Оттуда слабыми редкими струйками брызжет какая–то тёмная жидкость. Жуткая карикатура на человека приближается к Эмерику. Ноги в ярко–синих балетных туфельках топают по крови и ковру. Горящие зелёные глаза жутким взглядом буравят Эмерика. Разорванные щёчки шевелятся, а синие губы шепчут: – Мне нужно моё сердце…
Язык Эмерика приклеивается к нёбу, он не может вымолвить ни слова, а Рошель тихо нараспев твердит: – Где моё сердце… Где моёёё сееердцеее…
Рошель всё ближе. Эмерик замечает, что она прихрамывает на левую ногу. Он видит, что бледная кожа на левой ноге прямо над туфелькой окровавлена сильнее чем на правой. И сама туфелька сидит на ступне плохо, она болтается, будто что–то заставило её увеличиться в размерах. Но интуиция подсказывает Эмерику, что скорее всего ступня уменьшилась. Неестественным образом. Неоспоримая уверенность говорит Эмерику, что там – внутри под синей туфелькой чего–то не хватает.
Только сейчас Эмерик осознаёт, что его правая рука сжимает какой–то странный тяжеловатый предмет. И, взглянув на него, он понимает, что это кусачки с белыми резиновыми насадками на ручки. Кусачки предназначены для разрезания металлической проволоки и даже гвоздей. Именно поэтому Эмерик не может понять, откуда на рабочих лезвиях инструмента эти засохшие багровые пятна, похожие на краску, но явно не являющиеся ею.
Эмерик не хочет держать кусачки. Он чувствует, что с ними связано какое–то неприятное, а возможно и ужасное, событие, которое он не может или не хочет вспоминать. Он пытается выбросить инструмент, но белая резина на ручках расплавилась, намертво приклеившись к коже. Попытка оторвать кусачки от ладони причиняет тошнотворную боль.
– Мне не избавиться от них, – в панике думает Эмерик. А Рошель продолжает петь: – Зачееем… Зачем? Зачееем…
– Мне нужно моё сердце, – говорит голова Рошель, а руки бросают её на ковёр:
– Сердце…
Освободившиеся руки скребут грудь Эмерика, разрывая рубашку, пачкая тело кровью.
– Я чувствую сееердце… – смеётся голова Рошель на полу, а руки проникают под кожу, ломают грудную клетку: – Оно моё!
Не помня себя от ужаса и боли, Эмерик издаёт неистовый крик, а измученное сознание проваливается в темноту.


Часть 2–ВТОРНИК

3–БЫЛО ПЯТЬ, ТЕПЕРЬ ОДИН

Щекочущее чувство падения возникает в животе Эмерика. Он просыпается. Улыбающееся лицо Рошель маячит перед глазами. Вспоминая сон, Эмерик в панике сбрасывает одеяло. Но всё в порядке. Грудная клетка не разорвана, а голова Рошель на предписанном месте. Парень немного успокаивается.
– Доброе утро, – Рошель стоит у кровати и потягивается. На ней всё то же фиолетовое платье.
– Который час? – Эмерик сонно протирает глаза. За окном ещё сумерки, и парню кажется, что он проспал от силы минуты две. Слабость обволакивает тело, а голова отказывается соображать.
– Уже почти семь, – Рошель падает на кровать рядом с Эмериком, подпирает голову рукой: – Хорошо, что ты проснулся, а то, я собиралась будить тебя минут через десять.
У Рошель усталый взгляд. Она не спала всю ночь, и Эмерик знает это.
– Опять звёзды мешали спать? – говорит он с улыбкой. Рошель кивает: – Да… Они прекрасны. Я готова вечно смотреть на них. Жизнь сразу кажется такой удивительной и загадочной.
– Это точно, – соглашается Эмерик. Рошель долго изучает брата умными зелёными глазами и, наконец, говорит: – Я знаю, что ты хочешь сказать. Мне следует по–больше отдыхать, а не бодрствовать ночами. Мне следует беречь себя. Но понимаешь… Я могу умереть в любой момент. Но не этого я боюсь. Больше всего на свете я люблю смотреть на звёзды. И если смерть вдруг решит забрать меня, то пусть в это время я буду заниматься тем, что люблю. Понимаешь? Только ради этого я и проживаю день, чтобы ночью опять увидеть звёзды…
– Откуда в такой маленькой головке столько умных мыслей? – Эмерик, притворно нахмурившись, изучает голову Рошель со всех сторон, а она смеётся.
– Тихо, – шепчет Эмерик: – Родителей разбудишь. Рошель ладошками закрывает рот, но продолжает давиться от хохота.
Шестерёнки крутятся в голове. Мысли по конвейеру вытекают через уши.
Эмерик поднимается с кровати. Рука выдвигает ящик стола. Он освобождает две капсулы из упаковки. Одна для него, одна для Рошель. Он бросает лекарство сестре, но она не принимает его, пока Эмерик не выпивает своё.
Рошель растягивается на кровати и смотрит в потолок. Эмерик выглядывает из окна. Лёгкий серебристый свет начинает неуверенно разгонять мрак. День будет пасмурным. Эмерик замечает, что мир за окном изменился, причём так, что кажется, что парень проспал, как минимум пару месяцев. Грязные лужи, гнилые жёлтые листья, чёрные мрачные ветви деревьев – всё исчезло под равномерным белым покровом. На улице царствует снег, неизвестно откуда взявшийся. Хрупкий осенний снег, которому суждено превратиться в грязную слякоть через несколько часов. Он выпал, чтобы растаять, но не это важно. Главное то, что за время существования, он украшает мир. И каким бы бессмысленным не казалось существование снега, Эмерик понимает, что снег оказался именно там, где должен быть. Он есть и этим всё сказано. Он не обязан приносить пользу или вообще что–либо делать. Но Эмерик чувствует, что одним существованием снег изменит многое. Потому что он такой, какой есть. Он снег, и он гордится этим. Он не притворяется дождём.
Эмерик замечает мальчика в оранжевом пуховике и красной вязаной шапке с помпоном. Он голыми руками играет со снегом. Кидает снежки, пытается скатать огромный ком, наполовину состоящий из грязи и листьев. На вид мальчику примерно столько же лет, что и Рошель. Яркая одежда мальчика, как плевок в лицо окружающей серости и мрачности (которая, впрочем, благодаря снегу стала не гнетущей и мёртвой, а скорее одинокой и спокойной). Это как разница между разлагающимся расчленённым трупом, валяющемся на обочине дороги, и белым мраморным надгробием на холме в окружении тумана.
– В это время он должен спать дома или собираться в школу, а не гулять на улице, – думает Эмерик, а мальчик несколько секунд смотрит на бледный скелетообразный силуэт за окном третьего этажа и после возобновляет прерванное занятие. Хлопья снега, покрывающие разноцветные перекладины детской площадки начинают таять. Скоро будет туман.
Эмерика бросает в дрожь от вида погоды. Он смотрит на Рошель. Она похожа на осенний снег. Мы все, как снег.
Картонная коробка в углу. Среди торчащих запчастей игрушек Эмерик замечает кое–что, от чего кажется, что волосы на голове шевелятся.
– Это невозможно, – шепчет Эмерик банальную фразу, а Рошель продолжает разглядывать потолок пустыми глазами. Может она задумалась, а может умерла.
Теряя связь с реальностью, Эмерик приближается к коробке. Оттуда торчат разнообразные лапы и головы. Словно вспышки молнии взрываются в голове Эмерика, превращая тускло освещённую комнату в абсолютно чёрную, а детали игрушек в кучу истерзанных человеческих конечностей. Что–то белое, напоминающее обглоданную человеческую кость, высовываются из общей массы. Эмерик минует шкаф, смутная безумная надежда на то, что это всё–таки кость не покидает парня, но в глубине души он понимает – это не так. Чувствуя почти физическую боль, рука хватает торчащую бледную неизвестность и вытягивает её наружу. Сознание заволакивают назойливые чёрные точки, напоминающие рой мух, вьющихся над трупом. Это кусачки, и Эмерик сжимает белую резиновую ручку в дрожащем кулаке, разглядывая красные следы на коротких острых лезвиях.
Эмерик смотрит на Рошель, она уже не разглядывает потолок. Зелёные глаза с ужасом взирают на брата. Взгляд же Эмерика становится безумным. Дикое сочетание сумасшедшего веселья и всепоглощающего отчаянья.
– Клик! Чик! Сникт! – клацают кусачки. Рот Эмерика перекошен злорадной ухмылкой. Вид ноги Рошель вызывает в памяти безумные обрывки бессмысленных фраз: – Было пять, теперь один…Было пять, теперь один… Нет… Не умрёт… Не умрёт… Она будет жить…
Деревья прорастают сквозь стены. Вместо листьев на ветвях трепещущие крылья птиц.
– Не надо, – шепчет Рошель: – Не делай мне больно…
Кусачки падают на пол.
– Я никогда не… – заикается Эмерик.
– Сынок, нам пора… – раздаётся где–то сзади, и Эмерик чуть не падает в обморок. Отец заглядывает в комнату. Он переводит беспокойный взгляд с Эмерика на Рошель. Она лежит на боку, повернувшись к стене.
– Наверное, притворяется спящей, чтобы не разговаривать с отцом, – думает Эмерик.
– Я думал, ты ещё спишь, – говорит отец: – Собирайся, я провожу тебя до школы.
– Это что шутка? – Эмерик задирает брови, прекрасно понимая, что отец серьёзен, как никогда.
– Я просто хочу поговорить с тобой, пожалуйста, не делай из этого трагедию, – произносит отец, и голова в очках исчезает за дверью. Эмерик слышит удаляющиеся шаги. Но не предстоящий разговор с отцом беспокоит парня, а Рошель. Он вспоминает искренний испуг в глазах сестрёнки. Взгляд скользит по кусачкам, валяющимся на полу.
– Кровь… На них кровь… Только вот чья? – размышляет Эмерик, а Рошель вновь испуганно смотрит на него с кровати. Она уже не притворяется спящей.
– Мне нужно моё сердце, – шепчет она. Запах гнили покрывает всё. Мир погружается в темноту.
Провал памяти. Это похоже на сон, только быстрее.


4–ТОМ

Эмерик обнаруживает себя на улице. Он переступает с ноги на ногу. Капюшон длинной чёрной куртки, надетый на голову, защищает от ветра. Мокрый снег хрустит где–то внизу. Эмерик стоит у подъезда, разглядывая мрачные цвета окружающей действительности. Бурые ржавые, облезлые болотные балконы. Переплетение влажных труб отопления. Серые высотки и арки. Антенны, спутниковые тарелки и редкие птицы.
Куда попадает снег? Он тает, превращаясь в пар, а затем вновь выпадает в виде осадков. Мало кто знает, что это правило справедливо не только для воды. Вечный круговорот. Ничто никуда не исчезает, меняется лишь форма. Здания, деревья, трупы – всё распадается, но не исчезает. И что–то возникает вновь. Конвульсирующий мир изрыгнёт очередное творение. Зачем? Просто проверка возможностей, познание себя.
Эмерик не помнит, как он завтракал, одевался, умывался. Он помнит, что отец просил подождать, пока он соберётся, и Эмерик решил сделать это на улице. Немного подышать свежим сырым воздухом, прочистить мозги, взбудоражить восприятие. Испуганные глаза Рошель возникают в памяти. Она действительно боялась. Эмерик не причинит вреда Рошель. Он в этом абсолютно уверен. Напротив, он сделает всё, чтобы она продолжала жить. Она должна быть рядом, иначе…
– Что иначе? – думает Эмерик, а в голове возникает мерзкий мурлыкающий голос:
– Иначе я приду за тобой…
Слепой глаз, грязная шерсть, пищащие личинки. Это кошмар из прошлого, он не реален. Но когда наступает тьма, Эмерик уже не так в этом уверен. Он вспоминает жуткие бессонные ночи, до появления спасительного лучика света по имени Рошель. Она спасла его. Она спасёт его.
– Она слабеет, – шепчет гнилой голос в голове, и к сожалению это правда. Эмерик знает это. Рошель знает это. Родители… Да все знают. Рошель скоро умрёт.
– Я не отпущу тебя Рошель, не отпущу, – шепчет Эмерик и слегка хихикает: – Я спасу тебя.
Погружённый в размышления Эмерик не слышит хруста шагов рядом, как не слышит и унылое завывание ветра, и утренний шум просыпающегося города. Только внезапная яркость, режущая глаза, заставляет очнуться. Это тот самый мальчик в оранжевой куртке. Он стоит в двух метрах от Эмерика и с интересом разглядывает парня в капюшоне. Эмерик замечает, что мальчик успел построить уродливое подобие снеговика из двух грязных шаров снега рядом с качелями и даже вставил по бокам две палочки (которые должны напоминать руки, а похожи на расплавленные кислотой крылья птицы). В голове снеговика торчат два тёмных камешка, предположительно обозначающие глаза, но больше напоминающие пулевые отверстия в голове маньяка–убийцы, казнённого в собственной камере. Из левой ноздри мальчика стремится ко рту мерзкая жидкая сопля, но ему это не мешает улыбаться.
– Похоже, у парня не все дома, – решает Эмерик, а мальчик шмыгает носом. Сопля немного поднимается, а потом вновь ползёт в рот.
– Меня зовут Том, – говорит мальчик почти нормальным голосом: – А тебя как?
– Эмерик.
– Как?
– Эмерик.
– Еретик?
– Эмерик…
– Умирак?
– Эмерик!
– Что?
– Не важно…
Мальчик смеётся. А Эмерик не может понять притворялся Том тупым или нет.
Музыка разрывает людей на части. А конечности продолжают танцевать.
– Ты живёшь на третьем этаже, – мальчик не спрашивает, он утверждает: – Я тебя раньше не видел.
– А ты и не мог видеть, – думает Эмерик, а сам неопределённо пожимает плечами и отворачивается. Сопляк прав. Эмерик, Рошель и родители действительно недавно сюда переехали. Буквально неделю назад. Они прибыли из Майнтауна в Энгельгарт. Город запутанных улочек, лабиринтов домов, изрисованных вандалами стен и злых взглядов. Город, в котором оживают самые дичайшие кошмары, а абсурдные логически невозможные ситуации случаются на каждом шагу. Официальная причина переезда – более выгодная (в денежном плане) работа для отца, но на самом деле, они бежали. Спасались от жутких воспоминаний и неотрывно преследующего чувства тщетности, от которого опускаются руки, и закатываются глаза в пароксизме депрессивной апатии. Отец считал, что смена обстановки пойдёт им на пользу. Но глядя на удручающий пейзаж, вызывающий чувство покинутости и заброшенности, Эмерик думает, что возможно папа ошибался. Хотя в чём–то Эмерик с ним согласен. Им всем необходимо отдохнуть и переосмыслить жизнь после того как…
– Как её зовут? – голос Тома заставляет Эмерика дернуться.
– Как зовут кого? – Эмерик недовольно складывает руки на груди.
– Ну, ту девочку… – мальчик дёргает соплёй: – Я видел её в твоём окне. Эмерик резко оглядывается. И на секунду кажется, что за тёмным окном на третьем этаже мелькают две горящие зелёные точки, окружённые бирюзовым пламенем. Это похоже на Рошель, но она должна оставаться там, где Эмерик её оставил. Она должна спать. Иначе быть не может. Хотя от Рошель можно всё ожидать.
Игра воображения. Это похоже на жизнь, только интересней.
Эмерик вновь смотрит на мальчика, а сопляк не отводит взгляд от окна.
– Она помахала мне рукой, – улыбается мальчик, на лице тупое отрешённое выражение счастья. Он взирает на Эмерика и натыкается на недоверчивый взгляд, как глазное яблоко на ржавый гвоздь.
– Я здесь с шести утра, – объясняет мальчик почти адекватным голосом: – Я вообще рано встаю. Я увидел снег и… Я рано встаю…
Эмерик верит мальчику, не видя причин, по которым он может лгать. Он допускает, что Рошель могла помахать ему из окна. Несмотря на заботу и внимание, которым Эмерик её окружил, ей порой бывает одиноко, хоть она и не говорит об этом. Эмерик вполне допускает возможность присутствия этого мальчика на улице в шесть утра. Во–первых: сопляк по всей видимости далёк от психического здоровья так же, как безногий от мирового рекорда по бегу. Во–вторых: Эмерик видел мать этого мальчика. Он как раз поднимался по лестнице на днях, когда сопляк с мамашей выходили из квартиры. Запах спирта, донесшийся из–за на секунду приоткрытой обшарпанной двери, заставил еду в желудке Эмерика жалобно проситься наружу. Эмерик не знает, есть ли у мальчика отец, но синий кровоподтёк под глазом на опухшем лице мамаши свидетельствует скорее о положительном ответе. Всё ясно. Родители алкоголики, расслабляющиеся в пьянящем экстазе, и их умственно отсталый сын, который решает поиграть с первым снегом в шесть утра и осуществляет задуманное, благодаря отсутствию родительского контроля. Ничего удивительного.
Эмерик думает о первом человеке. Кем же он был? Кто первый открыл глаза и осознал существование себя и мира вокруг? Кто начал капаться в причинах и следствиях? Кто начал искать смысл?
Внезапно, Эмерику на ум приходит идея. Она такая удивительная и гениальная, что ему хочется смеяться, но он сдерживается, заменяя хохот неуверенной улыбкой.
– Хочешь, я тебя познакомлю с ней? – спрашивает Эмерик. Беспокойное непонимающее лицо мальчика вновь начинает сиять от счастья.
– Я… Меня… Познакомить… Хочу... – заикается мальчик, а неуловимая сопля наконец достигает рта. Эмерика внутри передёргивает от отвращения, но он не подаёт вида.
Рошель нужны друзья.
– Возможно, она и не захочет общаться с этим сопляком, но попытка – не пытка, – думает Эмерик. Он шарит по карманам чёрной куртки, пытаясь найти то, о чём сейчас вспомнил. Рука натыкается на картонную коробочку, и Эмерик улыбается.
– Ты правда хочешь познакомиться с ней? Она моя сестра и… Она немного больна, она… Это не станет проблемой? – Эмерик слегка нервничает, доверительно хватая мальчика за плечи. Мальчик качает головой, говоря, что проблем для него в принципе не существует.
– Она очень красивая, – вдруг заявляет он: – Её волосы…
– Да, да волосы, – Эмерик оглядывается по сторонам: – Она больна, понимаешь, и не может выходить на улицу днём.
– А когда может? – Том хмурится.
– Ночью Том, ночью, – улыбается Эмерик, сам не зная чему:  – Ты же можешь выйти на улицу ночью ради неё?
– Я рано встаю, – тупо говорит Том: – Я хочу поиграть.
– Да Том, поиграть, – говорит Эмерик, начиная дрожать: – Волосы, вспомни о волосах.
– Они красивые, – мычит Том и смотрит наверх в пустынное тёмное окно третьего этажа, а Эмерик, неизвестно почему, боится сделать то же самое. Перед глазами плывёт что–то красное.
Онанедевочкаонанененедевочкаонанепростодевочка.
– Это кровь, – думает он: – Её кровь…
– Выходи сегодня сюда после полуночи, я скажу ей о тебе, и она придёт, – говорит Эмерик, стараясь взять себя в руки. Он не знает, зачем это всё затевает, но уже не может остановиться.
– Мама не разрешает мне гулять ночью, – мямлит Том, а Эмерик отпускает руки мальчика: – Так ты не хочешь? Так бы сразу и сказал, я передам ей, что ты не хочешь.
– Нет, нет! – кричит Том слишком громко, заставляя Эмерика нервно оглядеться вокруг: – Я хочу… Хочу… Но мама…
– Том, Том, Том, – Эмерик вновь улыбается: – Но ты ведь как–то вышел сегодня ночью? Том кивает: – Мама и папа, они… Крепко спят…
– Они что–то пьют Том, не правда ли, какую–то жидкость, после которой начинают шататься и странно разговаривать? – Эмерик переходит на шёпот и приближается к Тому.
– Они становятся злыми, они мне не нравятся, поэтому я ушёл, – говорит Том, нахмурившись и сжав кулаки.
– Но они ведь не помешают встретиться с ней? – Эмерик вопросительно поднимает брови.
– Они злые, – повторяет Том: – Они делают мне бо…
– Знаю, знаю, – прерывает Эмерик: – Они больны своей злобой, но к счастью у меня есть лекарство для них Том. Они ещё могут спастись. Ты ведь этого хочешь?
Том отчаянно кивает, а Эмерик достаёт из кармана белую коробочку. Рука извлекает пластинку с белыми таблетками. Он протягивает её Тому.
– Добавь это лекарство в жидкость, что делает их злыми, и они излечатся. Они отпустят тебя гулять, – Эмерик натянуто улыбается. Глаза безумно таращатся: – У тебя дома же остались бутылки с этой жидкостью? А Том? Тебе надо проследить, чтобы они выпили эту дрянь вместе с лекарством. Справишься?
Том недоверчиво глазеет на таблетки.
– Мама не разрешает брать что–то у незнакомого, – мычит Том, а Эмерик начинает раздражаться.
– Но ты ведь меня знаешь, – говорит он: – Как меня зовут?
– Ерептиц? – делает попытку Том.
– Правильно! – Эмерик хлопает мальчика по плечу и вкладывает в руку таблетки:
– Я думаю тебе пора домой Том, сделай всё, как я сказал, пока твои родители не проснулись, и ты увидишься с ней.
Том смеётся: – Я их вылечу, и они будут добрыми. Том забегает в подъезд, чуть не столкнувшись с отцом Эмерика. Отец удивлённо смотрит вслед хохочущему мальчику, а Эмерик ногой сшибает голову уродливому снеговику. Борясь с чувством панического страха, он смотрит в окна своей комнаты и замечает Рошель. Она стоит перед окном, зелёные глаза горят, как два тоннеля в неизведанное, а рот растягивает улыбка. Она будто знает о разговоре Эмерика с Томом. Она радуется тому, что скоро у неё может появиться друг.
По спине Эмерика бежит холодок. Внезапно, он понимает, что боится Рошель, несмотря на то, что она помогает ему избавиться от кошмаров, связанных с мёртвым котом. Он начинает думать, что она способна на это, потому что сама является воплощением ужаса, хоть ещё и не до конца понятно, в чём именно он заключается. Он абсолютно уверен, что раньше Рошель спасала его исключительно силами света, но с некоторых пор всё изменилось. Она стала слишком часто говорить о смерти, и эти её ночные бдения. Иногда Эмерику кажется, что она вообще не спит. Эмерик задаётся вопросом, что она всё это время делает? Неужели просто смотрит на звёзды? В одном он не сомневается; ответ на многие вопросы кроется в этих жутких окровавленных кусачках с белыми ручками в картонной коробке, с обломками игрушек.
– Что там? – спрашивает отец, замечая остекленевший взгляд сына.
– Да ничего, – отвечает тот, отводя глаза. И когда отец из любопытства решает осмотреть мрачные провалы окон дома, то ничего за ними не видит.


5–НЕМНОГОСЛОВНАЯ ПОЕЗДКА

Эмерик с отцом едут в трамвае. Каким–то чудом им удаётся сесть рядом друг с другом. Эмерик смотрит в окно, а отец сквозь прямоугольные очки внимательно изучает руки. Серые здания с яркими вывесками окружают трамвай со всех сторон. Благоустроенные клетки для людского скота. Все эти мнимые атрибуты превосходства и успеха, созданные лишь для того, чтобы люди не искали выход из этого зоопарка. А тех, кто сбежал, возвращают обратно, если не удаётся – усыпляют. Никому не нужны свободные звери. Они могут быть опасны. Само их существование, их счастливый вид, ставит под сомнение систему, основанную на псевдо достижениях. Это как маленький кусочек мяса, который дрессировщик бросает тигру, чтобы он забыл, как над ним издевались, забыл, что ему предназначено большее, чтобы он смирился с клеткой и даже делал вид, что ему в ней комфортно. С рождения скованные общественным мнением, законами, традициями, менталитетом, мы брошены в темницы, из которых практически невозможно выбраться. Эмерика это раздражает, точнее злит, а ещё точнее вызывает тошноту.
Лошадь тащит повозку. На повозке коровы. Они подгоняют лошадь плётками, зажатыми в копытах.
Эмерик боится, что, в конце концов, он смирится и, как многие до него, примет правила игры. Он превратится в вечно лгущего лицемера, улыбающегося людям лишь для того, чтобы потом больнее ударить. Он будет навязывать этот образ жизни окружающим и детям, чтобы не чувствовать себя безнадёжно одиноким больным уродом. Любой алкоголик будет чувствовать себя лучше, выпивая в компании. Ведь это позволяет ему чувствовать себя нормальным. Он уже не зависимый, нет. Он такой же, как все, так что можно успокоиться. Всё хорошо. Он будет притворяться, что счастлив, живя именно так, чтобы оправдать нереализованные, забытые желания и мечты. Но это не самое страшное. Эмерика начинает колотить смертельная дрожь, когда он понимает, что не знает где и кем он хочет быть. Экзистенциальный ужас. Всё имеет смысл настолько, насколько люди придают этому смысл. Мир такой, каким люди делают его в мыслях, ты – то, во что веришь. Кто ты? Божественное создание, обезьяна, спустившаяся с дерева, биомасса или чья–то мысль? Всё возможно.
Мрачные мысли. Мрачные стальные небеса. Солнце не светит, но снег всё равно начинает таять. Туман скрывает мерзкие постройки, плоды бездушного больного разума, а Эмерик думает о справедливости и о случае. Он считает несправедливым то, что такая замечательная девочка, как Рошель вынуждена каждую секунду ожидать смерти. Люди рождаются больными и здоровыми, богатыми и бедными. Они рождаются в разных местах и в разное время. И нет тут ни радости, ни проклятия. Только слепой случай. Никакого контроля.
Эмерику противна сама мысль, что Рошель родилась больной из–за того, что какие–то бизнесмены и предприниматели ухудшили экологическое состояние окружающей среды ради откармливания жирных животов и псевдо гуманистических идей важности развития технического прогресса. Химические мутагены, матери алкоголички и отцы наркоманы. Ничего удивительного, что рождаются такие, как Том, и как Рошель. И Эмерику кажется, что это только начало.
Отец смотрит на Эмерика. Он открывает рот, собираясь что–то сказать, но передумывает. Снова изучает пальцы на руках, будто на них невидимыми чернилами начертаны ответы на важнейшие вопросы бытия.
Эмерику на ум приходит идеальный человек будущего по версии науки. Камеры, напоминающие гробы, заполняют огромные здания от земли до небес. Возьмём отдельную камеру. Видите, что там? Это сморщенное, голое, пускающее слюни существо. Это человек. Что? Спрашиваете, что это за трубка, протянута изо рта в анус. Она для питательной жидкости, циркулирующей по телу безотходного существа. Она даёт бессмертие. Формула взаимосвязи химических элементов, позволяющая жить вечно. Интересуетесь, почему внутрь черепа в жуткие дырки протянуты провода? Всё просто – к участку мозга, отвечающему за удовольствие, подаётся постоянный заряд электрического тока, как и к участку, отвечающему за чувства. Вечное удовольствие и удивительные галлюцинации. Разве не идеал? Правда такой человек ничего не создаст, но кому это сейчас надо.
– Ты ещё делаешь игрушки? – наконец прерывает молчание отец. Слышны тихие разговоры, пахнет сыростью и духами. За окном грязные переулки с мусорными баками и бездомными сменяются яркими витринами дорогих магазинов и кафе, а потом наоборот.
– Да, делаю иногда, – говорит Эмерик. Он врёт. После самой удачной последней игрушки, он забросил это дело. И теперь посвящает всё свободное время Рошель. Она важнее каких–то там игрушек. Тем более он чувствует вину за то, что она изменилась. Он помнит кусачки, кровь, сухое шуршание страниц жуткой белоснежной книги, к обложке и страницам которой не способно пристать ни одно пятнышко, и чувство тошнотворного страха. Он сделал что–то не так. Рошель изменилась. Ничего не вернуть. Раньше ей хватало общества брата, а теперь Рошель нужны друзья.
– Ей нечего терять, и она не остановится, – думает Эмерик, а капли конденсирующегося тумана на стёклах выглядят угрожающе.
Лязг колёс, гудки машин, разговоры о работе и спорте. От этих бессмысленных звуков мозг Эмерика начинает неметь, а сознание обволакивает вязкая тьма. Ему хочется закричать: – Зачем это всё? Но он молчит, а отец говорит: – Я рад, что ты занимаешься творчеством.
– Было пять, теперь один… – думает Эмерик.
– Что? – спрашивает он.
– Творчество, – отец тревожно взирает на сына: – Я рад, что ты занимаешься им.
– Да, да, – соглашается Эмерик: – Оно помогает мне глубже смотреть на мир. Отец неуверенно кивает, а Эмерик вспоминает, что это именно папа посоветовал ему продолжать заниматься игрушками. Не бросать единственное хобби. Трудно смотреть на то, как жизнь покидает любимого, родного человека. Отец, как психолог, предложил Эмерику направить внутреннюю боль в безопасное русло. Игрушки, действительно, в некоторой степени помогают Эмерику справиться с болезнью сестры. Радость, которую они несут, можно сказать дарует Рошель вторую жизнь. В особенности последняя игрушка, самая удачная, самая лучшая, самая живая.
Отец молчит, бросая на Эмерика быстрые взгляды. Он вновь что–то хочет сказать, но не решается. Он волнуется, что является редким занятием для психолога.
Выглядываешь в окно, а их в два раза больше. Выглядываешь ещё, а их больше в четыре раза. Не смотри больше. Пожалуйста.
– Рошель… – говорит отец, слова складываются в предложения с трудом: – Рошель, принимает лекарства?
– Конечно, – Эмерик удивлённо смотрит на отца: – Ты же сам говорил, что врач…
– Да я знаю… – отец смотрит в окно, избегая глаз Эмерика: – А ты… Ты вместе с ней принимаешь?
– Да, – Эмерик осторожно кивает, он подозревает, что у отца временное помутнение рассудка: – Сам знаешь, она без меня не пьёт таблетки.
– Знаю, просто я... Решил уточнить, – голос отца дрожит, он отводит взгляд и больше не заводит беседу, а Эмерик думает о таблетках, которые он дал Тому.
Эти таблетки также рекомендация отца. Снотворное. Отец сказал, что лекарство поможет, когда Эмерик поведал ему о проблемах со сном. Правда он забыл упомянуть о гнилом коте со слепыми глазами, который и является проблемой, лишающей сна, ввергающей в ужас. Писк личинок из темноты, запах смерти, блестящие белые глаза и скрежет сильных грязных когтей, напоминающих ржавые, но всё ещё острые, лезвия бритвы. Эмерику оставалось только дрожать под одеялом и ждать, ждать, ждать… Возможно, упомяни Эмерик кота, отец прописал бы ему лекарства посильнее. Но Эмерик почему–то абсолютно уверен, что таблетки не помогут. Потому что как бы этот кот не был похож на плод больной фантазии, на детскую психическую травму, порождённую случаем в парке – он настоящий. И от него нельзя избавиться с помощью каких–то там успокоительных. Он такой же настоящий, как чувство тоски, возникающее когда смотришь на серый мир через окно, залитое дождём, как спазматический ужас, заставляющий сердце тяжело биться, когда спускаешься в темноту подвала со спёртым склепным воздухом и стенами, изрисованными непонятными, но жуткими символами и надписями, как разрывающая мозг безысходность и отрешённость, когда умирает близкий человек.
Снотворное ввергало Эмерика в апатическое полузабытье, во время которого страх лишь увеличивался. Эмерик боялся, что мёртвое животное придёт, когда он будет спать и разорвёт горло жёлтыми серпообразными когтями. Тревожный страх близкий к панике заставлял Эмерика таращить глаза, борясь с действием таблеток. Так что вскоре, он бросил их принимать, оставив на всякий случай начатую пачку, а отцу сказал, что всё в порядке. Естественно тот не поверил, но говорить ничего не стал.
Лекарство не помогло Эмерику, возможно поможет Тому. Это приятно. Таблетки при употреблении вместе с алкоголем вызывают летальный исход. Хоть какой–то контроль в безумном хаосе. Взять на себя ответственность за чужие жизни и оборвать их. Зачем? На всё есть причины.
Рошель – причина. Рошель, её болезнь и одиночество. Может лекарство поможет Тому избавиться от злых родителей алкоголиков, если они конечно таковыми являются. Хотя Эмерику всё равно. Главное, чтобы никто не помешал Тому выйти на улицу ночью. Эмерик не боится, что Том расскажет полиции, которая явится расследовать смерть родителей слабоумного, кто на самом деле дал ему таблетки, превращающие злых родителей в добрых. Что–то подсказывает Эмерику, что Том просто–напросто не успеет это сделать. Рошель нужны друзья.
Эмерик окутан размышлениями, когда они с отцом выходят из трамвая. Он думает, когда они переходят дорогу в потоке людей с печальными лицами. Он мыслит, когда они идут через практически безлюдные переулки и заходят в парк. Обнажённые деревья с редкими остатками желтоватой прошлой жизни, покрыты утренним снегом. Эмерик не смотрит под деревья, пытаясь изгнать из воображения слепой взгляд и жуткие клыки.
Эмерик отрывается от мыслей, когда отец резко останавливается. Парень оглядывается, осознавая, что стоит возле ворот в заборе. Облупившаяся красная краска покрывает металлические прутья, напоминая обгоревшую кожу, покрытую язвами. За забором белое трёхэтажное массивное здание. Прямоугольная чёрная вывеска. Серебристые буквы на ней словно издают беззвучный крик, как утопленник под водой в последние секунды жизни – ШКОЛА №76.
– Ну, вот и пришли, – думает Эмерик.
– Пришли, – говорит отец, а Эмерик думает: – Да ладно! Взгляд отца метается из стороны в сторону, как стрелка взбесившихся часов. Губы папы подрагивают, а ноздри нервно расширяются, будто ему не хватает воздуха. Наконец, он смотрит на сына: – Мне так жаль, что Рошель… – говорит он, но Эмерик прерывает: – Не надо… Не надо говорить о ней, словно она умерла. Отец лихорадочно сжимает руки, из груди вырывается судорожный выдох, как остатки воздуха из лёгких трупа: – Я знаю, что тебе трудно в это поверить, но… Отец кашляет. Он несколько раз открывает рот, но тут же закрывает. Слова хотят вырваться из глотки, но он их не пускает. Он смотрит обеспокоенным взглядом в стальное небо, пальцы сжимаются и разжимаются.
– Было пять, теперь один… Было пять, теперь один… Было пять… – накатывает волнами фраза на ум Эмерика, но он не понимает почему. Он чувствует, как что–то оттягивает задний карман чёрных штанов, покрытых белым узором в виде решётки. Что–то неопределённой формы. Эмерик не хочет думать об этом предмете. Чёрная куртка надёжно прикрывает страшную штуковину от глаз окружающих, и он рад этому.
Вода капает из глаз. В следующий раз надо плотнее закрывать кран.
Порыв ветра разрезает воздух. С крыши школы в серое небо с криком поднимается стая тёмных птиц. Отец вздрагивает, оторванный от размышлений. Кажется, он принимает какое–то тяжёлое решение. Из трясущегося рта с трудом выползают слова: – Мы с мамой любим тебя и Рошель, чтобы ни случилось… Мы… Отец сжимает губы и отворачивается.
– Удачи в школе, Эмерик, – говорит он, поправляет очки и уходит, засунув руки в карманы синей куртки. Отец оглядывается, сделав несколько шагов.
– Эмерик, – зовёт он: – Следи за тем, чтобы Рошель принимала лекарства. Это очень важно.
– Хорошо, – отвечает Эмерик. Раздражение и злость уходят, ему жалко отца.
Эмерик долго смотрит ему вслед. Пока отец не исчезает за поворотом серого здания, с разноцветными надписями под окнами. Эмерик думает о том, что он заметил за стёклами прямоугольных очков. Этот холодный блеск, как отражение со дна колодца. Это слёзы отца. И Эмерик не может понять, что заставляет всегда спокойного человека пускать слезу посреди улицы. Он вспоминает случай, который рассказывал отец. Случай на работе. Это было ещё до рождения Эмерика. И повернись всё тогда иначе, Эмерика вообще не было бы на свете, как и Рошель. В тот день отец мог умереть.



6–КОРМУШКИ НА ДЕРЕВЬЯХ

Всё начиналось как обычный сеанс у психолога. Ничего особенного. Мужчина позвонил секретарше и записался на приём. Когда мужчина вошёл в кабинет, отец сразу обратил внимание на приятный деловой костюм и в целом ухоженный вид незнакомца. Выглядел он лет на тридцать пять, не больше. В руках он держал коричневый кейс. Когда отец предложил ему оставить его на тумбочке у двери, незнакомец вежливо отказался и так и улёгся на кушетку, обхватив кейс руками. Незнакомец был вообще очень культурен и обходителен. Это кстати и насторожило отца. Он, как никто другой, знал интересный факт. Под прекрасной обёрткой чаще всего скрывается самое ужасное безумие.
В воздухе повисло тягостное молчание, и незнакомец первый решил его нарушить: – Вы, наверное, задаётесь вопросом, почему я к вам пришёл?
– Да вы правы, – отец поудобнее устроился в мягком кожаном кресле, поправил очки, взял блокнот и ручку: – Расскажите, пожалуйста.
– Дело в том, – незнакомец заёрзал на кушетке: – Я очень несчастлив.
Далее незнакомец рассказал, что его жизнь напоминает сон. О том, как он прилежно учился и лез вверх по карьерной лестнице, сам не зная зачем. И теперь он запутался и не знает, как жить дальше. Он рассказал, что ему надоело притворяться, носить фальшивую улыбку и делать вид, будто он знает, что делает. Будто то, что он делает, имеет хоть какое–нибудь значение.
– Меня раздражают люди, – сказал незнакомец: – Мне кажется, что они чувствуют тоже, что и я… Они чувствуют, что живут неправильно… Они только притворяются «взрослыми» и всезнающими, а на самом деле не имеют ни малейшего представления о мире, в котором живут… Все их предположения на этот счёт напоминают фантазии самоуверенного ребёнка… И то, как они серьёзно к этому всему относятся, меня злит ещё больше… Неужели они не понимают, что всё это лишь игра… Они устраивают войны из–за мелочей, а потом говорят о светлом будущем для детей… Я знаю для чего им дети… Пушечное мясо, послушные рабы, бездумные батарейки системы…
Жму на кнопку, замертво падает девушка. Жму ещё – падает ребёнок. Клик, клик, клик! Почему ты ещё не падаешь? Не волнуйся, уже скоро.
– Депрессия, дереализация, мегаломания, деперсонализация, параноидный бред, мимикрия… – лились дождём чернил термины на блокнот отца, а незнакомец всё говорил и говорил.
– А ещё, я ненавижу женщин, – произнёс незнакомец. Отец много раз это слышал от клиентов, но тогда, почему–то, эти слова вызвали неприятный холодок по всему телу. Рука перестала делать пометки. Он понял, что парень на кушетке – настоящий псих и скорее всего он опасен. Отец не знал, что именно подсказало ему эту новость: опыт, интуиция или что–то гораздо большее и сильное. Он знал это и всё.
С этого момента он перестал продумывать варианты помощи клиенту, а стал готовить их для себя. Он понял, что может не выйти живым из кабинета. Взгляд отца то и дело возвращался к рабочему столу слева, на котором, поблёскивая серебристым светом, лежал ключ от кабинета. Отец знал, что должен взять его, но боялся пошевелиться. Он посмотрел на незнакомца, который продолжал рассуждать о жизни, и, наконец, понял, что его так напугало. Маленькая незначительная деталь, на которую он сразу не обратил внимания, но которая вгрызлась в подсознание, вызывая чувство скребущего сердце ужаса и панической тревоги. Кейс закрывался двумя блестящими замочками, расположенными по бокам от ручки. Из щели между ними сочилось нечто красное, капая на белую рубашку незнакомца.
Отец чувствовал, что пересёк точку невозврата. На миг ему показалось, что происходящее не более чем кошмарный сон, как и говорил незнакомец. Сознание стало покидать разум, но страх заставил его вернуться. Сердце отца заколотилось, а чувства обострились. Ему казалось, что он заперт здесь с этим сумасшедшим, в костюме, за миг до того, как произойдёт что–то крайне ужасное. Что–то такое, что нельзя изменить. Так чувствуют себя люди в падающем самолёте за метр от земли.
– Женщины кажутся мне грязными, – продолжал незнакомец: – Не то, чтобы я не пользовался у них успехом, но… Никогда не знаешь, что у них на уме… Что скрывается за их аппетитной внешностью и игривой улыбкой… Что им действительно нравится… Мои деньги? Моя внешность? Или настоящий я? Никогда им не доверял… Вы согласны со мной?
Незнакомец бросил на отца быстрый испытывающий взгляд, а тот нервно кивнул, стараясь сохранить ясный рассудок и лихорадочно думая:    – Его глаза… В них ничего нет… Они пусты, как у мертвеца… Почему я не заметил раньше? Отец вновь посмотрел на ключ от кабинета. Он был на расстоянии чуть больше вытянутой руки, но казалось, что он находится за бесконечностью световых лет.
– Наверное, это всё из–за родителей, – заговорил незнакомец, который отвернулся, удовлетворившись кивком отца: – Я помню это как сейчас, мне было шесть лет, когда я впервые услышал, как они занимаются любовью… Я спал в комнате через стену… Вернее, не совсем спал в ту ночь… Я сразу всё понял, и мне стало так противно, что… Не знаю… Мне хотелось умереть, лишь бы не слышать этого, лишь бы оказаться подальше оттуда, но я был жив, я засунул голову под подушку, и это не помогло… Тогда я заткнул уши пальцами, а на утро увидел, что они в крови… Понимаете? Я себе чуть голову не проткнул, чтобы не слышать… Так, что я думаю родители…
С трудом поборов сковывающий страх, отец всё–таки схватил ключ и с удовольствием зажал спасительный предмет в руке.
– Вы мне не верите? – незнакомец, внезапно сел на кушетке. Кейс он положил на колени, белая рубашка была покрыта кровью от воротничка до груди (сомнений по поводу того кровь ли эта красная жидкость или нет, у отца к тому времени не осталось).
– Почему же? – спросил отец, поглядывая на дверь и жалея, что путь к ней преграждает кушетка с психом.
– Не верите, – незнакомец сокрушённо закивал: – Спросите у моей мамы, она всё подтвердит.
– Мамы? – переспросил отец, просверливая дверь взглядом: – Она придёт с вами на следующий сеанс? На этот вопрос незнакомец ответил жутким смехом холодным, как кровь убийцы.
– Нет, нет, нет, – затараторил мужчина в костюме: – Она уже здесь…
Сказав это, незнакомец открыл кейс. Отец ожидал, что это произойдёт, но это не подготовило его к тому, что он увидел. Это напоминало кровавый суп с перемолотыми в мясорубке змеями, а над всем этим покоились ножницы для стрижки кустов, залитые запёкшейся кровью и что–то, покрытое кожей и редкими тёмными волосками, напоминающее то ли гротескный глаз, то ли странные губы. Ответ в разум отца пришёл в тандеме с рвотным спазмом в желудке. Это были женские половые органы. Незнакомец схватился за ножницы.
Фигурки людей, вырезанные из фотографий. Они везде, как марионетки на веревочках. Они живут.
Отец рассказывал, что не помнит, как выбежал из кабинета. Сознание вернулось тогда, когда он держал дверь, трясущуюся от удара секатора с другой стороны, и взмокшими от пота пальцами пытался вставить ключ в замочную скважину. Когда дверь, наконец, была заперта, отец без сил свалился на пол, а секретарша повторяла, как заведённая: – Что случилось? Что случилось…
Позже полиция установила, что женские органы из коричневого кейса действительно принадлежали матери незнакомца. Правосудие его так и не настигло. Прибывшие на место происшествия полицейские обнаружили в кабинете труп мужчины в костюме, с грубо перерезанными венами. Во рту у него торчала часть содержимого кейса.
Эмерик вспоминает эту историю, думая, что человека, пережившего такое, очень сложно вывести из душевного равновесия. И тем не менее, отец плакал. Он нервничал, руки тряслись, мысли с трудом складывались в слова.
Внезапно, как автокатастрофа, ответ приходит к Эмерику. Отец расстроен из–за Рошель. Она изменилась, и родители это знают. Точнее сказать – чувствуют. Эмерик тоже это понимает. Он не знает, означают ли эти изменения приближающуюся смерть или нечто иное. Она не такая, как раньше. Она другая. Она ужасна. Эмерик не догадывается почему. Пока нет. Или не хочет догадываться. На ум приходят только Белая книга, кровавые кусачки и таинственная коробка с деталями для игрушек. Рошель. Что она делает по ночам? Почему она не спит? И откуда этот запах? Сладкий, как яд, запах смерти. В одном Эмерик уверен точно – лекарства не помогают Рошель. И отец это знает. Наверное, поэтому он плачет. Возможно, ей помогло бы другое лечение. Операция. Пересадка сердца.
– Мне нужно моё сердце, – вспоминает Эмерик, а забор школы вдруг напоминает мрачную ограду старого кладбища. Эмерик хочет думать, что Рошель выздоровеет после операции, ему хочется думать, что выход есть, просто родители делают недостаточно. Но он прекрасно понимает, что всё это чистой воды самообман.
Лекарство или операция – всё это лишь оттянет неизбежное. Об этом неприятно думать, но Рошель всё равно бы умерла. В независимости от того, есть у неё ВПС или нет. Доктора могут продлить жизнь людям, но не заполнят её смыслом. Возможно, болезнь в некоторой степени помогает Рошель жить полной жизнью. Выздоровев, она скорее всего превратится в ипохондрика. Она будет так обеспокоена сохранением здоровья и безопасностью, что забудет радость жизни. Дни сольются для неё в серую скучную полосу рутины. Жизнь превратится в уродливое подобие комнаты с мягкими стенами. Да, там будет безопасно, но пропускать жизнь мимо – это ужасно. Наблюдать за ней из окна, с обочины дороги, сбежав в мир фантазий, пуская слюни в углу. Она перестанет смотреть на звёзды ночами напролёт, заботясь о сохранении спокойного сна. Она уже не будет той Рошель, которую знает Эмерик. Той независимой и свободной девочкой с бирюзовыми волосами, которая танцует с братом вечерами в темноте под тяжёлую музыку. Забыть обо всём и делать то, что хочешь – вот спасение от скуки. Но поступать так гораздо сложнее, зная (точнее предполагая) что будешь долго жить. Слишком много воображаемых последствий, сковывающих действия, запирающих мечты в клетку. Знать, что можешь умереть в любой момент – лучший подарок судьбы.
Мысли, как назойливые мухи над разлагающимся телом кота. Эмерик пытается отгородиться от них, отогнать, но это тяжело. Они жалят мозг. Мозг, который кажется больным и воспалённым. Мысли путаются, как провода наушников в кармане. Из этого возбуждённого клубка нервов выплывает наружу озарение, от которого не сбежать. И внутренний голос, почему–то напоминающий жуткое мяуканье мёртвого кота, кричит:
– Ты пытаешься спасти Рошель, чтобы забыть о пустоте собственной жизни! Тебе просто нужна благородная цель, оправдывающая твоё никчёмное существование!
Эмерик пытается спорить, но тщетно. Он знает, что это правда.
Мир вокруг вдруг кажется очень странным. Переплетения зданий, нависающих со всех сторон. Они давят, пытаются задушить, погребают. Погасшие белые шары фонарей на чёрных столбиках. Тротуары, покрытые кашей из снега и листьев. Промозглый воздух, несущий шум машин и крики ребят возле школы. Парни и девушки, девочки и мальчики. Они стоят возле крыльца небольшими группками, разговаривают и смеются. Над головой, как в замедленном видео, величественно проплывают громадины дирижаблей. Летательные конструкции слились бы с мрачным небом, если бы не красные огоньки, периодически мерцающие на их металлических корпусах. Сколько лет всему этому? Сколько ещё это будет продолжаться?
Мерцающий свет за окном. Они уже рядом.
И главное зачем? Некоторым вопросам суждено остаться без ответа. Эмерик чувствует, что за всей этой мнимой картиной реальности стоит нечто ещё. Большее или меньшее, не важно. Эмерик готов облазить каждый уголок этой планеты в поисках этого. Да что там планеты! Он готов исследовать все небесные тела во Вселенной и нечто за Вселенной, и что–то, находящееся за чем–то за Вселенной и так далее. Несмотря на то, что такие путешествия к сожалению пока невозможны. Эмерик уверен, что и там за границами вечности нет однозначных фундаментальных ответов. Всегда будет существовать что–то за пределами известного. Всегда будет существовать тайна, поражающая воображение бесконечным разнообразием проявлений. С другой стороны, чем бы занимались люди в абсолютно известном, понятном и однозначном мире? Тайна – это то, что придаёт жизни неповторимый вкус.
Эмерик не спешит идти на занятия раньше времени. Он решает прогуляться немного и идёт вдоль красных прутьев забора, разглядывая дома напротив. Первые этажи домов забиты яркими и не очень витринами магазинов. Между ними, как участники забавного представления снуют толпы чем–то обеспокоенных людей. Мрачные стены домов покрывают различные надписи и рисунки. Здесь есть всё: названия спортивных команд и музыкальных групп, лозунги, призывающие к здоровому и распутному образу жизни, обращения к политикам, ругательства, признания в любви, абстрактные, жестокие и весёлые рисунки. Разглядывая уличные художества, Эмерик с ужасом обнаруживает среди них два огромных жёлтых кошачьих глаза. Парень испуганно отводит взгляд от жутких вертикальных зрачков. Эмерик думает о людях, сделавших эти надписи. Они были одержимы идеей. Каждый своей. Безнадёжная попытка смертных существ оставить след.
– Вот бы и мне зажечься идеей, – думает Эмерик: – Наверняка это прекрасно чувствовать, что твоя жизнь положена на какое–то дело, в важности и значимости которого ты уверен на сто процентов. Но Эмерик не может почувствовать ничего подобного. Все идеи кажутся ему лишёнными смысла, пустыми, надуманными. Он не верить, что они настоящие. Он, как фитиль в ванне с ледяной водой. Он не может загореться.
Эмерик вновь вспоминает мужчину в костюме из рассказа отца. Со всевозрастающим ощущением панической тревоги, он понимает, что его теперешние мрачные мысли близки к рассуждениям того сумасшедшего.
– Интересно, где проходит эта грань, – думает Эмерик: – Между тем, когда ты просто недоволен жизнью и тем, когда начинаешь резать людей ножницами для кустов. Чувствовал ли он, когда переходил через черту, или всё случилось само собой. И самое главное – почувствую ли это я?
– Грань? Черта? – вдруг, визгливо раздаётся смех кота в голове Эмерика: – Ты лучше спроси, откуда кровь на тех кусачках! Не догадываешься? Тогда откуда ты знаешь, что ты уже не перешёл черту!
Жуткий смех кота пронзает мозг парня, и он бежит, не зная куда. Ноги скользят на мокром снегу. Перед глазами плещется кровь, а в памяти возникает чувство того, как он с силой сжимал кусачки. Сжимал в неистовом порыве страха и отчаянья. Сжимал с абсурдно повторяющейся мыслью: – Ты будешь жить! Ты будешь жить…
Вспышкой ярко–синего потустороннего пламени приходит следующее воспоминание. Это хруст. Он похож на звук ломающейся ветки, но отличается от него. Этот звук более живой, более мокрый.
Обезумев от приступа ужаса, Эмерик возвращается к воротам. Вдруг жуткие воспоминания и дикий смех мёртвого кота покидают разум. Он видит её. Это девочка. Развевающиеся пшеничного цвета волосы и красное пальто. Она смеётся и бежит, пересекая вымощенную дорожку от ворот к центральному входу в школу. Дорожка окружена зелёными насаждениями. И Эмерик замечает, что почти под каждой тёмной веткой, напоминающей руку человека, перекошенную судорогой предсмертной агонии, висят домики для птиц. Они вызывают немой восторг пёстростью и разнообразием. Это целый птичий город. От самых простейших и неказистых сооружений из фанеры и пустых канистр, до прекрасных произведений архитектуры. Кормушки раскачиваются от ветра.
Записывай, записывай, иначе забудешь. А если забудешь, всё повторится.
Эмерик, как заворожённый, наблюдает за этим зрелищем. От вида монотонно раскачивающихся и разнообразно вращающихся домиков, голова Эмерика ощущает себя мячом, летящим в пропасть. Окружающий шум глохнет, растворяется в безвременьи. Все вокруг исчезают, кроме девочки в красном пальто. Она продолжает смеяться и бежать. Только медленнее, будто под водой. В руке у неё зажат кусочек хлеба. Она собирается положить его в ближайший птичий домик. Добрая девочка. Она уже протягивает руку, когда сверкает вспышка подобно молнии. Голые чёрные деревья, раскинувшие зигзагообразные ветви, на фоне белого здания школы начинают напоминать вздувшиеся вены человека, поражённого некой страшной болезнью. Но не это самое жуткое. Птичьих домиков больше нет. Вместо них под ветвями висят…
– Игрушки? – думает Эмерик: – Это должны быть игрушки! Но это не они. Это мёртвые дети. Тоненькие шейки перетянуты неумолимыми петлями, несущими смерть. Бледные пальчики уже никогда не полистают страницы книг, а разверзнутые в немом крике рты, похожие на чёрную бездну ада, больше никогда не будут смеяться. Девочка в красном пальто останавливается возле коротко стриженого мальчика с бледно–синим лицом (так похожим на лицо Рошель) и выпученными глазами. В раскрытый рот, с висящим наружу лиловым языком, она помещает кусочек хлеба. На лице девочки улыбка. А Эмерику кажется, что он не сможет улыбаться, даже если кто–то подцепит крюками уголки рта и потянет в разные стороны.
Они появляются из неоткуда, напоминая отголоски кошмарного сна, когда ты думаешь, что уже проснулся, но ошибаешься. Сначала это лишь звук. Шелест крыльев, похожий на непрекращающийся звон бьющегося стекла. Этот звук разрывает воздух. Он заставляет извилины в мозгу болезненно выпрямиться, а затем вновь закручивает их в спираль. Спустя несколько мучительных мгновений возникают они. Птицы. Чёрные, как дно заброшенного колодца. Они выныривают из–за белоснежного здания школы, как бешеный дождь чёрных стрел из недр ада. Издавая мрачные пронзительные крики, похожие на безудержный плач ребёнка, крылатые создания пикируют на деревья. Они облепляют гротескное переплетение тёмных ветвей и мёртвых детей, висящих на них. Кажется, что сам воздух пропитан голодными воплями пернатых монстров. Всё пространство заполнено гомонящей и копошащейся чёрной массой. Они напоминают…
– … Личинок внутри кота, – озаряет Эмерика: – Только те были белые, а эти чёрные…
Бесконечность клацающих клювов и машущих, трепещущих крыльев. От этого кошмара начинает тошнить, а в голове поселяется пропеллер вертолёта. И когда кажется, что хуже быть не может – птицы начинают есть.
Трупы на верёвках слегка покачиваются, птицы облепляют их с головы до ног. Они напоминают пчёл переростков, толкающихся на улье. Слышится жадный хруст клювов, разрывающих плоть. Этот звук заставляет кровь в жилах Эмерика превратиться в ледяной поток. Одна единственная капля крови падает на землю с терзаемых тел. За ней следует вторая, третья и вот это уже кровавый дождь.
Эмерик видит, как одной девочке отрывают кусок кожи с головы вместе с тёмными волосами. Теперь там белеет овал черепной кости, который неистовые клювы тут же атакуют.
Тук, тук, тук… Тук!
Это похоже на то, как человек в панике барабанит в первую попавшуюся дверь, когда за ним кто–то гонится. Но Эмерик знает, что это смерть просится в голову бедной девочки. Жуткий треск, тошнотворный всплеск и восторженные крики птиц, возвещают о том, что старуха с косой достучалась.
Глаза другой девочки лопаются, как упавшие на пол сырые куриные яйца, под натиском обезумевших крылатых бестий, чьи глаза (блестящие чёрные шарики) сверкают, отражая нечеловеческую жестокость.
Мальчику с синим лицом, в чьём рту побывала рука девочки в красном пальто, выклёвывают хлеб прямо из ротовой полости, разбивая зубы в крошки. Эмерик наблюдает, как лиловый язык мальчика падает под дерево. Парень, почему–то, думает о закате солнца. Вокруг становится темнее. Хотя мрачные, похожие на густой дым серые облака и так почти не пропускают свет.
Чёрная, копошащаяся, карающая масса внезапно останавливается. Ветви, талый снег и листья – всё залито кровью. Страх костлявыми руками сжимает горло Эмерика, когда он понимает, что десятки яростных глаз птиц направлены на него.
– Они меня заметили! – думает Эмерик, стараясь унять дрожь в руках: – Они видят меня!
Эти глаза. Голодные глаза. Они жаждут смерти. Эмерик уверен в этом. Насытившись мертвечиной, птицы решают отведать свежей плоти. Его плоти. Эмерик не даёт пошевелиться ни одному мускулу. Он знает, стоит ему дернуться – всему конец. А птицы будто этого и ждут. Они замирают и выжидающе взирают на беззащитного парня. Окровавленные клювы, ужасная пародия на клоунские  носы, плотно сжаты. Абсолютная, гнетущая тишина. Окружающий воздух вибрирует от тревожного напряжения.
– Они всё равно нападут на меня, – приходит в голову Эмерика паническая мысль: – Даже если я не буду шевелиться… Они набросятся на меня… Я должен защищаться… Но как?
Эти плоды отравлены. Они разъедают изнутри.
Тяжесть в заднем кармане узких чёрных штанов с белой решёткой подсказывает Эмерику ответ. Он знает, что когда засунет руку в карман – пути назад не будет. Но этот факт не останавливает парня. Правая рука бросается за спину и сжимает две изогнутые соединённые вместе металлические палочки. Это рукоятки. Они шершавые на ощупь, и даже не глядя на них, Эмерик догадывается, что это кусачки. Он не помнит, как доставал их из коробки. Он не помнит, зачем. Но сейчас, это не имеет значения. Важно то, что прежде чем Эмерик занимает оборонительную позицию, угрожающе вскинув руку с кусачками; птицы с неистовым воплем одновременно взлетают. Они неестественно быстро устремляются к Эмерику.
– Ну, давайте… – кусачки дрожат в руке Эмерика: – Идите сюда…
Всё заполняет море чёрных шелестящих крыльев и красных клацающих клювов. Свет меркнет, поддаваясь беснующейся тьме, а Эмерик весь сжимается, ожидая атаки кривых острых когтей. Он думает о Рошель. О том, что она останется совсем одна.
– Прости меня сестрёнка, – тихо шепчет Эмерик.
Проходит несколько мучительно долгих мгновений. Ничего не происходит. Даже яростный шум птичьей армии сходит на нет. С гулко бьющимся сердцем Эмерик, с трудом превозмогая страх, решает открыть глаза.
Птицы висят. Не летят, не порхают, не падают. Висят. Они застыли в воздухе, за мгновение до того, как коснуться Эмерика. Несколько птиц застыли в неестественных позах буквально за несколько сантиметров до испуганного парня. Они будто вмёрзли в воздух, внезапно превратившийся в лёд. Даже кровь не капает из алых ртов. Только чёрные живые глаза продолжают источать холодную ненависть.
Жуткий крик разгоняет тишину. От неожиданности Эмерику кажется, что из ушей вот–вот брызнет кровь. Ему требуется всего лишь пара секунд, чтобы понять, что источник шума – не птицы. Это кричит девочка в красном пальто. Сквозь забор из чёрных неподвижных перьев и злых глаз он видит, как она взлетает в воздух, раскинув руки и вперив апатичный взгляд в серое небо. Серебристо–синий цвет, как лёгкий огромный платок, обволакивает тело девочки ярким вихрем, а после взрывается дождём ледяного огня. Это уже не девочка в красном пальто.
– Это Рошель, – в ужасе думает Эмерик. Он замечает, как соломенные волосы сменяются бирюзовыми, красное пальто – знакомым лиловым платьем, а бурые сапожки – ярко–синими балетками. Одна из которых тут же срывается с левой ноги девочки и, падая на землю, с глухим стуком задевает голову какого–то мёртвого мальчика. Покрытая запёкшейся кровью левая ступня предстаёт во всей красе. При взгляде на неё страх снежной лавиной накатывает на Эмерика. Но ступня слишком далеко, чтобы он понял, что вызывает этот бредовый ужас. Эмерик с силой сжимает кусачки, чувствуя, что сейчас задохнётся. Зелёные глаза Рошель горят неистовым огнём. Из груди девочки вырывается совсем не детский голос, он похож на смесь лая собаки, мурлыканья кота, рычания медведя и смеха гиены: – МНЕ НУЖНО МОЁ СЕРДЦЕ!
Воспоминания, как разорванные страницы книги, развеянные над океаном. Абсурдные, бессвязные обрывки прошлого. Никогда не знаешь, какой отрывок всплывёт.
Эмерик вспоминает Майнтаун. Старый город. Город из прошлого. Маленькое кладбище. Он бродит там по ночам, не в силах найти покоя, среди аккуратных прямоугольных памятников. В голове шевелятся одни и те же слова. Сахарный шёпот Рошель: – Обещай, что сделаешь это для меня Эмерик… Ты должен пообещать мне… И он обещал и сдержал слово. Только не уверен, поступил ли он правильно. Было пять, теперь один… Было пять, теперь один…
– Кристина… Кристина! Иди ко мне! – этот голос, сначала глухой и тихий, как из–под воды, сейчас становится громче. Этот голос реальный, он вырывает Эмерика из объятий пугающих иллюзий.
Раскинувшая руки Рошель, чёрные птицы, висящие на деревьях трупы – картина рассыпается, как разбитое стекло в окне заброшенного дома. Кормушки, школа, смех и гомон ребят, шум города. Мир заполняется звуками и красками. Эмерик обеспокоенно оглядывается по сторонам. Жизнь течёт своим чередом. Кажется, что никто и не заметил, что он секунду назад галлюцинировал.
Ощущая тошноту, он понимает, что кусачки не исчезли. Они настоящие. Эмерик опускает взгляд на острые лезвия, окроплённые каплями крови. Кусачки в фокусе, всё остальное размыто. Эмерик лихорадочно быстрыми движениями прячет кусачки в сумку. Желудок скручивает болезненный спазм. Может быть, это от вида жуткого инструмента, а возможно от того, что он ничего не ел с утра. Он вообще не помнит, что делал утром. Чёрная пустота от разговора с Рошель до встречи с тупицей Томом. Это беспокоит Эмерика. А самое главное, он не понимает, откуда берутся эти реалистичные видения. И это беспокоит Эмерика ещё больше. А точнее сказать, это пугает Эмерика до смерти.
Экраны, экраны вокруг. Они соединены вместе, даже швов не видно. Прекрасная иллюзия. Стоит протянуть руку, и кто–то отодвигает экран, чтобы нельзя было коснуться. Кто это делает?
Девочка в красном пальто весело скачет, удаляясь от низко висящей синей кормушки, куда она недавно положила кусочек хлеба. Никаких трупов детей, подвешенных на верёвки за шеи, разумеется не было и быть не могло. Но Эмерику всё ещё трудно поверит, что синий домик для птиц – это не потемневшее от удушья лицо мальчика.
– Кристина, что ты там делала? – говорит опрятно одетый парень, с растрёпанной гривой соломенных волос на голове и лучезарной улыбкой. Девочка в красном пальто со смехом бросается ему в объятья. И тут не надо быть гением, чтобы понять, что это брат и сестра. Их родство угадывается во внешности и поведении, а возможно Эмерик чувствует их связь. Такую же, как у него с Рошель. Они стоят посреди дорожки, ведущей к крыльцу школы. Вокруг них снуют мальчишки и девчонки. Брат с сестрой смеются. Эмерик представляет, как пространство вокруг Кристины и её брата заливает тёплый солнечный свет, а над ним самим сгущаются чёрные тучи, и накрапывает противный холодный дождь. Эмерик буквально чувствует их счастье и собственную отдалённость от него. Он видит, как тёплый свет, излучаемый блондинистой парочкой, плавно переходит в его чёрно–синюю тьму.
– Я кормила птичек, Рэнди! – смеётся Кристина, а Рэнди резкими движениями руки снизу вверх ерошит львиные волосы на затылке.
Кристина и Рэнди. Они те, кем могли бы стать Эмерик и его сестра, если бы не болезнь Рошель. Эмерик знает, что он и Рэнди одного и того же возраста, как Рошель и Кристина. Две пары сходств. Две пары противоположностей. День и ночь. Свет и тьма. Правда и ложь. Правое и левое. Без одного не может быть другого.
Эмерик разглядывает Кристину и Рэнди, позабыв о галлюцинациях и кусачках.
– Типичные экстраверты, – думает он: – Они улыбаются жизни, а она улыбается им в ответ. Они идут своим путём, смеясь. С лёгкостью заводят друзей, пользуются популярностью у противоположного пола, да и вообще у всех окружающих. Они без страха достигают целей, они уверены в себе, они… Эмерик думает, что для него разговаривать с людьми всё равно, что связать руки и ноги и упасть в бассейн с пираньями. От этой мысли хочется хохотать в голос, как сумасшедшему, но Эмерик сдерживается.
Он думает, что Рошель хотела бы подружиться с Кристиной. Возможно, они даже стали бы лучшими подругами, практически сёстрами. Глядя на Кристину, Эмерик верит, что она жизнерадостностью сумеет отогреть Рошель от холода смерти, отвлечёт её от мыслей о неизбежном конце.
Рошель нужны друзья. Они ей жизненно необходимы. Эмерик буквально видит, как бьётся горячее маленькое сердце Кристины под красным пальто, другой одеждой, кожей, грудной клеткой и прочим. Здоровое сердце счастливой девочки.
– Мне нужно моё сердце! – слова Рошель разрывают мозг, причиняют физическую боль. Мысли скатываются по тоннелю, стены которого смазаны кровью, на самое дно безумия, где уютно устроившись, дремлет коробка с игрушками. При этом он уверен, что это не всё. Далеко не всё…
Эмерик чувствует, что скоро коробка раскроет ещё более ужасные тайны. И он узнает, откуда этот тошнотворный запах, кровь на кусачках, и что означает простая, но от этого не менее зловещая фраза, постоянно всплывающая в памяти: – Было пять, теперь один…
Среди толп школьников Эмерик замечает парня, который не похож на остальных. Он гораздо старше, хоть и одет довольно растрёпанно. Зелёная мятая рубашка торчит из под короткой синей куртки. Широкие болотного цвета штаны почти касаются пяток старых пухлых кроссовок. Короткие торчащие волосы на голове непонятного цвета, рваная редкая щетина, напоминающая плесень. И самое главное – очки. Солнцезащитные. В конце октября.
Эмерик смотрит в серое небо. Он думает, что скорее сердце Рошель поправится само собой, чем выглянет солнце. Эмерик думает, что странно одетый парень с липкой улыбкой, расползшейся по лицу – невероятно общительный. Он постоянно здоровается с кем–то за руку. Вскоре Эмерик замечает, что после очередного рукопожатия у странного парня в руке возникает банкнота, а у того, кто с ним здоровается – маленький целлофановый  пакетик. Эмерик понимает, что дело тут вовсе не в общительности.
Посмеяться над забавным видом странного парня Эмерик не успевает. На пороге школы появляется охранник. Чёрная форма, седая голова и густые белые усы, плавно переходящие в тонкие бакенбарды.
– Эй ты! Забыл, как я предупреждал тебя, чтобы та здесь не появлялся!? – грозно басит охранник, а странный парень испуганно оборачивается, будто знает, что седовласый школьный страж обращается к нему: – Это уже не важно, потому что я вызываю полицию!
Эмерик едва замечает, как парень в тёмных очках преодолевает расстояние до ворот школы. Он подходит к Эмерику, бросая на парня быстрый оценивающий взгляд. Лицо, покрытое щетиной–плесенью, вновь расплывается в безобразной улыбке.
– Плохо выглядишь друг! – говорит странный парень, голос похож на кваканье: – Захочешь немного взбодриться, повеселиться, звони. Он протягивает Эмерику бумажный прямоугольник. Эмерик машинально берёт визитку. Прежде чем он успевает моргнуть, странный парень исчезает в тумане под мрачной аркой, окружённой рассыпающейся краской зданий.
Приятно гладить овечку, но когда она начинает разговаривать – становится страшно.
Эмерик рассматривает визитку. Она светлого цвета. Вверху имя (а может и кличка) – Доминик, ниже – телефонный номер – всё написано чёрным цветом. Ещё ниже абстрактно нарисованный человечек, парящий на ангельских крыльях над облаками. На лице человечка нет ничего кроме улыбки, над головой золотое кольцо нимба. В левой руке вместо щита – огромная таблетка, а в правой вместо копья – чудовищных размеров шприц. Тот странный парень – наркоторговец, это уже давно не секрет для Эмерика. Наркотики разрушают тело и душу. Они – это источник проблем, а не их решение. Эмерик знает это. Но сей факт не мешает ему насладиться остроумием создателя визитки. Суть её предназначения настолько явно и ярко выражена, что возникают мысли, что визитка подделка или просто шутка. Эмерик думает, что в этом что–то есть. Так люди прячутся у всех на виду. Так люди скрывают правду, рассказывая её во всеуслышание.
Эмерик размышляет, что Рошель, больная с рождения, отдала бы всё за здоровье, а некоторые сознательно убивают себя, принимая наркотики.
– Вряд ли мне нужны наркотики, чтобы развлечься, – говорит Эмерик сам себе, вспоминая недавнюю галлюцинацию. Мысли вызывают приступ веселья. И Эмерик громко смеётся, задрав голову к небу. Но этого никто не слышит. Из школы доносится дребезжащий звонок, звук множества ложек, молотящих по кастрюлям. Шумные толпы стекаются со всех концов школьного двора, поглощаемые тёмным проёмом здания.
На мгновение, Эмерику кажется, что желтоватые занавески на окнах – это жуткие глаза кота. Всё здание – огромная морда, а вход в школу на самом деле вход в гниющее нутро мёртвого животного. Какое–то время Эмерик иступлено наблюдает, как учебное здание пожирает учеников. Смех и весёлые разговоры превращаются в плач и стоны боли. Наконец, Эмерик остаётся совершенно один. Он медленно идёт по дорожке. Снег хрустит под ногами. Он думает о Белой книге, которую читает Рошель. В памяти возникает сухой шелест страниц, похожий на едва уловимый скрип двери посреди ночи, на ветер, завывающий в трубах, на скрежет деревьев за окном. Эмерик вспоминает, как держал в руках эту книгу, чувствовал мёртвую тяжесть тёмных знаний. Он читал отрывок, который ему перевела Рошель. Те слова привели его в неописуемый ужас, но в тоже время подарили надежду. Отчаянную, неприемлемую, мерзкую.
Эмерик кладёт визитку в карман. Он стоит перед школьными дверями.
– Кис, кис, кис… – смеётся он и уходит в темноту.


7–НОВЫЕ ЗНАКОМЫЕ, СТАРЫЕ МАНИИ

Эмерик решает не бродить по незнакомым коридорам, а сразу спросить, где его класс у кого–нибудь знающего. Он подходит к строгому седому охраннику, интересуясь про класс, о котором ему сказал отец. После переезда в Энгельгарт, он сразу стал подыскивать сыну школу неподалёку, чтобы тот не сильно отстал по учёбе. Через пару дней поиски отца завершились в школе №76, где он впоследствии уладил все дела с документами, необходимыми для поступления туда сына. Всё прошло на удивление гладко. И вот Эмерик здесь.
Охранник показывает Эмерику гардероб, где можно оставить верхнюю одежду. Снимая длинную чёрную куртку, Эмерик радуется, что переложил кусачки в сумку заранее. Он думает, что торчащий в штанах сзади инструмент, напоминающий стыдно даже говорить что, вызвал бы череду неловких вопросов от новоиспечённых одноклассников. И, наверняка, кровавые кусачки в кармане вновь прибывшего ученика оказали бы тревожащее действие на разум бдительного охранника. Эти мысли вызывают у Эмерика улыбку, но лицо защитника правопорядка остаётся словно высеченным из камня. Он говорит Эмерику, что ему необходимо подняться на третий этаж, свернуть в левое крыло и найти кабинет №319. Эмерик благодарит охранника за ценную информацию, а тот всем видом пытается показать, что он лишь выполняет прямые обязанности.
Поднимаясь по лестнице, Эмерик ощущает запах еды, исходящий из столовой. Он думает, что в прошлой школе аромат такой же. Этот запах может вызвать аппетит только после недельной голодовки, и поможет прочистить желудок при отравлении. Внутренняя отделка здания выполнена в сочетании различных оттенков жёлтого, оранжевого и красного. На стенах, вдоль лестничного пролёта, изображены огромные дети и подростки. Все с абсолютно счастливыми лицами отвечают у доски, сидят за партами, занимаются физическими упражнениями и так далее. Но сейчас в мёртвой звенящей тишине, которая знакома всем школам во время занятий, эти картины вызывают скорее грусть. Эмерик чувствует жалость к этим ребятам и к их мимолётной радости. Но с другой стороны, он понимает, что искренне смеяться можно только в настоящем, а если задумаешься о будущем – радость растеряется в неизвестности.
Лошадь и носорог висят, обмотанные паутиной на фоне кровавого заката. Огромные восемь лап и куча глаз, они уже приближаются.
Эмерик рассматривает блестящие кубки, расставленные в застеклённом шкафу у стены. Бесполезные символы никому ненужных побед. Поверхностные оправдания пустого существования. Грамоты, висящие на стене. Очередное подтверждение, что гордиться можно даже листком бумаги, с кем–то выдуманными символами на нём, главное, чтобы этой бумажке придала значение опредёлённая группа людей. Значимость которой подтверждается другими бумажками и бесконечной абсурдной убеждённостью людей в силе этих бумаг. Люди рождаются свободными, но обучение заставляет их поверить в ценность, связывающих их разум, условностей и предрассудков. Модели поведения. Схемы и копии, схемы и копии. Людей учат не мыслить, а скрывать свою истинную сущность, играть никчёмные роли в уродливом маскараде под названием современный мир. Это так грустно, что хочется смеяться.
Эмерик проходит через тёмный коридор. Окон здесь нет, и лампочки почему–то не горят. Только в щели дверных проёмов проникает слабый свет, прорезая пространство серебряными мечами, внутри которых плавает пыль.
Из туалета доносится запах испражнений и табака. Потёртая дверь и ржавый металлический овал вверху. На нём едва различимое число – 319. Эмерик не думает, что скажут одноклассники, увидев его винтажную одежду. Гладкий чёрный жилет, галстук и белая рубашка. Так уже никто не одевается. Он не думает, что скажет учитель, учитывая, что он опоздал на первое занятие в новой школе. Он думает о Рошель. О том, как она сидит на подоконнике, обхватив синенькими пальчиками бледные коленки. Она ждёт, когда вернётся брат. Возможно, она уже мертва. Остекленевшие глаза смотрят в окно. Они уже никогда не увидят звёзд. Но Эмерик знает, что она всё равно будет ждать. Живая или мёртвая. И никакой врождённый порок сердца её не остановит. Потому что она этого хочет. А желание Рошель – закон.
Эмерик слышит громкий голос девушки внутри класса. Раздумывать некогда. Он открывает дверь.
Смех, весёлье, шум бурных разговоров и возбуждённых голосов окатывает Эмерика неожиданной волной. Пёстрые компании учеников разбросаны по классу маленькими группками. Кто–то сидит на парте, кто–то внимательно слушает, скрестив руки на груди, кто–то яростно жестикулирует, кто–то просто улыбается царящей в классе атмосфере радости. Только одна девочка не участвует в общем балагане. Она читает книгу за последней партой. Белую, странную книгу. У Эмерика перехватывает дыхание, когда он узнаёт сверкающую, жуткую обложку. Девочка выглядывает из–за книги. Это Рошель. Только прекрасные изумрудные глаза девочки, теперь жёлтые и с вертикальными зрачками. Она улыбается, и Эмерик замечает во рту гнилые обломанные кошачьи клыки. Но стоит Эмерику моргнуть, как мерзкое видение пропадает. Девочка тает, словно облитая кислотой, растекается под партой и исчезает.
Класс продолжает копировать сумасшедший дом. Ничего удивительного, учителя ведь нет. Среди всех выделяется стройная девушка в обтягивающем чёрном платье с красно–фиолетовыми узорами в виде цветов и белым воротничком. Светлые волосы девушки зачёсаны на правую сторону. Прямые пряди касаются аппетитной груди и ниспадают на спину. Правая рука девушки, выброшенная вверх, сжимает какие–то красные бумажки, которые она периодически раздаёт одноклассникам.
– …Зажигательные танцы! Великолепная музыка! За крепкими напитками обращаться лично ко мне! Девушки – откровенные наряды приветствуются! Парни – не будьте неудачниками! Приходите все! Приз за лучший костюм и страшные розыгрыши! Только в эту субботу! Ночь окончание двух суток сплошного кошмара в нашей любимой школе! – кричит девушка, продолжая снабжать ребят листовками. Эмерик думает, что это всё из–за праздника.
По–другому и быть не может. Двое суток в конце октября, когда все желающие могут облачиться в костюмы монстров и побродить по городу, веселясь и разыгрывая друг друга. Двое суток, когда люди могут не притворяться и показать настоящих себя. Они превратятся в порождения тьмы и будут творить зло, делая вид, что всё это лишь часть их маскарадного образа или просто праздничная шутка. На самом деле они будут такими, какие они есть. Развратные, грязные, жаждущие крови монстры. Не все конечно. В каждом правиле есть исключения. Каждый из них будет думать, что только он один знает главную тайну. Надев маску чудовища, ты не начинаешь играть роль, а прекращаешь.
Постепенно окружающий шум сходит на нет, будто кто–то убавляет громкость. Ребята начинают замечать застрявшего в дверях Эмерика. Всё больше глаз приковывается к странному незваному гостю. В итоге класс окутывает гробовая тишина. Эмерик слышит быстрый прерывистый стук сердца. Все смотрят на него, а он разглядывает девушку с листовками. Она плохая девочка, но в неё нельзя не влюбиться. В её глазах загораются весёлые огоньки. Рассматривая Эмерика, она закусывает нижнюю губу. Едва заметно.
Клоуны на шариках спускаются с неба, как насекомые. Они спасут нас!
– А ну, все по местам! – раздаётся крик, словно из громкоговорителя. Эмерик чувствует, что ещё чуть–чуть и в ближайшее время ему не понадобился бы туалет. Обернувшись, он понимает, что это не громкоговоритель. Это учительница. Жёсткие, как проволока волосы, собраны в конский хвост. Стальные глаза блестят за очками, выражая суровую непреклонность. Чрезмерно опрятный вид подчёркивает педантичность.
– Кто вы юноша? – требует она ответа, а Эмерик слышит за спиной нервный шёпот и скрип стульев – ребята в панике рассаживаются по местам.
– Они уважают её, – мелькает в голове у Эмерика: – А может просто боятся.
Прежде чем парень успевает открыть рот, она догадывается, что он и есть тот самый новенький, о котором ей докладывали. Она оказывается преподавателем физики и по совместительству руководителем нового класса Эмерика. Очень быстро и сухо она представляет Эмерика классу, что не вызывает ни у кого бурных эмоций. Лишь один неуверенный смешок вырывается у кого–то. Когда Эмерик (исключительно ради интереса) ищет этого весельчака, то натыкается глазами на уже знакомое лицо.
Это Рэнди. Сверкая жемчужной улыбкой, он ведёт тихую беседу с красоткой – любительницей закусывать губы. Они сидят вместе за предпоследней партой в ряду возле окна, за которым, прорезая серость, виднеются трубы заводов, заброшенные ржавые цеха, с окнами без стёкол, и зеленоватые кирпичные заборы, увенчанные колючей проволокой. Глядя на Рэнди, Эмерик вспоминает Кристину. Вспоминая Кристину, он видит Рошель. Он вновь думает, как они похожи. Неплохо бы им подружиться. Рошель нужны друзья. Эмерик думает, что судьба свела их с Рэнди в одном классе, но познакомить Рошель с Кристиной должен он сам.
На вопрос преподавателя, не желает ли он что–нибудь рассказать ребятам о себе, Эмерик отвечает вежливым отказом. Учительница, едва скрывая облегчение, предлагает парню сесть туда, куда он захочет. Эмерик делает задумчивое лицо, хотя уже прекрасно знает, куда будет садиться. Через полминуты он уже сидит с девочкой, похожей на поросёнка, впихнутого в человеческую одежду. Ничего страшного, главное, что их парта находится прямо перед партой Рэнди. Однако, краснота на щеках новой соседки Эмерика, говорит, что она воспринимает выбор места Эмериком, как личный комплимент. И Эмерику даже становится жалко её. Немного. Совсем чуть–чуть.
Учительница объявляет, что так как времени до конца урока остаётся не так уж много, то вместо того, чтобы начать новую тему, они напишут небольшую самостоятельную работу. Стон недовольства проносится по классу, но учительница непреклонна. Эмерик делает вид, что тоже взбешён подобной несправедливостью, но на самом деле ему всё равно. В списке проблем Эмерика учёба никогда не значилась. К всеобщему удивлению преподавательница предлагает парню не выполнять контрольную работу, так как не знает, проходил ли он данный материал в прежней школе. Эмерик говорит, что справится, чем вызывает несколько неприятных взглядов на себя от одноклассников. Никто не любит умников.
Эмерик справляется с заданием быстрее всех, но продолжает делать вид, будто пишет. Он водит ручкой над листком. Когда это замечает девочка–поросёнок, глаза бедняжки тут же лезут на лоб. Он улыбается ей, и она, смутившись, отворачивается. Это хорошо. Эмерик не хочет привлекать внимания. Он ждёт.
– Ну, неужели, – думает он, когда чувствует спиной осторожные тычки чьими–то пальцами. Учительница за своим столом смотрит невидящим взглядом в окно, и Эмерик оборачивается. Разумеется это Рэнди и пожирательница губ. Они желают знать, не поможет ли им Эмерик выполнить контрольную. Такие, как они, никогда не выполняют задание сами, даже не пытаются, ссылаясь на то, что это бесполезно. На самом деле так они маскируют собственную лень. Но это не важно. Эмерику необходимо втереться в доверие к Рэнди, чтобы добраться до Кристины. Всё ради Рошель. Она должна жить и защищать Эмерика от мёртвого кота. И Кристина ей в этом поможет.
– Но как? – вопрошает голос рассудка в голове Эмерика, но ответа нет. Пока нет. Хотя Эмерик догадывается, где он есть. В Белой книге, в кусачках, в коробке с игрушками, в жутком тошнотворном запахе и в странном поведении Рошель. Он боится сестрёнки. Он боится того, что они могут сделать, боится того, что они уже сделали. Хотя, что ворошить прошлое. Несмотря на всё он любит Рошель, а она любит его. Они всё ещё живы. Оба – вот что главное.
Красные облака и синие листья. Зачем он идёт по воздуху?
Эмерик щёлкает задания сладкой парочки, как орешки, притворяясь, что испытывает чрезвычайные трудности. Рэнди с подружкой должны знать, что Эмерик делает им одолжение. Выждав некоторое время, Эмерик отдаёт решённые тесты их изначальным владельцам. Через пять минут строгая преподавательница собирает работы. Эмерик слышит сзади смех. Рука Рэнди хлопает по спине: – Спасибо дружище!
– Лёд тронулся, – думает Эмерик и улыбается в парту.
Во время перерыва Рэнди с красоткой подходят к Эмерику. Они знакомятся. Красотку зовут Изабель. Рэнди, смеясь, рассказывает, кто у них в классе крутой, а кто нет. Естественно сам Рэнди занимает верхнюю строчку в списке популярности. Эмерик пропускает слова мимо ушей. Изабель молчит, иногда опуская взгляд Эмерику на штаны. Рэнди рассказывает обо всём: о жизни, об увлечениях, об интересных случаях. Одна история сменяет другую. Эмерик думает, что это никогда не закончится. Он размышляет о том, что если бы он сел позади Рэнди, а не спереди, то тот наверняка мог бы списать тест, не спрашивая разрешения. Эмерик хвалит интуицию за проницательность. Пока всё идёт по плану. Рэнди должен знать, что он в долгу у Эмерика.
– А ты чем занимаешься? – спрашивает Рэнди, а Эмерик, радуясь смене темы, отвечает: – Я люблю шить игрушки и играть с сестрой.
– Правда? У меня тоже есть сестра! – подхватывается Рэнди.
– Да ладно? – саркастично думает Эмерик.
– Интересно. И как её зовут? – говорит он.
– Кристина, – улыбается Рэнди.
– Красивое имя, – Эмерик сталкивается взглядом с томными глазами Изабель и смотрит в окно. Он понимает, чего они ждут и говорит: – А мою сестру зовут Рошель.
– Кристине девять лет, – говорит  Рэнди.
– Рошель десять, – отвечает Эмерик, ему кажется, что число одиннадцать вместе с именем Рошель никогда не придётся произносить.
Изабель продолжает пялиться на штаны Эмерика, а он не понимает, что её так интересует. Может необычный узор, в виде белой решётки, а может... Изабель закусывает нижнюю губу. Теперь всё ясно.
– Нам следует познакомить их и… – начинает Рэнди, но Эмерик перебивает: – Она больна. У неё… Врождённый порок сердца. Он не знает, зачем это сказал, но продолжает: – У неё синие губы и такие же пятна по всему телу… Бирюзовые волосы, она всегда хотела такие, и я купил краску… Мы играем в прятки по вечерам, а иногда танцуем… Ещё я шью игрушки для неё…
Рэнди и Изабель выглядят расстроенными и подавленными. Разговор принимает не совсем нужный и приятный им оборот. Хотя Изабель выглядит заинтересованной и немного напуганной. Точно трудно сказать. Рэнди отчаянно оглядываясь, ищет нужные слова в окружающем пространстве. Он надеется, что кто–нибудь удосужился повесить на стену плакат: – «Десять самых популярных утешительных фраз» или «Как разговаривать с психом». Но таких плакатов нет, как ни печально. Даже Изабель поднимает взгляд от штанов Эмерика и пристально смотрит ему в глаза.
– Мне очень жаль… – наконец выдавливает Рэнди, а Изабель кивает. Эмерик думает, изменится ли представление Рэнди о жалости, если он достанет кусачки и отрежет Изабель нос и губы. Эмерик приходит в ужас от подобных мыслей, но это не самое страшное. По всей видимости Рэнди и Изабель действительно жалеют Рошель. Подобная реакция едва знакомых людей приводит Эмерика в ступор. Он ищет в их сочувствии наигранность и лицемерие, но не находит. Они не кривят душой.
– А отец сказал, чтобы Рошель сидела в комнате и не расстраивала своим видом маму, – думает Эмерик и вновь смотрит в окно: – Рошель, если ты ещё жива, дождись меня.
– Да всё в порядке, – говорит Эмерик, выдавливая улыбку: – Осознание неминуемости смерти позволяет ей отринуть несущественное и жить полной жизнью, насколько это возможно, конечно. И я стараюсь следовать её примеру, хотя это бывает и не так просто.
Изабель и Рэнди смущённо переглядываются. Для них жизнь – это вечный подъём вверх, прогресс тела и разума. Для них смерть – это сказка, которая случается с другими: с теми, кто не ходит в спортзал, не принимает лекарств, не моет руки после туалета, не посещает церковь, не становится богатым и знаменитым и так далее. В общем, смерть – для неудачников. Для Эмерика жизнь – это круг. Человек появляется в одной точке, и, двигаясь по окружности, в процессе жизни, он может чего–то достичь – развить тело, ум и прочее. Но приближаясь к началу, человек теряет всё, что накопил по пути. Жизнь забирает всё обратно и превращает человека в ничто к моменту достижения точки, из которой он появился. Богатый, бедный, знаменитый, безызвестный, успешный, неудачник, трудяга, лентяй – для смерти все равны. Все всё потеряют в любом случае. Так стоит ли гнаться за иллюзиями, если ты этого не хочешь, только ради того, чтобы окружающие не посчитали тебя ненормальным?  Стоит ли быть самым красивым, успешным, спортивным, богатым если тебе достаточно жизни простого человека?
Верёвки, как змеи ползают снаружи. Они стучат в окна, разбивают стёкла. Они утаскивают людей из домов и выбрасывают тела в небо. Назад они уже не падают.
Эмерик, как и все, не знает, что будет после смерти. Небытие, подобное тому, что было до рождения, или вечная жизнь души в многообразных и неоднозначных мирах, где между воображаемым и реальностью не существует границы. Для Эмерика смерть – это единственная правда. Смерть для него – первопричина всякого действия.
– Точно! – внезапно, озаряет Рэнди: – Я же видел там это объявление внизу на доске…
– В холле, – поясняет Изабель, закатив глаза.
– Да! В холле! – Рэнди прямо светится от радости: – Там что–то про помощь тяжело больным и частную медицину… Тебе стоит взглянуть.
– Ладно, ладно, – спешит согласиться Эмерик, хоть он и не уверен, что сдержит слово: – Я посмотрю.
Уроки пролетают на удивление быстро. Во время перерывов Эмерик продолжает разговаривать с Рэнди и Изабель, но уже на более отвлечённые темы. Никакой неизбежности смерти и поисков смысла существования. Хотя по большей части разговаривают они, а Эмерик молчит. Он улыбается и, кивая, произносит что–то вроде:
– Ага… Да ну? Да нет, не может быть! Это точно…
Он думает, как легко заводить приятелей. Достаточно не посылать их в направлении прямой кишки и немного послушать их бред. Но это не друзья, разумеется. Для дружбы необходимо полностью раскрыться, доверить человеку все самые сокровенные тайны и главное увидеть, что он делает для тебя в ответ то же самое. Эмерик понимает, что есть тайны, которые он не готов раскрыть Изабель и Рэнди. Эти страшные тайны являются секретом для всех. И Эмерик сомневается, хочет ли он сам узнать их. Узнать, зачем Рошель действительно нужны друзья, зачем он взял с собой кусачки, откуда в его комнате этот запах разложения, и что означают слова – было пять, теперь один? Но тем не менее Эмерик нехотя признаёт мысль, что ему было приятно поделиться с новыми знакомыми хотя бы одной тайной. Тайной болезни Рошель. Ещё более приятным оказывается искреннее сочувствие незнакомых ребят и совет по поводу объявления. Раскрыв тайну, Эмерик чувствует, как слегка очистился от её удушающей тяжести. Ощущение единения с людьми на мгновение дарит Эмерику тепло, которое он давно утратил. Тепло это – способность быть благодарным и сопереживать. Но Эмерик быстро и яростно отгоняет эти грёзы. Птицы, взлетающие между прямоугольниками сырых мрачных, будто заброшенных зданий, вызывают чувство неясной тревоги. Такое ощущение, что взлетев, они уже больше не приземлятся.
Рэнди распространяется о вечеринке, которая состоится в субботу. На неё раздавала приглашения Изабель. Хотя сами приглашения и не нужны, каждый желающий может прийти. Рэнди говорит, что и Кристина будет на вечеринке. Они оба облачатся в костюмы, правда он ещё не знает в какие именно. Рэнди ненадолго замолкает. Он облизывает губы, какие–то мысли не дают ему покоя. Вскоре он их озвучивает: – Ты тоже приходи и Рошель возьми с собой… Будет весело! От этих слов Эмерику на самом деле становится радостно. Он думает, что им, в отличие от Рэнди и Кристины, не придётся беспокоится по поводу костюмов. Эмерик сможет явиться в костюме смерти, просто надев длинную чёрную куртку с капюшоном. Ну, а Рошель… Она прилетит на бал в костюме живого трупа. Самое интересное, что ей для этого ничего делать не придётся. На секунду совесть Эмерика поднимает бунт по поводу сравнения сестры с монстром. Но Эмерик быстро затыкает назойливую правильность неопровержимым аргументом:
– Монстрам красота не чужда.
Он вспоминает глаза Рошель. Как в них появляется странный необъяснимый голод. Рошель захочет пойти на вечеринку, тут не может быть никаких сомнений. Она не постесняется и не испугается. Она не упустит возможность стремительно заканчивающейся жизни. Несмотря на всё, Эмерик не хочет, чтобы она шла. Хоть он и понимает, что неправильно лишать младшую сестрёнку мимолётной радости. Эмерик боится. И страх имеет неявный характер. Он похож, на чувство, которое возникает, когда смотришь на паучка, ползающего по запылённым игрушкам в заброшенном детском саду под тревожный и томительный аккомпанемент дождя, стучащего по металлическому карнизу. Это чувство, что всё проходит. Это предчувствие того, что прольётся много крови.
НЕНАВИСТЬ, НЕНАВИСТЬ, НЕНАВИСТЬ!!! Скрип зубов, кровавая каша во рту. Просто выплюнь это. ПРОСТО ВЫПЛЮНЬ ЭТО ВСЁ!
– Рошель вряд ли пойдёт, она в последнее время неважно себя чувствует, – говорит Эмерик, а Рэнди понимающе кивает. Самообманщик. Вокруг ребята весело укладывают учебники в сумки, смехом празднуя окончание занятий.
– А ещё я боюсь, что она кого–то убила, – вырывается у Эмерика то, о чём он собирался лишь подумать.
– Что? – в один голос вскрикивают Изабель и Рэнди.
– Ничего, – Эмерик хватает сумку и бросает через плечо отстранённую фразу: – До завтра. Он выходит из класса и не видит, как Изабель и Рэнди обмениваются многозначительными беспокойными взглядами.
Эмерик спускается в холл почти бегом, едва не сталкиваясь с учениками вокруг. Он находит объявление, которое упоминал Рэнди. Пропуская мимо глаз красочно расписанные преимущества частной медицины, Эмерик записывает адрес частной клиники на обратной стороне наркодилерской визитки Доминика. Спустя мгновение позади хлопает дверь школы, а Эмерик с радостью вдыхает прохладный осенний воздух. Впереди по мощеной дорожке к красным воротам направляется поток ребят, а пустые кормушки продолжают, скрипя, раскачиваться под чёрными ветвями.
Эмерик плетётся следом за учениками, ничего не замечая вокруг. Он думает о визитке наркодилера.
– Я записал адрес, надеюсь, что там помогут Рошель… Возможно, мы сходим туда как–нибудь  и… – размышляет Эмерик, но язвительный внутренний голос перебивает:
– Это ты можешь рассказывать своим новым дружкам, но меня ты не обманешь! Ты делаешь всё это для очистки совести! Я прав? На самом деле, ты уже не хочешь, чтобы Рошель выздоравливала… Да и что тут думать! Мы оба знаем, что доктора не в состоянии вылечить эту болезнь. Она не совсем по их части, знаешь ли. Я говорю про ту книгу, кусачки и всё остальное… Что мы наделали? Что мы создали! Как долго ты собираешься отрицать, что знаешь, чего было пять, а теперь осталось один? Сколько ещё Эмерик? Наша черта уже давно позади, так что пора взглянуть страхам в глаза.
Пиная ногой мокрый снег, Эмерик понимает, что голос прав. Он знает, зачем записал адрес.
– Я просто боюсь что… – признаётся Эмерик, а голос продолжает: – …Она узнает. Рошель узнает, что ты не старался, что ты не пытался найти способ спасти её. Она всегда узнаёт обо всём, неправда ли Эмерик? Она стала проницательной, с тех пор как изменилась. Смертельно проницательной… И тогда, чья кровь окажется на кусачках? А, Эмерик? Может наша?
Эмерик не отвечает. Стая птиц проносится над головой, устремляясь в узкие проходы между серыми влажными зданиями. Шелест крыльев назойливый, как ветер в мозгу. А голос и не собирается успокаиваться: – А может это ты, Эмерик? Может всё дело в тебе? Зачем ты опять взял с собой кусачки? Почему Рошель так испуганно смотрела на тебя этим утром? Ты взял их, чтобы она их не использовала или чтобы использовать их самому? А, Эмерик? Сколько ещё…
Увязавшись за компанией школьников, парень не замечает, как остаётся совершенно один в старом дворе, окружённом обветшалыми зданиями. Влага стекает по ржавым трубам, покрытые плесенью бетонные козырьки подъездов не предвещают ничего хорошего. Покосившиеся двери хранят тошнотворные секреты, а заляпанные окна скрывают обитателей мерзких каменных муравейников. Старые дома.
– Сколько поколений видели эти стены? – задаётся Эмерик вопросом, не желая знать ответа. Обшарпанные здания. Они, как зеркало, отражающее непреложную истину – всё проходит. Они вызывают чувство неясного трепета. Так люди смотрят на мёртвых. Это страх, тревога и вопросы. Какого это? Что дальше? Мрачные строения. Они напоминают человеку о смерти, подстёгивают плёткой по спине и, задыхаясь под гнётом времени, безмолвно кричат: – Проснись! Мы разрушаемся, а скоро придёт и твой черёд! Делай что–нибудь! Делай, пока не поздно!
Вода смешивается с грязью и листьями. Вот и конец первому снегу. Эмерик бродит по детской площадке. Песочницы без песка, качели без качелей, лестницы без перекладин. Запах сырой земли. Такой свежий, совсем как…
Эмерик смотрит вниз. Листья в грязи и немного воды, отражающей слабый луч солнца, вдруг пробившегося через серую завесу облаков. Эмерик наклоняется, руки погружаются в липкую грязь, сопровождаясь влажным чмоканьем. Холодная вязкая жижа обволакивает пальцы. В памяти тут же всплывает кот из парка, точнее не весь кот, а лишь разлагающееся брюхо. Из горла Эмерика вырывается клокочущий звук. Только пустота желудка спасает от продолжительной рвоты.
Двое идут по серому утреннему шоссе. Лес вокруг. Они всё ближе. Двое сливаются в одного, потом размножаются в восьмерых. Снова двое. А потом… Их лица, их лица…
– Хотя, какая разница, – думает Эмерик: – Земля всё впитает…
Пальцы перебирают комья грязи.
– Она настоящая, – шепчет Эмерик и устало смеётся. Он подходит к пустой песочнице. Грязь скребёт ладонь, натирает кожу, забивается под ногти. Голова кружится. Это голод.
Внутри песочницы появляется прямоугольная яма. Видны только края, дна словно не существует. Эмерик бросает ком грязи в яму. Он делает это уверенно, будто не в первый раз. Глухой стук, как предсмертный выдох, доносится из глубины. Дно всё же есть. Что–то горькое проникает в уголок рта, а мир расплывается. Как ни странно, это слёзы. Отряхнув руки от грязи, Эмерик быстро справляется с ними. Когда он вновь смотрит в песочницу, прямоугольной ямы уже нет. Эмерик хочет только одного – поскорее попасть домой, узнать, что с Рошель всё хорошо, обнять её, рассказать ей обо всём, что сегодня видел…Но приятные мысли обрывает пронзительный кошачий визг, заставляя Эмерика вздрогнуть от неожиданности и страха.
Оглянувшись, Эмерик видит мурлыкающий усатый источник шума. Кот сидит на деревянной детской лошадке. Из брюха лошадки в бетонный цилиндр уходит толстая ржавая пружина, напоминающая сгоревший кишечник. Сама лошадка выглядит так, будто пережила не один ядерный взрыв. Вспоминая историю человечества, Эмерик думает что это предположение скорее всего не далеко от истины.
Кот всем видом показывает неприязнь к парню в чёрном капюшоне. Изнутри зверя доносится утробное урчание, похожее на завывающую сирену. Мысли Эмерика вновь уносятся в детство. Прямо туда – в парк, к первой встрече со смертью. Бессонные ночи дрожания под одеялом. Скрежет когтей, сводящий с ума, расплавляющий мозг. Но сейчас он не чувствует страха. Только злость, голод и ненависть. А ещё он знает, что должен кое–что сделать с этим котом. Не потому что мёртвый кот в детстве породил в нём навязчивый страх смерти. Нет. Он должен сделать это ради Рошель. Она не должна умереть. Не должна…
Странное головокружение проникает в сознание Эмерика. Тьма заливает глаза, будто туда шприцами впрыскивают чёрную краску. Кот и не думает убегать. Он лежит на бледно–голубой лошадке, сложив лапки. Он даже не подозревает об опасности. Он даже не догадывается, что может умереть.
Рука Эмерика уже шарит в сумке и, вскоре с яростным восторгом, сжимает кусачки. Это последнее, что он помнит.
Провал памяти – это, как удар головой о стену. Только стена внутри головы.
Жгучая боль в руках. Кошачий визг. Яростный крик женщины откуда–то сверху:
– Отпусти его! Я вызову полицию!
Эмерик выныривает из беспамятства, как со дна глубокого болота. Что–то тёплое в руках рвётся наружу. Ладони объяты пламенем. Быстрый взгляд вниз всё проясняет. Это кот. Он в руках Эмерика. Передняя лапа кота зажата между окровавленными лезвиями кусачек. С испуганным криком Эмерик отбрасывает кота, будто шерсть того превратилась в шипы.
Он бежит со всех ног, оставляя позади этот мрачный двор, женщину, орущую с балкона, кота и всё остальное. Руки Эмерика, истерзанные острыми когтями, щиплют и неприятно покалывают. Но Эмерик не обращает внимания. Он хочет скорее добраться до ближайшей остановки и ехать домой. Вместо того, чтобы выбросить жуткие кусачки Эмерик кладёт их обратно в сумку. Он пробегает сквозь тёмную арку навстречу потокам людей и перезвону машин. И только новое открытие не даёт покоя – возможно, кровь на кусачках не человеческая.


8–БАБОЧКИ И ЖЕСТОКИЕ СЛОВА

Дорога домой пролетает, как страшный сон. Заполненный народом трамвай. Измученные лица. Пустые взгляды. Это час пик, и город кипит в апофеозе движения. Это большая гонка, только победителей в ней нет. Потому что финиш у каждого свой. Выдумка, иллюзия, воображаемая картинка, заставляющая бежать в неизвестность.
Буквы ползают по стенам, забираются под кожу. Чешутся, чешутся, чешутся.
Держась за холодный липкий от чужого пота поручень, Эмерик ловит себя на мысли, что уже долгое время пялится на пальцы блондинки, сидящей рядом. Они такие бледные, такие тонкие, такие привлекательные… Такие необходимые? В памяти всплывает хруст, ломающихся костей. Влажный хруст. И мысль о том, чтобы схватиться за кусачки уже не кажется Эмерику такой уж странной.
– Раз… Два… Три… – считает Эмерик шёпотом, надеясь, что жуткие мысли исчезнут, спрячутся, как Рошель в шкаф. Вот только мысли эти, как труп. Надолго их в шкаф не спрячешь. Со временем они начнут…
– … Вонять, – озаряет Эмерика. Он вспоминает мёртвый запах, неизвестно откуда взявшийся в комнате. Внутренности парня сжимаются.
Вздрагивая от каждого громкого звука, Эмерик вываливается из трамвая. С ужасом он наблюдает, как глаза прохожих окрашиваются в жёлтый цвет, а зрачки рассекают глаза тёмными вертикальными полосками.
– Мне нужно успокоиться… Успокоиться… – в панике думает Эмерик, но ничего не выходит. Это лёгкая музыка, доносящаяся из магазинов. Эти улыбающиеся люди, предлагающие какие–то бумажки на каждом шагу. Всё это неправильно. Так не должно быть.
Обезумевший взгляд Эмерика взлетает ввысь, взрезаясь в симметричные узоры окон многоэтажек. Он выплёвывает дикий смешок, когда видит, что за каждым окном сидит Рошель. Она ждёт его. Они ждут его. Связанные единым разумом, они прикладывают бледные руки с синими пальцами к стёклам. Их глаза – это тысячи зелёных огней, заставляющих трепетать от страха. Они будто знают, что находятся по ту сторону жизни. И злоба этих зелёных дыр в неведомое не вселяет позитивных мыслей. Их голоса – это адский хор, раздирающий душу через уши.
Они кричат: – Мне нужно моё сердце! А Эмерик вновь переходит на бег. Но голос Рошель не становится тише, напротив он нарастает. Ведь он существует только в голове. Что–то фиолетовое с криком падает сверху. Это Рошель. Точнее одна из её копий, созданная воспалённым разумом. Спустя мгновение, это уже дождь из маленьких девочек. Они пикируют из окон домов по обе стороны улицы. В их крике не столько страх, сколько ощущение близящейся свободы. Они валятся на дорогу, на крыши машин, под ноги прохожим.
Одна девочка, падая, цепляется ногой за перила балкона и так и остаётся висеть вниз головой. Нога выгнута под неестественным углом, на лице улыбка или судорога боли. Другая девочка, задев головой пожарную лестницу, делает в воздухе многократное подобие колеса и падает на крышу газетного киоска. Ещё одна влетает прямо в коляску, проходящей мимо мамаши, а следующая в лобовое стекло, проезжающей машины. Мокрый асфальт покрывается перекрученными детскими телами. Прохожие топчут их конечности, пинают головы, давят глаза. Они ничего не видят, или не хотят видеть. Но всё это продолжается недолго.
Минует секунда. Девочки, одна за другой, взрываются с лёгким хлопком. Их тела разлетаются роем больших, размером с кота, бирюзовых бабочек. Это красиво и страшно, но нереально. Как нереален абсолютно одинаковый смысл жизни для всех и каждого. Отмахиваясь от назойливых насекомых переростков, Эмерик вбегает в переулок. С радостью он узнаёт детскую площадку и припаркованные машины. Как старому другу, он улыбается железнодорожной эстакаде, выглядывающей над крышами. Но глаза парня ищут не поезд, проезжающий по эстакаде, сверкая чёрно–серебристыми вагонами. Эмерик смотрит туда – в окно на третьем этаже. И Рошель (настоящая Рошель) улыбается ему оттуда.
Эмерик поднимается вверх по лестнице. Минуя площадку на втором этаже, он невольно прислушивается.
– Интересно, а Том уже подсыпал родителям снотворное в алкоголь, – размышляет Эмерик. Он решает, что это вполне возможно. Но не менее вероятно и то, что родители, застукав Тома на месте преступления, выпороли мальчишку как следует, а может даже и убили. Случайно, разумеется. В порыве ярости, вызванном алкогольным опьянением. Но это лишь догадки. Пока всё тихо.
Собака бежит по площади. Вместо лап – карандаши. Она рисует автопортрет на асфальте, потом слизывает изображение языком.
Эмерик останавливается у заветной двери в новую квартиру. Вдыхая запах холодного сырого бетона и кошачьей мочи, он прислушивается к голосу, доносящемуся из–за стены. Тут нет других вариантов. Это мама.
Он дёргает ручку. Дверь не заперта. В полумраке коридора он двигается тихо, как кот. Теперь он различает и второй голос. Естественно это папа. С Рошель они не разговаривают.
Голос мамы нервный, с надрывом и примесью недавних слёз проникает сквозь тоненькую щёлочку, создаваемую приоткрытой дверью спальни: – … Прости меня, но я так не могу…Мне страшно… Я боюсь оставаться здесь одна… С ней… Сегодня из–за двери в его комнату я слышала шаги… И не надо на меня так смотреть… Я слышала, правда слышала…
Спокойный, как журчание ручья голос отца: – Я понимаю. Это тяжело для всех нас. Для этого мы и переехали. Ты просто нервничаешь, из–за смены обстановки. Вот тебе и кажется…
– Мне не кажется! – в ярости обрывает мама: – Ты  не был здесь один, ты никогда не оставался с ней. Это происходит уже не в первый раз. Я устала повторять. Почему ты мне не веришь?
Протяжный вздох: – Милая, всё будет хорошо…
– Нет! Не будет… – сдавленный плач: – Я слышала её сегодня, дорогой! Я подошла к двери… Она позвала меня… И знаешь, что она сказала? Она сказала, чтобы я не винила себя в том, что с ней произошло. Она сказала, что умирать не страшно… А потом она рассказала такое… Жуткие вещи… О том, что там… Я чуть в обморок не упала…
– Милая, я дам тебе таблетку и…
– Не нужны мне твои таблетки! Они не помогут! Мы должны избавиться от неё! Понимаешь? Избавиться!
Эмерик чувствует, как мир плывёт вокруг. Он опирается о стену, стараясь не создавать шума и не завалиться. А в голове пульсирует мысль: – Неужели она и правда это сказала?
Спокойный голос отца заметно дрожит: – Мы не можем избавиться от неё. Ты же знаешь. Она нужна Эмерику. Может нам просто сделать передышку…
– Да! Да! Передышку! – мама визгливо смеётся: – Надеюсь, ты не забыл, что у нас годовщина через два дня. Давай ты просто возьмёшь несколько выходных по семейным обстоятельствам, мы снимем номер и…
– Это невозможно, я ведь только недавно устроился сюда. Что обо мне подумают?
Сокрушённые рыдания мамы: – Пожалуйста… Если ты меня любишь, сделай это… Я не могу тут больше оставаться одна… Давай побудем вместе хоть немного, только ты и я… Вдруг мне полегчает?
Долгое молчание, прерываемое редкими всхлипами. Эмерик уже думает войти в комнату к Рошель, но тут тягостное молчание разбавляется тихим голосом отца: – Хорошо, я сделаю всё, что в моих силах.
– Спасибо! – радостный голос мамы. Шорохи и вздохи. Очевидно, она бросается отцу в объятия.
Это всё мультик. Кровь – просто красная краска. А нет…
Всё ещё пребывая в шоке от услышанного, Эмерик осторожно пробирается мимо родительской спальни. Но когда до нужной двери остаётся пара шагов, сзади доносится голос отца: – Ты вернулся сынок?
Эмерик оборачивается, ощущая себя участником кошмарного сна или театрального представления, о роли себя в котором он не имеет ни малейшего представления. Он смотрит отцу в глаза и кивает.
– Как ты мог даже рассматривать вариант избавиться от Рошель? – думает Эмерик. В голову приходит мысль, что отец, как человек, связанный с медициной, может очень легко сделать Рошель укол, после которого она не проснётся.
– Зато мама перестанет бояться собственную дочь, – с ненавистью думает Эмерик.
– Как прошёл первый день в школе? – подходит отец к Эмерику, а тот невольно пятится: – Хорошо.
– Точно? Уверен, что не хочешь поговорить об этом? – отец удивлённо поднимает бровь, а Эмерик качает головой.
– Ну и здорово! Кстати, держи таблетки для Рошель, прошлые наверное уже закончились, – отец бросает Эмерику упаковку, а тот машинально ловит. Он думает, что убить можно не только уколом, но и…
– Таблеткой, – озаряет парня: – И он знает, что я тоже их принимаю… Может он хочет и от меня избавиться? Да нет, он же не согласился с мамой… Нет…
Левая половина лица отца во мраке кажется чёрной. Эмерик впервые чувствует страх по отношению к этому всегда радушному человеку. Он постоянно видел в нём поддержку, порой непонимание, но… Никогда не думал, что может скрываться по ту сторону прямоугольных очков. Что таится в голове психолога? Какие душевные отклонения могли у него возникнуть за годы наблюдения за психически нездоровыми людьми?
Эмерик старается изобразить улыбку, но это плохо получается. Сжимая в руках упаковки таблеток, он вспоминает Рошель – родную сестрёнку, маленькую беззащитную девочку, стойко борющуюся с тяжёлой болезнью, и слова матери, что от неё надо избавиться. В ту же секунду страх парня оборачивается яростью.
– Если вы хоть пальцем тронете Рошель, то пожалеете! – рычит Эмерик сквозь зубы. Отец явно ошарашен, что Эмерик слышал их с мамой разговор. Кое–как взяв себя в руки, он деланно спокойным голосом говорит: – Об этом не волнуйся. Никто её не тронет. Мы также беспокоимся о ней, как и ты.
Но в ответ отец слышит лишь хлопок закрывшейся двери.
Рошель сидит на подоконнике и читает книгу. Ту самую книгу. Жуткую книгу с белоснежной обложкой, на которой не в состоянии застрять ни один кусочек грязи или пылинка. Будто какая–то неведомая сила испепеляет грязь, оставляя книгу девственно чистой.
– Ты наверное хочешь спросить, почему я читаю её? – произносит Рошель, переворачивая страницу. Шорох, как из самого тёмного угла ночью, вызывает необъяснимый ужас.
– Эта книга… Она дарит мне жизнь и… – продолжает Рошель, но, взглянув на брата, останавливается.
– Что случилось? У тебя такой вид, будто кто–то умер, – слишком весело для данной ситуации произносит Рошель.
– Да так, ничего… – отвечает Эмерик. Он решает, что не будет рассказывать Рошель о подслушанном разговоре. Нечего её лишний раз расстраивать. У неё и так жизнь не сахар.
– Опять будешь пичкать меня лекарствами? – интересуется девочка, взглядом указывая на упаковку таблеток в руке брата. Эмерик смотрит на них, будто в первый раз, и говорит: – Нет... Больше никаких таблеток. Он бросает упаковку в ящик стола и с силой захлопывает. Рошель смеётся. Эмерик тоже улыбается, но недолго. Запах смерти, ползающий внутри стен комнаты, заставляет уголки рта сорваться вниз.
– А почему ты больше не делаешь игрушки? – неуверенно переводит тему Рошель, смущённо сверкая изумрудными глазами.
– Я… – запинается Эмерик: – У меня нет времени.
– Жалко, – вздыхает Рошель, обращая взгляд в окно на туманный город: – Они мне так нравились.
Эмерик врёт. На самом деле время есть. Полно времени. Проблема в том, что одна мысль о картонной коробке с игрушками вызывает удушающий распад лёгких. Последняя игрушка. Она самая лучшая. Она самая страшная. Эмерик помнит, как приобретал для неё искусственные волосы и ещё много чего. Он помнит, как брал в руки кусачки. Хруст и кровь. Хруст и кровь. Боль утраты, а потом темнота. Шорох страниц, так ржавая бритва срезает кожу. Едва уловимые движения. Подёргивающиеся пальцы, дрожащие веки…
Ночью в парке так хорошо. Но лучше не заглядывать под лавку. Лучше не ворошить эти жёлтые листья. Там лежит…
– Я хочу сделать татуировку, – прерывает Рошель беспорядочный поток мрачных мыслей Эмерика.
– Что?
– Татуировку, – смеётся Рошель: – Это такой рисунок на теле…
– Я знаю, что это такое.
– Ну вот… – Рошель складывает руки на бледных, как мрамор, коленках: – Я уже нашла мастера и выбрала эскиз. Рошель кивает на монитор компьютера на столе.
– Эскиз?
– Да, – девочка быстро листает страницы Белой книги и, раскрыв её, показывает Эмерику: – Вот он.
Эмерик подходит ближе и вглядывается в две прекрасно сохранившиеся страницы, словно только напечатанные. Правая сплошь покрыта чёрными зловещими письменами, а верхнюю половину левой занимает рисунок. Это девятиконечная звезда или нонаграмма. Линии нонаграммы создают круг, по внутренней грани которого начертаны странные символы, вызывающие чувство неясной тревоги. Острые концы звезды, напоминающие лезвия кинжалов для тайных богомерзких жертвоприношений, окружены гротескным узором из анкхов – древних символов бессмертия и жизни. Они похожи на кресты, только вместо верхней вертикальной палочки – петелька, напоминающая каплю.
– Но я не могу добраться туда одна, – говорит Рошель: – И я прошу тебя о помощи… Этот рисунок… Он мне понравился и… В общем я захотела сделать это… Я чувствую, что с ним буду более живой…
Эмерик долго смотрит на Рошель. Гладкие бирюзовые волосы, всё то же лиловое платье и следы кислородного голодания на теле. Цианоз. Он не думает, что она хорошая или плохая. Это не важно, главное быть собой. Он думает, что вряд ли посоветует Рошель спросить разрешение у родителей, учитывая их недавний диалог. Он знает, что может помочь Рошель – у него есть сбережения, которые он откладывал на всякий случай. Денег наверняка хватит на татуировку и ещё много на что. Он уверен, что это дело нельзя оставить на потом. У Рошель нет потом. И он не в праве отговаривать её от чего–то или осуждать её поступки. Это её жизнь и если она будет счастлива, делая то, что хочет (нравится это другим или нет) то пусть делает. Поэтому нельзя терять время.
– Конечно сестрёнка, – Эмерик берёт холодные руки Рошель: – Для тебя всё, что угодно. Рошель светится от счастья. Только сияние не выходит наружу, а будто всасывается внутрь.
– Поедем прямо сейчас. Одевайся, – говорит Эмерик, а Рошель бодро спрыгивает с подоконника. Тоненькие ножки семенят к шкафу. Эмерик выглядывает в окно. Снеговик, сделанный Томом, выглядит как каша, с торчащими костями веток. Глаза – чёрные камушки валяются рядом, будто обгоревшие. Он вспоминает выражение счастья на лице Тома, когда тот думал о таинственной, незнакомой, но красивой девочке с третьего этажа. Будто прочитав мысли брата, Рошель говорит: – Утром я видела мальчика во дворе и помахала ему. Как ты думаешь, мы с ним подружимся? От этих слов по телу Эмерика пробегает судорога.
– Кто знает, Рошель, – Эмерик смотрит на коробку с игрушками:       – Кто знает…


9–ТАТУИРОВКА

Рошель одевает бутылочного цвета пуховик и капюшон, отделанный голубым мехом. Они быстро выходят из квартиры, не привлекая внимания. Вот они уже на улице. День клонится к закату. Тумана больше нет. Всё выглядит очень чётко. Покосившиеся, обшарпанные здания, ржавые заборы, трещины в асфальте. Взгляд Рошель невозможно передать словами. Она так долго была взаперти (для несчастной девочки даже несколько дней тянутся как вечность). Каждое дуновение ветерка, шелест листьев, крик птицы, падающая капля вызывают у неё чувство всепоглощающей радости жизни. Она со смехом перепрыгивает лужи и разбивает остатки снеговика Тома. Она хватает грязный снег, подносит к бледному личику, скрытому капюшоном, а затем бросает в ствол дерева. С восторгом она наблюдает, как разлетаются белые мокрые обломки. Наблюдая за этим, Эмерик думает, что как бы ужасно ни было то, что они сотворили – оно того стоит.
Висишь над бездной. Отпускаешь руки. Полёт, полуразрыв сердца. Смерть рядом. Поток несёт вперёд. Взрыв и радостный смех.
Следуя инструкциям, записанным Рошель на обрывке бумаги, Эмерик с сестрой уже через полчаса оказываются на нужном месте. По дороге Эмерик рассказывает Рошель о новых знакомых. О Рэнди, Кристине, Изабель. Особенно Рошель интересует Кристина. Она просит рассказать о ней вновь и вновь. В эти моменты в глазах девочки появляется странная живость и потусторонний блеск, а дырочки ноздрей расширяются и сужаются, вдыхая неизвестный запах. Эмерик рассказывает, каким образом добирался до школы и про вечеринку. Но он не упоминает, что Рошель тоже приглашена. Не нужно ей этого знать. Как не следует знать о жутких галлюцинациях с повешенными детьми, птицами людоедами и дождём из девочек.
Эмерик размышляет о внезапном порыве Рошель сделать татуировку. И понимает, что в этом нет ничего удивительного. Если бы люди знали, что умрут через день, через час, через минуту, стали бы они заниматься этими бесполезными, бессмысленными, абсурдными делами или сделали что–нибудь безрассудное, ненормальное. Стали бы они переживать по пустякам и рыдать о том, чего у них нет, или наконец научились бы радоваться настоящему, каждому мгновению, каждому вздоху, простым, но тем не менее прекрасным вещам и событиям, таким как восход или закат солнца, тишине ночи, нарушаемой редкими звуками, от которых по спине бегают мурашки. Да и что такое нормальность? Субъективный набор предрассудков. Нормальность – лишь отражение предпочтений большинства. И не важно, насколько они аморальны.
Эмерик думает о людях, которые изменяют внешность, стараясь скрасить серые будни. Они делают татуировки, красят волосы, покупают новую одежду. Те, кто правят их жизнями, позволяют выплеснуть недовольство жизнью, даруя свободу смены внешности и сексуальных партнёров. Для развлечения устраиваются соревнования, легализуются лёгкие наркотики. Всё это делается, чтобы людям даже в голову не пришло что–то менять. Чтобы они продолжали быть послушными рабами, кричащими о свободе. Чтобы они так и не поняли, что проблема не в их внешности, а в их образе жизни. Но Рошель – другое дело. Она поменяла цвет волос просто потому что захотела этого. Это не был плевок в лицо общества и не эксцентричная попытка самовыражения. Лишь минутный порыв, переросший в действие. А насчёт татуировки всё ещё проще. Эта нонаграмма, окружённая анкхами из Белой книги, с трудом походит на банальный элемент нового образа. Эмерик подозревает, что татуировка, как и друзья, Рошель жизненно необходимы.
По пути люди бесцеремонно разглядывают девочку. Неизвестно, что привлекает их больше. Мертвецки–синюшная бледность кожи или прекрасные блестящие волосы, струящиеся перламутровыми ручейками из–под капюшона. Рошель плотнее укутывается в куртку, у неё нет желания пугать окружающих болезненным видом. Ни к чему рушить их комфортные мирки, отрицающие понятие смерть. Зачем тыкать их носом в бессмысленность их начинаний.
Воздух обволакивают синеватые сумерки. Сейчас рано вечереет. Но это не важно. Они уже на месте. Стоят напротив двухэтажного здания, напоминающего переделанный гараж. Плоская крыша, два окна, светящиеся изнутри бело–жёлтым светом. Чёрная металлическая дверь на втором этаже. К ней ведёт скелетообразная винтовая лестница. Стены здания от основания до самой крыши покрыты рисунками преимущественно зловещего свойства. Это смесь чёрного оккультизма, мистики из прошлого и визжащего ужаса пустоты и таинственной неизведанности космоса и пространств за пределами Вселенной.
– Я устала, – говорит Рошель. Руки девочки тянутся к Эмерику, как руки младенца.
– Давай вернёмся домой, – обеспокоенно произносит Эмерик. Он не хочет, чтобы Рошель умерла посреди улицы или на кресле перед татуировщиком.
– Нет, нет… Я справлюсь, – говорит Рошель тихим, но уверенным голосом: – Мне это нужно… Она цепляется за шею брата.
– Возможно, я не смогу разговаривать… Объясни мастеру всё сам… Рисунок и прочее... Скажи пусть набьёт его на груди, прямо под горлом… Ты ведь не забыл книгу? – произносит Рошель слабеющим голосом.
– Нет, конечно, – отвечает Эмерик, жалея, что специально не оставил книгу дома. Он догадывается, почему Рошель не может разговаривать. Не может или не хочет. Она говорила. Она предупреждала. Никто не должен знать. Иначе они придут и потребуют своё, и тогда прольётся много крови.
Воздух щекочет лицо. Небо всё дальше. Она примет обратно.  Сожмёт в холодных объятьях.
– Обещай, что пойдёшь до конца… – просит Рошель, а Эмерик говорит: – Обещаю.
Это уже не первый раз, когда это происходит. Не первый и скорее всего не последний. Но он любит девочку несмотря ни на что. Именно поэтому желание Рошель – закон. Он не бросит её, даже принимая во внимание новоприобретённую способность Рошель вселять гнетущий ужас.
– В конце концов, она всё ещё моя маленькая сестрёнка, – думает Эмерик, сам себе не веря.
Он заносит её на руках вверх по винтовой лестнице. А когда Эмерик негромко (как только может) стучит в дверь ногой, руки Рошель соскальзывают с шеи.
Она теряет сознание.
Торопливые шаги, щелчок замка, и дверь открывается. На пороге парень лет двадцати пяти.
– Если это мастер, то я космонавт, – думает Эмерик, потому что не замечает на парне ни одной татуировки. Он одет в чёрные узкие шорты выше колен и ярко–синюю майку. Волосы парня белые, как у деда. Бешенные стальные с маленькими точечками зрачков глаза парня напоминают волчьи. Хотя вскоре Эмерик уверяется, что это линзы.
Парень улыбается, одновременно заглядывая за спину Эмерика.
– Что вам нужно? – спрашивает парень, а Эмерик что–то мямлит про татуировку. Держать Рошель становится тяжеловато. Мысли путаются.
– Интересуемся украшением тела? – говорит он тихо сквозь зубы, не разжимая улыбки. Эмерик молча кивает, и парень приглашает их войти.
– По всей видимости, беловолосый здесь живёт, – решает Эмерик, увидев не заправленную кровать в левом дальнем углу помещения. Справа чёрное кресло, вмонтированное в пол, над ним длинноногая яркая лампа. Стены покрыты эскизами татуировок и картины, изображающие человеческие страдания. Несмотря на беспорядок здесь уютно. Кем бы ни был беловолосый, он явно занимается татуировками неофициально.
– Ну и кто из вас сегодня заменит мне холст? – весело спрашивает парень. И словно в ответ на вопрос капюшон падает с головы Рошель. Парень корчит гримасу, даже не пытаясь скрыть отвращения. Рошель всё ещё без сознания.
Эмерик кладёт сестру на кресло, стягивает куртку с ослабевших ручек и говорит:
– Она… То есть ей надо сделать татуировку…
Волчеглазый несколько раз переводит взгляд с Рошель на Эмерика и издаёт недоверчивый смешок, который постепенно превращается в приступ хохота. Эмерик терпеливо ждёт, когда закончится приступ не до конца понятного ему веселья. Отсмеявшись, парень изрекает: – А вы забавные, вашу мать! Волчеглазый долго смотрит на Рошель, обмякшую в кресле.
– Красивая, – неуверенно говорит он: – Хотя нет… Скорее необычная…
– Это моя сестра, – говорит Эмерик чуть более громко, чем хотел.
– Ага, как скажешь, – кивает беловолосый: – На самом деле мне всё равно на ком и на чём набивать… Стоит это одинаково. Деньги то у тебя есть?
– Да, разумеется, – Эмерик показывает мастеру деньги и расстёгивает куртку. Здесь душновато. Мастер просит половину суммы сразу, в качестве аванса. Эмерик не спорит.
– Ну, а эскиз? Выбирать будешь или с собой притащил? – спрашивает беловолосый, скрестив руки на груди.
– Притащил, – отвечает Эмерик. Он суетливо роется в сумке, опасаясь, что всё–таки оправдал переживания Рошель. Но нет. Книга на месте. Рука сжимает белую кожу обложки, необычно холодную. И мысль, что во всём виновата уличная прохлада, не спасает от приступа паранойи.
Эмерик показывает рисунок мастеру, а тот высокомерно приподнимает бровь и опускает уголки рта.
– Интересный выбор… Весьма интересный… – произносит он с видом знатока.
– А масштаб? – спрашивает он. Эмерик пожимает плечами. Рошель ничего об этом не упоминала. Он вопросительно смотрит на неё, но девочка не подаёт признаков жизни.
– Один к одному, – решает Эмерик: – И набей на груди, прямо под горлом.
– Будет сделано, – говорит беловолосый, хватаясь за книгу. В момент, когда мастер касается книги, Эмерик слышит отдалённый крик. Но быстро уверяется, что это лишь воображение.
– Кстати, меня зовут Кори, – говорит беловолосый, протягивая руку. Представившись, Эмерик отвечает на жест Кори. И замечает на пальце мастера серебристое кольцо с символом Ин–Ян.
Эти глаза. Страшные выпученные глаза. Они смотрят ночью за теми, кто спит. Висят над ничего не подозревающими лицами.
Кори предлагает Эмерику дождаться конца процедуры на маленьком диванчике неподалёку, и тот с радостью соглашается. Кажется, что ноги от усталости вот–вот надломятся. Устроившись поудобнее, Эмерик наблюдает, как мастер надевает резиновые перчатки, копирует эскиз. Потом Кори прикладывает получившийся лист к груди Рошель и пшикает на него какой–то жидкостью. Когда он убирает лист, эскиз остаётся на груди Рошель. А Кори уже открывает маленький пузырёк с чёрным колпачком и готовит специальную машинку, напоминающую пистолет.
Механическое жужжание заполняет пространство. Под воздействием тепла и мягкости дивана Эмерик проваливается в беспокойную дрёму. Прежде чем заснуть он думает, как бы отреагировал Кори если бы Эмерик засунул ему в пасть татуировочный пистолет. Будет ли он улыбаться, когда почувствует, как иголка пробивает зубы? Окрасятся ли они чёрным.
Внезапный шум вырывает Эмерика из сладкого сна. Он дёргается, успевая заметить, как Кори бросается к окну. Теперь причина шума ясна. Створки окна открыты – очевидно, последствия резкого порыва ветра.
– Всё никак не починю щеколду, – извиняется Кори, а Эмерик обнаруживает, что глаза Рошель открыты. Она с интересом наблюдает, как Кори возится с окном. И взгляд сестры не нравится парню. Когда Кори возвращается на рабочее место, глаза Рошель вновь закрыты. Она спит.
– … Или умерла, – думает Эмерик. Жужжание возвещает, что Кори вновь работает. Эмерик смотрит на пальцы Рошель. Они слегка подёргиваются. Эмерик больше не хочет спать. В сознании остаётся только чувство пожирающего внутренности голода.
Кори заканчивает, а Эмерик, расплатившись с ним, одевает Рошель в пуховик. Кори говорит, что уход за татуировкой не понадобится и глупо ухмыляется. Девочка так и не приходит в сознание, а может просто притворяется. Эмерик прощается с Кори, а из–под капюшона Рошель раздаётся игривое: – Пока!
Кори нервно смеётся, но в волчьем взгляде кроется испуг. Он спешит проводить странную парочку. И как только Эмерик с сестрой оказываются за порогом, дверь резко захлопывается, и щёлкает замок.
Они одни посреди вечерней темноты конца осени, напоминающей ночь.
Рошель спрыгивает с рук Эмерика. Выглядит она довольно бодрой.
– Спасибо братик, – она чмокает Эмерика в щёку: – Спасибо, что сделал это для меня. Эмерик отвечает улыбкой. На большее не хватает сил.
– Поехали скорее домой, ты наверное сильно устал, – говорит Рошель, проявляя жуткую проницательность. Вместо ответа Эмерик берёт сестру за руку. Они идут среди безлюдных дворов, тёплых огней окон домов и призрачного света фонарей.
– А мне понравился Кори, – вдруг говорит Рошель: – Думаю, мы с ним подружимся.
В трамвае Эмерик и Рошель единственные живые существа за исключением машиниста. От утреннего снега нет и следа. По окнам стучит морось мягкими холодными каплями. Она размывает темноту и огни, сливая их в единый яркий световорот.
– Я хочу тебе кое–что рассказать, – говорит Рошель, глядя, как капли змейками стекают по стеклу: – Это по поводу книги.
– Нет… Молчи… Пожалуйста молчи… Я не хочу ничего больше знать… Это слишком ужасно… Слишком неправильно, – думает Эмерик, но не произносит ни слова. Какой–то осколок сознания жаждет правды, какой бы жуткой она ни оказалась. Рошель воспринимает молчание Эмерика, как должное, а отражённые капли дождя мерцают в огромных изумрудных глазах.
– Это случилось в Майнтауне… Три года назад… – тихо говорит Рошель:
– Помнишь, мы ходили на представление в мой день рождения?
Эмерик помнит. Воспоминания, не спрашивая разрешения, заполняют сознание, как струя алой артериальной крови заполняет чашу–череп во время мерзких жертвоприношений.
Это произошло весной, три года назад (как и сказала Рошель). Ей тогда только исполнилось семь лет, а Эмерику было тринадцать. В честь праздника они пошли на представление. Оно называлось «Адам Вульф и невероятные куклы». Они пошли туда вдвоём, как обычно. Они всё делали вместе. А родители? Родители были слишком заняты или… Это уже не важно.
Представление проходило в старом цилиндрическом здании местного цирка. Свет солнца таинственными серебристыми бликами отражался от гладкой поверхности здания. Внутри было темно. Пахло попкорном и сладкой ватой. Посреди красной арены стоял стул. Из–за тяжёлого багрового занавеса вышел тощий человек в старомодном чёрном костюме, с зачёсанными назад седыми волосами. Немногочисленные зрители сразу поняли, что это и есть тот самый Адам Вульф. В руках он нёс куклу мальчика, тоже в чёрном костюме.
Адам Вульф сел на стул и молча оглядел собравшихся. Он сказал, что кукла Михаэль – его сын. В ту же секунду кукла ожила и поприветствовала зрителей писклявым детским голосом. Взрослые зрители сразу догадались, что Адам Вульф ни кто иной, как обычный чревовещатель. Он умел менять голос и разговаривать, не открывая рта. Создавалась иллюзия, что кукла живая, что разумеется невозможно. Адам Вульф сам управлял мальчиком, пряча руку за спиной куклы. Но для неподготовленного взгляда Эмерика и Рошель представление смотрелось, как нечто глубоко сверхъестественное – жуткое, но притягательное.
Чьи–то глаза таращатся из щели над дверью. Оно ползает по потолку.
Несколько минут Адам беседовал с Михэлем, а Рошель и Эмерик смотрели на это, раскрыв рты, боясь пошевелиться. Но после произошло то, что заставило задуматься даже искушённых зрителей, а Эмерика и Рошель ввергло в состояние близкое к обмороку. Михаэль спрыгнул с рук Адама и начал расхаживать вокруг, подбегать к краям арены, общаться со зрителями и самое главное насмехаться над Адамом, который выглядел грустным, но больше скучающим. Михаэль, тем временем, пригласил на арену других кукол. Они вышли из–за занавеса под бурные аплодисменты и устроили вокруг сидящего в центре Адама Вульфа яркое шоу. Там были куклы клоуны, акробаты, фокусники и даже дрессировщики. Карикатурные мёртвые глаза.
Всего вместе с Михэлем, кукол было девять. Сейчас Эмерик предполагает, что куклы двигались благодаря почти невидимым нитям, подобно марионеткам, или же это были настоящие дети в костюмах кукол. О том, что сам он не видел никаких нитей, что трюки своей сложностью исключали возможность использования детей, как и сами миниатюрные и непропорциональные размеры кукол, Эмерик старается не думать.
Как бы там ни было, в конце представления на арене остались только Адам Вульф и Михаэль. Кукла продемонстрировала залу глубокий поклон, во время которого левый глаз Михаэля выпал из глазницы и покатился по мягкой поверхности арены, вызывая всеобщий изумлённый вздох. Михаэль комично и жутко побежал за глазом. Он пытался поймать обнаглевший шарик, но постоянно поддевал его ногой, от чего тот укатывался всё дальше. Каждый раз, когда это происходило, Михаэль выпрямлялся и с улыбкой пожимал плечами, светя чёрной пустотой глазницы (что тоже никак не вязалось с версией о детях в костюмах кукол).
Наконец, под гром смеха и аплодисментов Михаэль вставил глаз на место. Все куклы вышли на общий поклон, а после унесли Адама Вульфа за занавес вместе со стулом. Будто это он был их куклой, а не наоборот. Представление было крайне интересным, но в тоже время Эмерик чувствовал, что оно выпустило на свободу глубинную тьму, о которой он и не подозревал. Тьму, скрытую в самых дальних уголках подсознания. Тьму, жаждущую найти ответы на необъяснимые вопросы, но в то же время уверенную, что далеко не всё имеет однозначный ответ.
– Помню, – говорит Эмерик, словно очнувшись от глубокого сна: – Прекрасно помню…
– Так вот, – продолжает Рошель: – Я ещё во время представления заметила на себе взгляд этого Адама Вульфа… Будто он знал, что я болею, и мне даже показалось, что он сочувствовал, словно уже сталкивался с подобным… Словно понимал… Но не важно! После представления я сказала тебе, что пойду в туалет, а сама вернулась на арену. Я знаю, что поступила неправильно, но тогда чувствовала, что должна это сделать. Я хотела разгадать эту тайну и посмотреть поближе на кукол… Или кто там они были. Мне повезло, рабочие цирка не заметили меня, и я прошла за занавес. Он правда такой тяжёлый! Я думала, что не выберусь из него и задохнусь. Глупая мысль, конечно… Я нашла Адама Вульфа в одной из гримёрных комнат. Мне показалось, что он ждал меня. Он сидел на диване в окружении кукол. Они не двигались. Зеркала отражали тусклый оранжевый свет. Помню, как сейчас. А там – на диване было почти темно. И вот раздался его голос из темноты… Голос Адама Вульфа… И его губы Эмерик… Они не шевелились. Я знаю, что он чревовещатель, но это было всё равно ужасно неприятно. Он сказал, что у него есть для меня подарок. И тогда он дал мне эту книгу… До сих пор вижу перед глазами его улыбку. Он говорил, а улыбка даже не дрогнула, представляешь? Он сказал, что взяв эту книгу, я должна запомнить одно – бессмертие порождает монстров. Он говорил и говорил, а потом предложил мне потрогать кукол, но я не стала. Я боялась, что они будут тёплыми, влажными, живыми… В этом мраке с глазами, уставившимися в никуда, они были похожи на трупы или даже хуже… На их лицах присутствовал тяжёлый налёт гнетущего бессмысленного и необъяснимого зла… Я побежала, а за спиной услышала смех… И я не знаю, показалось мне или нет, но он звучал с дивана Эмерик! Это смеялись куклы! Множество совершенно различных голосов. Я давно хотела рассказать тебе об этом, но никак не удавалось. Я думаю именно поэтому, я понимаю книгу, а ты нет. Потому что он передал её мне. Когда я смотрю на все эти символы, я будто вижу сквозь них, картинки возникают в моей голове. Вспышки и голоса. И я начинаю понимать, что должна делать. Хотя словами это трудно объяснить. Ты не обижаешься?
Это не столб. Это антенна. Она передаёт им сообщения. Они следят за нами. Они видят нас.
– Нет, – отвечает Эмерик: – Разумеется, нет… Он и не думает обижаться. Мысли парня заняты другим. Он думает о том, чего Рошель не знает. О том, что он ей вряд ли расскажет, учитывая болезнь и переживания сестрёнки. Он вспоминает, что примерно через неделю после того, как они посетили это гротескное представление, он наткнулся в газете на жуткую статью. Она гласила, что известный иллюзионист и чревовещатель – Адам Вульф был найден мёртвым в собственном доме. Горло фокусника было разрезано от груди до подбородка. Но не это самое страшное. Он лежал в луже крови в окружении девяти кукол. Они сидели на полу. Их расставленные ноги, соприкасаясь ступнями, образовывали некое подобие звезды, обнимающей таинственными объятьями их хозяина. Лица кукол застыли в жутком подобии улыбки.
Эмерик переваривает информацию, полученную от Рошель, и углубляется в воспоминания о том дне. Но сам он не знает кое–что. Он не знает, что девять кукол Адама Вульфа, хранящиеся в полиции как улики, исчезли при загадочных обстоятельствах. Разумеется, после того, как при подобных обстоятельствах из морга пропало тело Адама Вульфа.
Кто–то хватает Эмерика за руку. Задумавшись, он вздрагивает, ожидая увидеть рядом одну из уродливых кукол Адама Вульфа, но это всего лишь Рошель. Не какая–то там кукла. Бледные маленькие ручки.
– Приехали! Пора выходить, – говорит она с улыбкой. Эмерик и Рошель выскальзывают из автобуса в вечернюю тьму.
Только дома Эмерик понимает насколько устал. Этот бесконечно долгий вторник. Придурок Том, галлюцинации, кусачки и кот, высокомерные Рэнди и Изабель, малышка Кристина, странно ведущий себя папа и желающая избавиться от дочери мама, татуировка… Долгий мрачный день, наполненный тяжёлыми воспоминаниями. К чему это всё? Эмерик не знает. Пока он может лишь догадываться, пытаясь собрать в голове осколки кошмарной мозаики.
Хорошая новость – родители спят, они будто и не заметили отсутствия детей. Плохая новость – от голода Эмерик едва не падает в обморок. Доковыляв до холодильника, он без разбора поглощает всё, что попадается на глаза. Рошель говорит, что она не голодна. Она вообще редко ест. Эмерик даже не помнит, когда в последний раз видел, как она это делает. Возможно, она питается, когда брата нет дома. Или ночью… Когда он спит. Когда все спят. Вот только, что она ест? На ум Эмерику приходит, неизвестно почему, запах разлагающегося кота. Парню с трудом удаётся удержать еду в желудке.
Эмерик осторожно пробирается по тёмному коридору. В комнате свет не горит. Рошель уже занимает пост на подоконнике. В руках у девочки маленькое круглое зеркальце, направляющее лунный свет на татуировку. Эмерик прикрывает дверь и без сил падает на кровать, не снимая штанов и рубашки.
– Ты довольна? – мычит Эмерик в подушку, а Рошель отвечает: – Да, спасибо тебе… За всё.
– Ты тоже ложись, – еле шевелит языком Эмерик.
– Хорошо, – тихо говорит Рошель: – Я только немного посмотрю на звёзды…
Рошель говорит, но для Эмерика этот голос лишь радиопомехи. Непонятные сочетания звуков, не значащие ничего. Они доносятся будто из–под земли. Нет, ещё дальше – из космоса или других миров. Из дыры в животе мёртвого кота…
Она говорит, что пошла бы на вечеринку, а Эмерик не может вспомнить, что говорил ей о ней. Нет, он не говорил. Это точно. Но она знает. Она теперь проницательна… Смертельно проницательна.
В воображении Эмерика вращаются вихри абсолютной темноты, бирюзовые молнии, обрывки ярких воспоминаний, как кровавые ножевые раны. Рошель говорит, что её сердце осталось в Майнтауне. Эмерик не удивляется. Это правда. Сердце Рошель в Майнтауне и… И не только сердце. Эмерик глубже проваливается в сладкое забытьё, хотя думает, что навязчивые мысли не дадут ему уснуть. Но он ошибается. Тихий голос Рошель, подобно печальной музыке проникает в душу. Он похож на прохладный ручей, стекающий по кладбищу, проскальзывающий под каменную дверь склепа и дальше, дальше в глубинный мрак. Это песня Рошель, и Эмерик знает, что она значит. Песня пробуждает пароксизмы необъяснимых страхов и трепетных предчувствий. Эта песня – крик самоубийцы между небом и землёй. Это песня Рошель:
– Во мраке звёзд холодный свет,
– Пленяет души столько лет.
– О призрак страшный темноты ночной,
– Позволь мне поиграть с тобой…
Зайцы играют в карты за столом. А лисицы и волки пьют за баром.
Эмерик падает в глубины бессознательного под звуки колыбельной. И последняя мысль перед пропастью сна: – Кого–то убьют этой ночью…


Часть 3–СРЕДА

10–КРОВЬ И ЧЕРНИЛА

Кори просыпается от непонятного звука в 3:10 ночи. С трудом соображая, он оглядывает жилище, погружённое во мрак. Косые полосы зеленоватого света фонарей, проникая в окна, заставляют мебель превращаться в отражение самых глубинных страхов, отбрасывающих причудливые, шевелящиеся тени. Кори требуется лишь пара секунд, чтобы понять, что стук доносится из–за входной двери. Быстрое перестукивание по металлу, будто маленькими острыми молоточками по сердцу: – Тук–тук–тук… Тук–тук–тук… Тук–тук–тук…
Мочевой пузырь Кори болезненно сдавливается, когда он видит, как в узкой полоске света, проскальзывающей в щель под дверью, маячат тревожные тени. Стук не стихает. Разумеется, мысль выйти на улицу и спросить: – Кто там? – не приходит на ум Кори. Надо быть полным идиотом, чтобы открыть дверь незнакомцу ночью или спуститься в подвал, чтобы выявить причину сводящих с ума шорохов, доносящихся оттуда.
Стук продолжается, а Кори думает, как всё–таки страшно жить одному (тем более на переоборудованном под татуировочную студию втором этаже гаража). Нет даже надоедливых соседей, чтобы позвать на помощь. Кори размышляет, услышит ли кто–нибудь, если он закричит во всю мощь лёгких. Кто–нибудь кроме него самого и человека за дверью, разумеется. Глядя на жуткий прямоугольник двери, Кори кажется, что незнакомец уже внутри и просто играет с жертвой. Воображение тут же рисует тёмную тощую фигуру в углу… Или возле двери… Или в шаге от кровати… Надо просто встать, сделать несколько шагов, включить свет, и всё пройдёт. Но мысль о том, чтобы шарить рукой по стене в поисках выключателя вызывает у Кори онемение конечностей. Жуткие мысли захватывают сознание. От них не уйти, не убежать. Они внутри, разъедают словно рак.
Тук–тук–тук… Каждый скрип, как агония.
Тук–тук… Выхода нет.
Тук…
Стук обрывается, внезапно, как и начался. Кори облизывает пересохшие губы.
– Всё закончилось, – думает он, глядя в окно, и не сдерживается от испуганного вскрика. Этот силуэт за окном. Он знает её. Две горящие зелёные бездны посреди тёмного лица. Глаза… Её глаза… От них невозможно оторвать взгляд. Кори с ужасом вспоминает, что за окном нет никакой площадки или балкона, где могло бы находиться это… Существо. Окно тихо открывается, а Кори в который раз ругает себя, что так и не отремонтировал щеколду. Но где–то в глубине души он знает, что починить задвижку ему не представится возможности. Всё дело в этих глазах и в том, что Кори не может пошевелиться, только уже не от страха, а в принципе.
Маленькая фигурка, с горящими глазами, проникает в оконный проём. Свет, падающий на фигурку сзади, делает силуэт тёмным, напоминая мир для слепого, напоминая саму смерть. Фигурка, освещённая потусторонним жёлто–зелёным светом, на миг застывает.
– Нет, – думает Кори: – Она парит… Из тёмного силуэта доносится голос тихий, но дьявольски чёткий: – Эти картины человеческих страданий на стенах… Ты делаешь татуировки, но у тебя самого нет ни одной… Ты любишь причинять людям боль… Ты мне подходишь…
У Кори нет времени поразмышлять над правдивостью сказанных фигурой слов. Она не предоставляет выбора. Она приказывает. Желание фигуры – закон. Глаза силуэта горят глубоким голодным пламенем. Кори вдруг понимает, что ему неудобно лежать на кровати. Кресло для клиентов – гораздо лучше. Под пристальным взглядом фигуры Кори садится в кресло.
– Ты уже выбрал эскиз? – спрашивает фигура.
– Да, конечно, – отвечает Кори. Он подключает тату машинку к сети. С татуировочным пистолетом в кресле Кори напоминает нерешительного самоубийцу. У Кори несчастный вид, лицо искажено гримасой страха, но воля ему уже не принадлежит.
– Так чего ты ждёшь? – вопрошает фигура. И Кори действует.
Слёзы капают с потолка прямо в рот. Он захлёбывается.
Рука с тату машинкой поднимается к лицу. Комнату заполняет механическое жужжание. Кори грубо набивает тату на лице.
– А это больно, – думает он, но не может остановиться: – Моя первая татуировка… И последняя. От этих мыслей Кори хочется рассмеяться сумасшедшим обречённым смехом, но это невозможно. Как раз сейчас тату машинка находится во рту. Игла, как сверхбыстрое жало, пронзает язык и нёбо, больно ударяет по зубам. Кори натужно кашляет. На пол летят потоки крови и чёрной краски. А машинка тем временем переходит на правую щёку, оставив в покое истерзанный рот. Игла протыкает кожу, скребёт по костям черепа. Она слишком длинная.
– Она специально заставила меня поставить длинную иглу… Она хочет, чтобы я мучился! – озаряет Кори. Он бьётся в кресле, как смертник на электрическом стуле. Но рука продолжает выводить кровавый рисунок. Иногда Кори, едва шевеля распухшим языком, мычит просьбы о пощаде. Теперь он молчит. Рука с тату машинкой тем временем добирается до глаз. Кори кричит, а глаза вытекают вместе с волчьими линзами, как сырые яйца. Белые волосы Кори окрашиваются красным. Фигура стоит рядом с жертвой. Она ждёт и наслаждается.
Работа окончена. Ослабевшая рука роняет тату машинку. Кори изранен, но жив. Фигура подносит к шее жертвы инструмент. Кори чувствует, как горло сдавливают два лезвия, напоминающие ножницы, только короче.
Мгновение и лезвия с чавкающим звуком бросаются навстречу друг другу.
Кори хрипит не долго. Кровь вместе с жизнью стремительно покидает истерзанное тело. Чёрные глазницы парня уже не видят, как тёмная фигура вынимает собственные внутренности, пропитывает их ещё тёплой кровью жертвы, затем помещает обратно.
Пустые глаза Кори смотрят на дверь. На окровавленном лице чернеет нонаграмма. Фигура держит Кори за руку несколько секунд. После она выбирается через окно и исчезает в ночи.


11–ПЛАНЕТА БЕЗУМИЯ

Эмерик просыпается от страшного предчувствия ровно в 3:10 ночи. Странное ощущение будто проваливаешься внутрь себя. Эмерик с трудом открывает слипшиеся глаза. Зрение никак не может сфокусироваться. Перед сознанием плавают очертания комнаты, покрытые мраком. Кровать, окно, шкаф – всё это знакомо, но что–то здесь не так. В разуме Эмерика возникает справедливый вопрос: – Если я только что проснулся, то почему вижу кровать со стороны? Но это не самое странное. Кто–то лежит на кровати. И это не Рошель. Это кто–то гораздо больше. Жуткий прикрытый одеялом бугор, скрывающий неизвестность. Это нечто, что дышит. Оно выжидает, когда Эмерик ляжет в кровать, чтобы напасть, придавить, разорвать, убить. Эмерик начинает дрожать, но прежде чем паника полностью захлёстывает сознание, он видит на тумбочке возле кровати странное мерцание. Это очки отца. Ответ на все вопросы приходит вместе с головокружительным страхом. Эмерик стоит в спальне родителей. Он не знает, как и почему оказался здесь, но знает, что в правой руке что–то есть. Опасаясь самого худшего, парень опускает взгляд, ожидая увидеть кусачки, но их там нет. Из зажатого кулака торчит широкое лезвие кухонного ножа.
Медленно, будто одно лишнее движение способно взорвать автобус, набитый младенцами, Эмерик прячет нож за спину и выходит из спальни. К счастью (а для них, возможно, к сожаленью) родители ничего не слышат. Эмерик долго разглядывает нож, будто никогда не видел ничего интереснее. В разуме, покрытом туманом, последние отголоски рационализма пытаются объяснить ситуацию логически.
– Наверное, я ходил во сне, – думает Эмерик.
– Проснулся… Захотел есть… Взял нож и случайно забрёл в спальню родителей, – мелькают в голове абсурдные домыслы: – Я просто хотел нарезать…
– … Родителей! – вдруг просыпается неприятный, но всезнающий голосок в голове: – Ты хотел отомстить! И не надо спорить! Тебя привели в ярость их слова о Рошель! Они ведь хотели от неё…
– … Избавиться, – шепчет Эмерик, вонзая нож в специальную подставку. Он не хочет верить голосу, но и возразить не может. Провалы памяти, жуткие галлюцинации, состояние апатии чередующееся с приступами агрессивного поведения – всё это доказывает, что с ним происходит нечто ужасное. Вот только, что именно?
Эмерик возвращается в комнату. В темноте он падает на кровать и закрывает глаза, но тут же подскакивает, словно сумасшедший. Рошель! Где она? Младшей сестрёнки нет на подоконнике. И окно… Оно открыто. Эмерик вспоминает, что недавно уже видел подобную картину.
– Она опять играет в прятки, – успокаивается Эмерик. Взгляд сразу устремляется к шкафу. Во мраке он напоминает огромный двухместный гроб. Однако внутри Эмерика ждёт разочарование. Рошель там нет. Нигде нет.
Заброшенный завод. Ржавые шестерни продолжают со скрипом крутиться. На огромном валу катается мальчик в серых лохмотьях.
В порыве беспричинной надежды, Эмерик выглядывает из окна. Холодный воздух вызывает мурашки, но пьянит душистой свежестью. Глядя на маленькую грязную кучку снега, Эмерик вспоминает Тома. Том глуповатый мальчишка в ярко–красной шапке. Во дворе Тома нет.
– Интересно, он вообще выходил? Сдержал обещание? – размышляет Эмерик.
– Или он подружился с Рошель! – смеётся неприятный голосок. Эмерик пожимает плечами. Всякое возможно.
Эмерик не спешит закрывать окно. Чистый воздух прекрасно очищает комнату от тошнотворного зловония. Взгляд Эмерика натыкается на коробку с игрушками: – К тому же если Рошель ушла через окно, пусть через него она и… Размышления Эмерика бросаются по кругу: – … Через него она и… через него она… она и…
Из коробки, как памятник кошмару из детства, торчит кошачья лапка. Как ни странно, она не пугает Эмерика. Он идёт прямо туда – в тёмный угол. Воображение пытается нарисовать вылезающего из коробки гнилого кота, но Эмерик не обращает на это внимания. Лапка остаётся неподвижной. Рука парня тянется к лапке и вырывает пушистую палочку из коробки. На другом конце лапки нет кота. Лапка холодная, местами твёрдая, а местами мягкая и липкая, волосатая вонючая, а самое главное – настоящая. Эмерик, скорчив брезгливую гримасу, бросает конечность обратно в коробку. Он чувствует, как гниение лапки распространяется по рукам. Словно черви забираются под кожу.
Эмерик бросается в ванную. Подставив ладони под струю горячей воды, он ищет причину отсутствия испуга. Ответ приходит быстро. Это понимание. Эмерик понимает, что всё это время он боялся не самого кота, а того, что этот кот символизирует. Смерть. Гниение. Ужас. Бессмысленность. Конечность. Пустота. Неизвестность.
Тогда наступив в парке на мёртвого кота, Эмерик открыл внутри невинного детского мозга понятие смерти. Этот страх и мучил парня все эти годы. Но теперь он исчез. Может виной тому смирение, а может признание проблемы, прекращение отрицания.
– Я взглянул смерти в лицо, и всё оказалось не так уж плохо, – думает Эмерик, улыбаясь сам себе в зеркале. Отражение Эмерика не выглядит столь уверенным. Оно будто хочет укоризненно покачать головой и сказать: – Нет! Не всё так просто. Самое страшное ещё впереди… Но Эмерик уже возвращается в комнату. Он берёт лапку бумажкой и вместе с ней выбрасывает мёртвую конечность из окна. Он размышляет, как вообще эта лапка попала сюда.
– Я боялся смерти, проецировал страх на мёртвого кота и… – думает Эмерик: – … И стараясь преодолеть страх, я нападал на котов и увечил их… Вот откуда кровь на кусачках!
От собственной догадливости Эмерику хочется смеяться, но он лишь тихо хихикает. Он сегодня крайне проницателен. Даже можно сказать смертельно.
– Отец, наверняка, назвал бы мою ситуацию интересным случаем маниакального психоза, – внезапно думает Эмерик. Он роется в коробке, пытаясь найти и выбросить оставшиеся лапки. Но их там нет. Ткани, наполнители, куски пластмассы, остатки искусственных волос, нитки. Рука Эмерика натыкается на что–то странное.
– Это ещё что? – в ужасе выдыхает он, извлекая предмет из коробки.
На миг Эмерику кажется, что это – чудовищный осьминог пришелец, собирающийся обхватить голову незадачливого паренька и отложить мерзких зародышей в рот, ноздри, глаза и уши. Но это не так.
– Что бы это ни было – оно мёртвое, – делает вывод Эмерик. Предмет напоминает связку красных кровеносных сосудов, вырванных из тела. Это могло напоминать дерево, точнее то, каким оно могло бы быть на рисунке трёхлетнего слепого эпилептика, вдобавок награждённого чрезвычайно больным и крайне извращённым воображением. На ветвях этого гротескного дерева располагаются белые шарообразные плоды. На каждом шарике по одной чёрной почке.
– Кукольные глазки, – вдруг приходит на ум Эмерику: – Это экзотическое растение, под названием кукольные глазки… Любимое растение Рошель. У Рошель вообще странные вкусы. Он вспоминает, как покупал сестре это растение ещё в Майнтауне (отыскать это уродство в магазинах было очень трудно).
Эти облака, как клей пригвоздили мои глаза к небу. Ноги отрываются от земли. Облака плывут, я лечу за ними… На глазах.
Эмерик ещё немного разглядывает кукольные глазки, размышляя, как жуткое нечто получило такое красивое название. Но вскоре Эмерик решает, что это не самый лучший способ скоротать ночь. Он кладёт растение на место и ложится в постель. Он не закрывает окно в надежде, что Рошель вернётся. Хотя он знает, что если это случится – она постучит.
Эмерик собирается караулить сестру всю ночь, но через несколько минут он уже погружается в сладкий омут сна.
– Было пять, теперь один… Было пять, теперь один… Отрезал лапки коту и оставил одну… Но лапок четыре, а не пять… Четыре, а не пять… Нет… Было пять, теперь один… – путаются мысли в голове Эмерика. Свежий воздух и переутомление действуют, как снотворное. Эмерик проваливается в беспокойный коматоз.
Во сне Эмерик оказывается на другой планете. Ведь нет на Земле ярко–бирюзового неба, напоминающего лазурный океан. Как нет в земном небе и девяти огромных чёрных спутников, похожих на ужасные снаряды, неизвестно почему зависшие над жертвой. Нет на Земле и громадины лиловой горы, у испещрённого жёлтыми трещинами подножья которой и находится Эмерик. Вершина горы теряется в бирюзовой дымке. Наверх ведёт цепочка маленьких кровавых следов. Эмерик, не раздумывая, следует по красной тропинке. Он приближается к вершине на удивление быстро, пока не выходит на пологую площадку. Она расположена над атмосферой планеты. Бирюза остаётся там – внизу, а вокруг тьма, холодное мерцание звёзд и чёрные гигантские шары спутников, покрытых извергающимися вулканами.
На краю площадки стоит красная фигурка. Эмерику не приходится гадать. Он узнает Рошель даже с закрытыми глазами. Фигурка слегка покачивается.
– Она упадёт… Упадёт! – лихорадочно думает Эмерик: – Нет… Она хочет упасть. Он бежит к сестре. Бежит со всех ног. Он должен спасти Рошель. Но, как часто происходит во сне, ноги Эмерика перестают слушаться. Они становятся тяжёлыми и вязнут в земле, словно утопая в болоте.
– А нет, – думает Эмерик, глядя под ноги: – Не в болоте… В трупах!
Прямо на глазах ровная площадка на вершине горы, окружённая космосом, превращается в озеро, заполненное полуразложившимися Homo sapiens. Стараясь больше не смотреть вниз, Эмерик с трудом пробирается через мёртвое озеро.
– Не надо, Рошель, – кричит Эмерик. Рошель оборачивается. Волосы девочки медленно плавают вокруг головы (как никак космос, невесомость, все дела).
– Сможет ли она упасть в невесомости? – размышляет Эмерик, наступая на зелёное лицо трупа мужчины. Парень решает, что сможет. Сила притяжения не даст сестрёнке бороздить космические просторы.
– Я не хотела становится такой… – говорит Рошель: – Я только хотела выжить…
– Я знаю, знаю… – Эмерик уже в нескольких шагах от сестры: – Всё будет хорошо только не…
Рошель прыгает. Эмерик делает отчаянный рывок, одновременно удивляясь тому, как они могли слышать друг друга в космосе (Эмерик ещё не знает, что это лишь сон). Рошель падает вверх. Очевидно, она попадает под силу притяжения одного из огромных и чёрных, как обугленное сердце, спутников. Эмерик смеётся. Он успевает схватить Рошель за левую ногу. Но радость быстро сходит на нет. Рука соскальзывает. Вот он уже сжимает лишь пальцы сестрёнки, но они, смачно хрустнув, отрываются. Правда не все, а только четыре. Эмерик остаётся на горе, а Рошель с криком исчезает в темноте, но парня это уже не волнует. Он тупо пялится на четыре маленьких пальчика, лежащих на ладони.
– Было пять, теперь один! – озаряет Эмерика: – Вот оно.
Эмерик резко просыпается. Он чувствует, что проспал никак не больше секунд сорока девяти, но утро уже вовсю рвётся в окно. Рошель сидит на подоконнике улыбчивая, как обычно. Окно закрыто.
– Сколько собираешься ещё валяться соня? – веселится Рошель: – Так можно и в школу опоздать! Эмерик ничего не отвечает. Он, не мигая, смотрит на ноги Рошель (в основном на левую). Ноги в синих балетных туфельках.
– Неужели я причинил ей боль? – в ужасе думает Эмерик, вспоминая испуганный взгляд Рошель и кусачки: – Она, как и мёртвый кот напоминала мне о смерти, и я…
– Ты отрезал ей пальцы, один за другим, – шепчет глухой голос в голове:
– Чик! Чик! Чик! ЧИК! Было пять, теперь один…
– Я не мог… Не мог… – у Эмерика темнеет в глазах.
– Откуда ты знаешь? Эти провалы в памяти, галлюцинации… – продолжает голос: – Ты уже давно сошёл с ума. Эмерику тяжело дышать, но как бы это всё ни было ужасно – есть только один способ узнать правду.
Я смотрю в зеркало. Вместо головы – циферблат часов, вместо ног – гусеницы, вместо рук – механические клешни.
– Рошель сними туфли, просит Эмерик дрожащим голосом.
– Но зачем? – глаза Рошель удивлённо расширяются.
– Я прошу, сделай это! – едва не кричит Эмерик. Рошель сбрасывает балетки с тоненьких ножек.
Окровавленный обрубок не предстаёт перед глазами Эмерика. Пальчики Рошель бледные, синенькие, но невредимые. Все десять.
Эмерик откидывается на кровать и смеётся. Он чувствует себя легко, как пушинка, подхваченная ураганом. Он так рад, что с Рошель всё в порядке, что чуть не забывает спросить сестру о главном. Эмерик больше не смеётся.
– Ты где была ночью? – спрашивает он у Рошель, а та с невинным видом отвечает: – Гуляла, а что это запрещено?
– Окно было открыто… – начинает Эмерик, но Рошель перебивает: – Да я выходила через окно и спускалась по трубе, чтобы не будить родителей. Вот она. Рошель указывает на тонкую ржавую трубу за окном. Она настолько ветхая, что кажется может рассыпаться от одного пристального взгляда.
– Ты могла разбиться! – вновь повышает тон Эмерик.
– Я могу умереть в любой момент, – спокойно констатирует Рошель: – И если я захочу что–то сделать, ты меня не остановишь братик. Сам это прекрасно знаешь. Эмерик знает, поэтому не спорит. Ох уж эти капризные смертельно больные маленькие девочки. Рошель улыбается. Она не хочет ссориться. Она включает музыку и протягивает Эмерику бледные руки: – Давай потанцуем. Эмерик отвечает улыбкой.
На этот раз мелодия быстрая (хоть и такая же мрачная). Эмерик и Рошель двигаются более оживлённо. В глазах Рошель пляшут весёлые огоньки.
– Хотя, – размышляет Эмерик: – Это больше напоминает…
– …Волчьи глаза, – подсказывает глухой голос, и Эмерику становится нехорошо. От того, что он видит на большом пальце руки Рошель, парню хочется кричать. Но вместо этого он останавливается. Рошель недовольно надувает губки.
– Откуда это у тебя? – спрашивает Эмерик, кивком указывая на кольцо с символом Ин¬–Ян, болтающееся на пальце Рошель.
– А это? – девочка любуется кольцом: – Это мне подарил Кори – татуировщик. Разве ты не помнишь?
Больше всего на свете Эмерик хочет вспомнить. Он хочет, чтобы слова Рошель были правдой. Но он знает, что это не так. А ещё он догадывается, что Кори уже никому больше не набьёт татуировку. Потому что Кори мёртв, как тот кот в парке.
Нечто яркое привлекает внимание Эмерика. Он подходит к окну. Это Том. Красная шапка, оранжевая куртка. Он неподвижно сидит на лавке, пялится в одну точку, изредка бросая взгляд в окна на третьем этаже.
Тихие шаги за спиной.
– Кори подарил мне кольцо в знак дружбы, – говорит Рошель. Она берёт Эмерика за руку, а тот едва удерживается от судороги.
– Ты же знаешь, если не найдёшь мне друзей – я найду их сама, – шепчет она, подобравшись вплотную.
– Как насчёт него? – спрашивает Эмерик, указывая на Тома: – Я уже разговаривал с ним, а он не вышел, но могу поговорить снова. Губы Рошель трогает улыбка, а в голосе чувствуется надежда: – А он точно хочет встретиться? Эмерик кивает: – Он просто умирает от желания.
– Если всё получится, то вы встретитесь уже сегодня ночью, – говорит Эмерик.
Рошель радостно подпрыгивает, хлопая в ладоши.




12–СНОВА ТОМ

Эмерик одевается и уже собирается выходить, когда слышит за спиной неловкое покашливание. Рошель что–то нужно. Эмерик оборачивается.
– Если у тебя будет время… – начинает Рошель издалека: – … Ты не мог бы… Поискать по магазинам…
– Что? – не выдерживает Эмерик.
– Кукольные глазки, – с готовностью отвечает Рошель, светясь сахарной улыбкой: – Они мне нужны.
– Конечно, всё что угодно, – Эмерик сжимает дверную ручку. Снова неловкое покашливание.
– Что ещё? – Эмерик издаёт мучительный вздох, чувствуя спиной пристальный взгляд Рошель.
– Кошачьи лапки.
– Что?
– Ну… Кошачьи лапки… Ты мне их уже приносил… Вот они мне опять нужны. Тебе же не трудно? Как раз повоюешь со своими страхами.
Сознание Эмерика отказывается воспринимать слова Рошель. Лицо парня выражает смесь отвращения и ужаса.
– Она знала, что я этим занимаюсь, – лихорадочно думает он: – Более того, она просила меня сделать это, но зачем…
– За тем же, зачем ей нужны кукольные глазки и друзья, – скрипит глухой голос:   – Сам знаешь…
Экраны, экраны… Там внутри отражение судеб. Я вижу, вижу, как они обрываются.
– Тебе это пригодится, – Рошель бросает Эмерику предмет, а тот машинально ловит. Это кусачки, те самые с белыми ручками и красными каплями. Только теперь крови на лезвиях больше. И она свежая.
Спустя некоторое время Эмерик выходит из подъезда. Едва переступив порог, он оказывается жертвой пугающего нападения. Но волноваться не о чем. Это всего лишь Том. Мальчик, по всей видимости убивший родителей. На улице свежо. В воздухе чувствуется сырость и лёгкая морось. Сквозь массивные металлические облака пробиваются редкие солнечные лучи. Они делают воду в лужах янтарной и жёлтыми порезами ранят окружающую мрачную серость.
Том хватает Эмерика за руки, а тот брезгливо высвобождается. Том не повторяет попыток. Красная шапка кретина, как и оранжевая куртка, поблёскивают от влаги – следствие долгого пребывания на улице. Глаза Тома напоминают рябь, разошедшуюся после удара бездыханного тела о воду. Но под носом мальчика нет соплей.
– И то ладно, – думает Эмерик.
– Прости! Прости меня Еремик… – Том давится словами: – Я не смог прийти. Они не хотели… Прости!
– Том, Том, Том, – Эмерик дружелюбно улыбается: – Тебе сегодня жутко везёт. Если ты конечно сделал то, о чём мы договаривались?
– Да, да, да, – кивает Том, так усердно, что голова грозит оторваться от шеи: – Я подсыпал им лекарства, а когда они выпили его, я им сказал, что теперь они будут добрыми, а они не поняли… Они… Папа взял нож и… – Том показывает тыльную сторону левой кисти. Кожа разорвана глубоким грязным порезом. Эмерик морщится.
– Они не успели причинить мне больше вреда… Они перестали быть злыми, как ты и обещал… – говорит Том: – Только не стали добрыми. Они тихие…
– Ты всё сделал правильно, – тихо говорит Эмерик: – Теперь мы о тебе позаботимся. Она позаботится.
– Правда? – в глазах Тома сверкает такая искренняя надежда и радость, что Эмерику даже становится жалко этого дурака. Только на секунду. Эмерик кивает.
– Приходи сегодня ночью во двор и увидишься с ней, – говорит он: – А пока сиди дома и никуда не выходи. Понял?
– Красивые волосы, я увижу её, – мямлит Том и добавляет: – Они тихие… Тихие… Тихие… От Тома пахнет потом и чем–то ещё.
– Да, да, – Эмерик закатывает глаза: – Жди ночи Том, а мне пора идти.
Том остаётся потеряно стоять у подъезда, а Эмерик уходит. Он видит Рошель в окне. Она наблюдает. Эмерик вновь понимает, что ошибся, считая себя монстром. Оказывается он проводил бесплатные операции котам не ради себя (ну или не только ради себя).
– Зачем ей лапки, думает он, но не это волнует Эмерика. Ужасает то, каким тоном Рошель говорила об этом, будто просила купить мороженое.
– Бессмертие порождает монстров, – вспоминает Эмерик, неизвестно почему.
Рошель прикладывает ладонь к стеклу. На миг вместо лица сестрёнки Эмерик видит лицо Кори – окровавленная, рваная, испачканная чёрным маска. Но прежде чем страх захватывает Эмерика, лицо Кори исчезает. Это снова Рошель. Она улыбается. Она вообще старается смотреть на мир позитивно.
– Эмерик! Эй, Эмерик! – это голос Тома.
– Он выучил моё имя? – приятно удивляется Эмерик.
– Что? – кричит он. Том снимает шапку и чешет короткие грязные волосы.
– Они тихие, – говорит Том: – И они пахнут.


13–ТИХИЕ И РАЗГОВОРЧИВЫЕ

Дорога да школы пролетает незаметно. В голове парня, не прекращаясь, звучат слова Тома: – Они тихие… Они пахнут… Они тихие… Они пахнут… Они тихие… Они пахнут… Они… Стараясь отвлечься, Эмерик смотрит в окно трамвая. Но вид снаружи может порадовать разве что некрофила, фанатеющего от созерцания мёртвой природы и заброшенных полуразрушенных зданий.
Воображение Эмерика рисует квартиру, где живёт Том. Скудно обставленное нужными вещами, но забитое всяким хламом жилище алкоголиков. Родители Тома валяются под столом на кухне, или в ванной, или в спальне, или где угодно. Их засохшие глаза слегка приоткрыты, а рты удивлённо распахнуты. Возможно, в это время папа Тома находятся внутри мамы. Кто знает? Посвятив жизни пустому наркотическому удовольствию, они встречают бесславный конец, скрючившись на полу в предсмертной агонии, приняв смерть от рук сына. Они тихие, и (как заметил проницательный Том) они пахнут. Ну, а где же сам Том? Мальчик сидит у окна. Он полностью одет и наблюдает, как за окном проходят люди, пролетают птицы, скрипят деревья. Он ждёт ночь. Ждёт момента, когда наконец сможет познакомиться с прекрасноволосой девочкой. Он терпеливо ждёт, потому что она того стоит. Он практически не ест и не пьёт. Вероятно, он нервно покачивается на стуле, но скорее всего сидит спокойно. Туманные глаза смотрят наружу. Прохожие даже не подозревают, что скрывают грязноватые шторы в квартире Тома. Они и не знают, что за полупрозрачным стеклом прячется смерть.
Металл слезает с ножа, как кожура с банана. Это похоже на цветок. Замечательный подарок, для той девушки. Надо только догнать. Быстрее, быстрее. Догнать и подарить.
Иногда Том поглядывает на тела родителей. Нет он не боится и не испытывает угрызений совести. Он знал, что так всё и будет. Глаза родителей подсказывали ему. Даже, когда они били Тома, их глаза говорили: – Спаси нас… Мы не хотим быть такими…
Том спас их, и теперь он не ждёт, что они вдруг встанут, протянут к нему ледяные руки, не открывая глаз, схватят за горло, заползут пальцами в рот и глубже, глубже, пока не вытащат внутренности наружу, чтобы понять, зачем он их убил. Для Тома подобный вопрос не является риторическим. Он сделал это ради них самих, ради себя, но в большей степени ради неё – девочки с третьего этажа. И если Тома будут допрашивать полицейские, он им так и скажет. Но Эмерик уверен, что Тому не придётся рассказывать эту историю. Он не успеет.
Том не обращает внимания на отца, когда тот конвульсивно дёргается. Он не вздрагивает, когда мать через пару часов испускает нечто, напоминающее стон. Он знает, что они тихие и всегда будут тихими. А ещё они холодные (он уже проверил). Тихие, холодные… Они пахнут.
Эмерика встречает буря кипящей жизни, стоит ему зайти на школьный двор. О Томе он уже не вспоминает. Прорываясь сквозь толпы учеников, Эмерик старается не смотреть на деревья. Он не знает, что висит на тех верёвках. Кормушки или трупы детей. И проверять предположения у Эмерика совершенно нет никакого желания. От непрекращающегося шума, визгливого смеха и бессмысленных разговоров Эмерику хочется забить гвозди в уши (и не факт, что себе). В яркой и пёстрой толпе он видит Рэнди, Изабель и Кристину. Эмерик делает вид, что  не замечает их, отворачивается, глубже укутывается в капюшон, но…
– Эмерик! Иди к нам! – улыбающаяся троица, приветственно машет руками парню в чёрной куртке. Ничего не поделаешь. Эмерик направляется к ним. Разумеется, общение с ними не имеет для Эмерика никакого значения. Он может спокойно послать их куда подальше или вообще игнорировать. Только Кристина (как обычно одетая в красное пальто) заставляет Эмерика приближаться к этим ходячим рекламам технического прогресса и духовно–умственного регресса человечества. Кристина. У Эмерика имеется стойкое предчувствие, что Рошель смертельно захочет познакомиться поближе с сестрой Рэнди. А ради Рошель Эмерик готов совершать всякие мерзкие поступки. Покупать ужасные растения, отрезать лапки котам, разговаривать с людьми…
– Бррр, – Эмерика передёргивает от отвращения.
По дороге Эмерик размышляет о кусачках, лежащих в сумке. Он гадает, чья–же кровь окропила и без того запачканные лезвия, и не просочится ли она через ткань, раскрыв окружающим страшную тайну хозяина сумки. Эмерик слегка улыбается, представляя отвращение и ужас на лицах окружающих.
– Да… Это вырвало бы их из комфортных мирков, – думает он: – Они бы сразу задумались о том, что они делают. И действительно ли им это нужно. Они возрадуются каждому лучику солнца и будут счастливы испытывать боль и дискомфорт, почувствуют, как прекрасно пахнет самая мерзкая грязь. Потому что это будет значить, что они ещё живы.
Но кровь не проливается через ткань сумки, и Эмерик лишается удовольствия лицезреть глаза этих посредственных существ. Обменявшись приветствиями с новыми приятелями, Эмерик переходит в режим улыбчивого поддакивания. Он занят собственными мыслями и даже не слышит, что говорят Изабель и Рэнди. Кристина молчит. Она беспокойно оглядывается по сторонам и надувает губки. Иногда она кидает быстрый и неприязненный взгляд на Эмерика. Он ей не нравится.
– А что если я отрежу коту лапу у них на глазах? – думает Эмерик:  – Они продолжат общаться со мной? Спросят, зачем я это сделал? Утешит ли их ответ, что это всё ради неё? Моя милая сестрёнка. Рошель… Интересно, как она там? По всей видимости, отказ от таблеток не произвёл на неё пагубного воздействия. Наверное, отец и правда хотел… Неважно. Главное, чтобы Рошель была жива, когда я ей принесу обещанное. Главное, чтобы она продержалась до ночи… Она поправится… Обязательно… Я всё попробую, даже схожу в эту частную клинику… Она должна жить…
– …Подружилась бы с Рошель, – говорит Рэнди. Он улыбается и ерошит волосы на затылке.
– Что? – Эмерик смотрит на Изабель. Обтягивающее чёрное кожаное пальто не может скрыть приятных выпуклостей прекрасного тела девушки. Волосы блондинки вновь зачёсаны направо, ветер ласково играет шелковистыми прядями. Эмерик смотрит, не закусывает ли Изабель губу. Хотя нет… Он ждёт этого.
Из стены вылезают длинные зубы. По клыкам, как по лестнице, прыгают коты. На крыше их ждёт вкусный мясной обед.
– Я говорю, – повторяет Рэнди: – Что мы с Кристиной могли бы сходить куда–нибудь с тобой и Рошель. Думаю, они подружатся. Кристина не разделяет энтузиазма брата. Она шепчет очень тихо, но Эмерик слышит: – Она больная… Я не хочу идти к ней, я боюсь… Рэнди недовольно смотрит на сестру: – Кристина просто шутит! Да? Она уже взрослая девочка и знает, что так говорить на людей – неприлично.
– Всё равно не пойду! – хмурится Кристина и убегает в школу. Рэнди неловко пожимает плечами: – Ох уж эти маленькие девочки… Ну, ты сам знаешь.
– Знаю, – кивает Эмерик, проверяя взглядом прочность кожаного пальто Изабель. Она знает, что он смотрит, и она не против.
– Я поговорю с ней, – продолжает Рэнди: – И мы обязательно сходим вместе куда–нибудь. Может и Беллу возьмём с собой. Изабель показывает язык Рэнди, а Эмерик понимает, что хочет узнать каков он на вкус.
Звенит звонок. Школа пожирает учеников.
– Неужели всё будет так просто, – думает Эмерик, медленно двигаясь внутри толпы: – Потерпи Рошель. Скоро у тебя будет такое сердце, которое тебе нужно… Сердце маленькой девятилетней девочки.


14–МЫСЛИ НА УРОКЕ

На уроке истории низенький, но подтянутый старичок рассказывает про Большую войну. Информационное противостояние, промывание мозгов, ядерные взрывы, миллиарды погибших, горстки выживших, которые, наконец, додумались, что жизнь гораздо важнее таких абстрактных понятий, как территория, власть, богатство и прочие несущественные выдумки, созданные для порабощения незрелых умов. Старичок рассказывает (с гордостью в голосе) об образовании многонациональных городов–государств. Это Энгельгарт, Майнтаун и другие, единственной целью которых становится выживание человека, как биологического вида. Всё это конечно очень интересно, но Эмерик несмотря на юный возраст, знает, что человечеству свойственно повторять ошибки прошлого. Наученные тяжёлым уроком боли, крови и смерти люди продолжают ненавидеть друг друга. Но сейчас это не волнует Эмерика. Изабель сегодня в ярко–салатовом платье в синий горошек. Глядя на соблазнительно скрещенные ножки в тёмных колготках, Эмерик думает: – Интересно, а у неё везде светлые волосы?
Политики, разжигающие в людях обоюдную ненависть, заставляющие их участвовать в войнах ради достижения собственных корыстных целей. Люди, осознающие безразличие мира и фантастичность теорий, объясняющих появление всего и человека в частности, сами ищут поводырей, проводников, тех, кто укажет им зачем жить и что делать. Наука, религия, популярность и успех, разрушение, созидание – каждый сам выбирает клетку. Всё, что угодно, лишь бы не видеть этой всепоглощающей темноты, безбрежного хаоса вопросов без ответов. Люди убивают друг друга, отстаивая собственные представления об устройстве всего. Они говорят о перемирии и любви, но продолжают воевать. А мир безмолвно наблюдает, перерабатывая трупы убитых из–за выдумки. Откуда берётся это разрушительное желание людей силой перестраивать окружающих под своё мировоззрение? Откуда эта непреодолимая жажда крови? Почему нельзя оставить друг друга в покое, дать каждому познавать мир по–своему?
– А разве ты не такой? – язвительно интересуется глухой голос в голове Эмерика:  – Ты тоже бежишь от темноты, но спасение твоё в Рошель. Ты хочешь видеть сестрёнку живой и счастливой, несмотря ни на что. Наверное, потому что ты сам внутри мёртв и несчастен. Ты отгородился от остального мира. Она твоя цель. Она твой смысл.
– Согласен, – Эмерик не намерен спорить: – Это моё проклятье, как бы абсурдно это ни звучало. Я должен спасти её…
– Даже если придётся пролить кровь? – спрашивает голос, прекрасно зная ответ:  – Спасая её, ты ничего не добьёшься! Миллионы как она продолжат умирать, а люди будут зарабатывать на их смерти, повышая цены на лекарства и лечение. Они будут тратить немереное количество денег на спорт, развлечения и прочую ерунду, а люди будут голодать, болеть и умирать! Ты ничего не изменишь! Ничего!
– А я начну с себя, – отвечает голосу Эмерик: – И если каждый подумает как я, то всё изменится.
– Никогда люди не будут думать одинаково, – злобно шепчет голос, не желая признавать поражение. Этот шёпот в голове, вызывающий когнитивный диссонанс. Противоречивые идеи сталкиваются, рассыпаются. Из пыли и пепла старых осколков образуется нечто новое. Вечный поиск ответов, напоминающий бег на месте. Окровавленные кусачки, вызывающие чувство незаметно подкравшегося безумия. Изабель, пробуждающая животное желание. Всё это и есть жизнь.
Человек идёт вверх по стене. На крыше стоит красная коробка, рядом верёвка и бутылка воды.
На улице стыло и промозгло, а в классе душно. Эмерик задыхается. От монотонного голоса старичка хочется выброситься в окно. От шёпота Рэнди хочется забиться в щель под партой (ну или под платьем Изабель). Он просто не может сидеть здесь и ничего не делать, слушать этот бессмысленный бред, пока Рошель дома одна (или ещё хуже с родителями, которые хотят от неё избавиться). Она может умереть в любой момент. Рошель – этот плевок в счастливые размеренные жизни. Это напоминание, что хорошо может быть только сейчас, в следующую секунду может произойти что угодно, а прошлое – кладбище упущенных возможностей, которые кажутся источником всех проблем и несчастий. Это обратная сторона позитивного мышления и натянутых лицемерных улыбок. Это капля дождя, упавшая на карниз, лишь для того, чтобы издать жалобный короткий звук в симфонии бессмысленности. Рэнди продолжает шептать:
– …Говорят историю сдать не сложно, а вот физику… Если я провалюсь, вся моя жизнь полетит к чертям. Бедняга Рэнди ещё не знает, что его жизнь очень скоро полетит к чертям по причинам очень далёким от школьных экзаменов.
– Рано или поздно все терпят поражение, – думает Эмерик: – Смысл в том, продолжаешь ли ты пытаться или опускаешь руки. Чем раньше учишься падать, тем меньшую боль принесёт удар о дно. Хотя в конечном итоге и это не имеет ни малейшего значения. Эмерик молчит, а словечки Рэнди продолжают впиваться в затылок, как ржавые иголки.
Монолог старичка историка прерывает появление классного руководителя. Поправив чёрно–белый хвост волос и сурово сверкая глазами, она сообщает, что парень по имени Ларри Бэнкс выиграл олимпиаду по физике. Класс разражается  единодушными аплодисментами. Хлопают все кроме Эмерика и самого Ларри. Тот смущённо оглядывается вокруг. Обычный парень, слегка полноватый. Выглядит, как эталон невинности и послушания. Рэнди комментирует: – У него точно не будет проблем с экзаменами… Говорят для него уже подготовлено престижное место в одной крупной компании…
– Хорошо если Ларри действительно этого хочет, – размышляет Эмерик: – А не то подавленные желания парня однажды вырвутся наружу в ужасном искажённом виде, и тот явится в кабинет к какому–нибудь психологу с собственным кейсом сюрпризов. Но это мелочи. Вопрос в том, чьи органы там окажутся? Впрочем, и это не важно.
Изабель молчит, но Эмерик чувствует спиной дыхание девушки из пухлых манящих губ, а может лишь воображает. Рэнди спрашивает у Эмерика домашний адрес и телефон на случай, если он захочет прийти с Кристиной в гости или назначить встречу в ином месте. Эмерик с радостью предоставляет Рэнди информацию. Капкан раскрыт, остаётся только ждать. Рэнди интересуется у Эмерика о планах на сегодняшний день.
– Придумать, как вырезанное сердце твоей сестрички может помочь моей, – думает Эмерик, но говорит: – Мне нужно купить одно экзотическое растение для Рошель. Ты не знаешь подходящих магазинов?
Рэнди знает. Он настолько любезен, что даже предлагает проводить Эмерика, а тот не отказывается от помощи.
Обернувшись, Эмерик смотрит на Изабель, не обращая внимания на очередные разглагольствования Рэнди. Старичок историк призывает Эмерика к порядку, но тот не слышит. На коленях у Изабель сидит кот. Тот самый кот. Жёлтые гнойные глаза, оборванные уши, взлохмаченная шерсть, огромная чёрно–красная дыра в боку, внутри которой непрестанно что–то шевелится. Кот потягивается, выгибает поломанную спину, запускает когти девушке под кожу. Но Эмерик не беспокоится. Это лишь воображение, не более. Хотя, учитывая, что каждый сам решает в какие выдумки верить – кот не такой уж и нереальный. Он уже убивал их, убьёт и ещё. Возможно, даже сегодня.
Эмерик не замечает, как пролетают оставшиеся уроки. Может потому что не происходит ничего интересного. Может виной тому очередной провал памяти. Неизвестно.





15–СТРАШНЫЕ ИСТОРИИ РЭНДИ

Рэнди и Эмерик наблюдают, как Изабель в чёрном кожаном пальто заходит в переполненный трамвай. Через прозрачные окна видно, как она встряхивает гривой волос и берётся за поручень. Она улыбается.
– Это обман зрения, или она действительно мне подмигнула, – размышляет Эмерик. Трамвай уносится вдаль, сопровождаемый гудками и лязгом колёс. От мысли, что Изабель кто–то нечаянно или специально может коснуться в трамвае, у Эмерика скручивает желудок, а рука непроизвольно желает ухватиться за кусачки.
По красным прутьям забора стекают капли.
– Между тобой и Изабель что–нибудь есть? – вдруг спрашивает Эмерик, поражаясь неизвестно откуда взявшейся решительности. Рэнди издаёт смешок и бросает на Эмерика оценивающий взгляд.
– Нет, мы просто друзья, – отвечает он: – Но я бы узнал её поближе, понимаешь? Эмерик понимает. Слишком хорошо, чтобы не возненавидеть Рэнди.
– А почему мы не можем пойти без Кристины? – интересуется Эмерик: – В смысле… Она не знает дороги домой? Зачем она будет кататься с нами? Рэнди долго смотрит на Эмерика. Он не смеётся, вид парня более чем серьёзный.
– Ну, ехать нам никуда не придётся, надо немного пройтись, – не спеша отвечает Рэнди, провожая пустым взглядом поток никчёмных коробок на колёсах: – И конечно она знает дорогу… Просто наш отец – полицейский и порой он рассказывает такие истории, что даже я боюсь выходить на улицу.
– Например? – Эмерик недоверчиво вскидывает бровь. Он вынужден ждать эту малявку вместо того, чтобы скорее ехать к сестрёнке. Рошель. В голову лезут неприятные мысли. Труп Рошель в комнате. Замученная родителями фигурка с окончательно посиневшим лицом. Она уже ни с кем не подружится, не посмотрит на звёзды.
– Я должен проверить, как она там, – лихорадочно думает Эмерик:    – Должен…
В лесу странные звуки. Яма, заваленная ветками, впереди. Мрак сгущается вокруг. Там кто–то есть.
Кристина почему–то задерживается.
– Ты уверен, что хочешь это услышать? – спрашивает Рэнди, а Эмерик кивает. Обшарпанные серые, болотно–зелёные, гнойно–жёлтые, трупно–синие здания, с ржавыми балконами, наслаиваются друг на друга, образуя общую картину запустения и мрачности. Кажется удивительным, что внутри мёртвых домов кипит жизнь. По переулкам, дворам и улицам снуют люди. Яркие, едва не доводящие до эпилептического припадка, вывески и экраны на зданиях напоминают вульгарный макияж на лице трупа, пролежавшего неделю в грязной подворотне.
– В таком случае, я надеюсь, что ты не собирался есть или спать, – говорит Рэнди. Он улыбается ногам затем поднимает взгляд на Эмерика:    – Потому что в ближайшее время ты вряд ли сможешь это сделать.
Эмерик ухмыляется.
– Эти истории, – начинает Рэнди, он невидящим взглядом огибает крыши с антеннами, напоминающими кресты, и утыкается в причудливо грандиозное переплетение мрачных облаков: –… Они все, так или иначе, связаны с детьми, и это самое страшное…  То, что человеческое безумие не может остановить даже такой эталон доброты и света, как невинность ребёнка…
Та женщина сама вызвала полицию. К несчастью, отец оказался неподалёку и принял вызов от диспетчера. Он услышал дикий вопль до того, как вошёл в подъезд того трёхэтажного дома. Крик был похож на жуткие завывания дерущихся котов и на плач ребёнка одновременно. Но страшный звук издавала женщина. Когда отец ворвался в квартиру, он понял, что у женщины для крика были весьма веские причины. Кишки девочки были размотаны по полу, напоминая розово–коричневый поливочный шланг. Всё было забрызгано кровью. Девочка была мертва, а рядом с ней на полу сидела женщина. Она кричала и пыталась вложить кисточку в бледные пальцы девочки, но та постоянно выпадала.
– Рисуй, рисуй, рисуй… – повторяла женщина. В руках она держала баночку, наполненную красной жидкостью. На столе рядом стояли несколько баночек с краской и рисунок. В центре рисунка – сердце белое, только контуры чёрные и несколько капель крови. Вокруг сердца люди, взявшись за руки, образуют круг. Отец подумал тогда, что если найдёт ублюдка, сделавшего это, то пристрелит на месте, даже если потом это обернётся большими проблемами. Но тут женщина схватилась за окровавленный нож. Она с интересом разглядывала инструмент, а отец держал её на прицеле, пока нож не упал в лужу крови, а женщина не зарыдала. Потом она сказала, что работала днями и ночами, чтобы обеспечить будущее своей дочки. Она ужасно уставала, страдала, ей приходилось многое терпеть на работе, фальшиво улыбаться, врать и прочее. И вот однажды она вернулась домой, а дочка пожаловалась, что у неё нет красной краски. Мелочь, но этого хватило, чтобы у мамаши произошёл сдвиг по фазе. Она говорила, что помнит, как легко решила проблему с краской. Ведь дочка внутри была наполнена ей. Только потом ей было уже не до рисунков.
– Ну, что ты об этом думаешь? – спрашивает Рэнди.
– Всё просто, – отвечает Эмерик: – Это в очередной раз доказывает, что единственное, чем ты можешь помочь близким – это самому быть счастливым. А если ты несчастен, даже ради благих целей, то однажды твои близкие пострадают.
– Нет, – перебивает Рэнди: – Это означает, что мир полон больных людей.
– Возможно, – размышляет вслух Эмерик: – Всё же, она стремилась к хорошему, но не понимала, что не может быть хорошим то, что делает тебя несчастным. Она просто не знала как жить по–другому, жила так, как её научили, думала, что у неё нет выбора…
– Я вижу, история тебя не впечатлила, – хмурится Рэнди, он оборачивается, проверяя, не приближается ли Кристина: – Тогда слушай ещё…
– Новый звонок, новый грязный случай для отца, на этот раз он был с напарником, – взгляд Рэнди вновь становится отрешённым, он погружается в воспоминания: – Это был район для богатеньких. Аккуратненькие, вылизанные особнячки, высокие заборы, видеокамеры, ухоженные садики, бассейны, спортплощадки… Ну ты понял. Ворота нужного дома оказались приоткрыты. За ними полицейских поджидала преотвратная картина. Каменная дорожка от крыльца до ворот была разукрашена содержимым желудка толстяка сантехника, который валялся рядом в бессознательном состоянии. Сантехник и вызвал полицию, он сообщил об убийстве, но подробностей узнать не удалось – он постоянно плакал. Отец с напарником проверили, жив он или нет, вызвали врачей и вошли в дом. Он был двухэтажным, но чтобы увидеть самое страшное; на второй этаж подниматься не пришлось. Сюрприз ждал в туалете. Отец заметил нечто странное, торчащее из унитаза, и позвал напарника. Он до последнего не хотел верить глазам, списывая ужасную картину на стрессовые видения и плохое освещение. Но всё оказалось реальным. Это были ноги ребёнка. Они высовывались из унитаза и были холодными, бледными и уже начинали синеть.
Он в конце коридора. На потолке красный круг и чёрный треугольник. Тишина.
Голова же ребёнка была буквально впихнута в дырку, куда обычно смываются отходы жизнедеятельности человеческого организма. Не было до конца понятно, от чего умер ребёнок – от утопления или треснувшего черепа. Мальчику было чуть больше года. Напарник услышал непонятный шум на втором этаже, и они с отцом поднялись туда. В одной из спален родители ребёнка занимались сексом. Увидев полицейских, мать попросила не наказывать их. Она сказала, что они всё исправят. Они сделают нового ребёнка, и всё будет в порядке. Естественно отец не послушал её. При аресте психов, мужик начал сопротивляться. Отец говорил, что никогда ещё не был так рад сопротивлению преступника и звукам боли, которые не могли заглушить даже стены. Он избавил нерадивого папашу от жажды побега. Экспертиза показала, что оба родителя находились под наркотой. Позже они признались, что пытались смыть ребёнка в унитаз, чтобы проверить, сможет ли он выжить в канализации. Когда ребёнок умер, они решили вызвать сантехника, чтобы тот прочистил засор. Это было ошибкой. Сантехник вызвал полицию, а родители попытались исправить сделанное единственным верным (на их взгляд) способом. Сделать нового ребёнка и надеяться, что никто ничего не заметит. Но не вышло… Ну как тебе? Ах да, чуть не забыл… Глаза мальчика и верхнюю челюсть так и не нашли в трубах.
Эмерик задумывается. История, действительно, мерзкая.
– Ничего удивительного, – говорит он: – Богатые люди, пресыщенные всевозможными удобствами ищут смысл жизни в получении искусственных удовольствий. Снова и снова. Накопление денежного богатства для них синоним бессмертия, материальные блага равны счастью, а единственные критерии оценки окружающего мира – способность его приносить физическое удовольствие. Они несчастные, никчёмные существа. Их надо пожалеть…
– Пожалеть!? – кажется, что Рэнди собирается взорваться: – Они убили собственного ребёнка, а ты говоришь пожалеть? Эмерик не хочет спорить. Он может конечно рассказать Рэнди жестокую правду, что ребёнок (как и все) рано или поздно всё равно бы умер. И неизвестно, не лучше ли для ребёнка вечное небытие или жизнь в потусторонних мирах, чем существование с родителями наркоманами в мире, переполненном одержимыми жаждой власти лицемерами, тупыми роботоподобными обывателями и банальными психами, которые даже не представляют, куда всё идёт. Стоит ли игра свеч?
– Меня удивляет, что отец рассказал тебе эти жуткие истории, – говорит Эмерик, а Рэнди отвечает: – Да. Он сторонник жестокого реализма. А ты думаешь, что если немного пофилософствовать и всё объяснить, то будет не так страшно? Эмерик не знает, что ответить. В этих словах есть правда. Настоящий ужас кроется в необъяснимом. Закрытая дверь, удушающая темнота чёрного угла, эхо в пустых комнатах заброшенного дома…
– …Зелёный свет из глаз Рошель по ночам, – подсказывает Эмерику вездесущий голос и заливается хохотом. Но поразмыслить об этом Эмерик не успевает. К ним бежит Кристина – девочка в красном пальто. Она с подружками. Бросив очередной неприязненный взгляд на Эмерика, она сообщает Рэнди, что не собирается идти с ними в магазин, и Рэнди должен отпустить её домой, потому что она с одноклассницами. Рэнди пытается спорить, но безрезультатно. Логика на стороне Кристины. Наконец, он сдаётся. Кристина с подружками уезжают на трамвае. Ожидание оказывается напрасным.
Эмерик незаметно поглаживает кусачки в сумке.


16–СМЕРТЬ ВОЗЛЕ МАГАЗИНА

Эмерик и Рэнди отправляются в магазин молча. Оглядев напоследок пустой школьный двор, Эмерик понимает, что не видит чудака–наркодилера в солнцезащитных очках – Доминика. Он вспоминает про визитку и про номер доктора, написанный на обратной стороне. Доктора, который возможно скоро спасёт Рошель. Ну как спасёт… Немного продлит жизнь. Уже кое–что. Если Эмерик не придумает иного способа. И не узнает, способны ли конечности Кристины издавать звуки подобно отрезаемым кошачьим лапкам. И похоже ли сердце Кристины на сердце Рошель.
У всех вокруг огромные разные рога на головах. На причудливых зигзагах покачиваются ёлочные игрушки.
У Рэнди недовольный вид, и Эмерик знает, что он переживает за Кристину. Чувства, которые может испытывать брат по отношению к сестре, знакомы Эмерику, как никому другому. Он думает, что они похожи. Эмерик и Рэнди. Рошель и Кристина. Возможно, это судьба. Возможно, само проведение желает, чтобы Кристина пожертвовала жизнью в пользу Рошель. Может так, а может и нет. Эмерик знает, что вера в судьбу, науку, религию и прочее – это лишь уютные идеи, внутри которых люди прячутся, чтобы не умереть от осознания одновременной возможности и невозможности всего. Они скрываются там от сомнений в надобности выполнения каких–либо действий, от ужаса практической невозможности абсолютного познания. Всегда есть нечто за пределами знаний… И чем больше узнаёшь, тем больше возникает вопросов. Если Бог создал всё, то откуда взялся Бог? Откуда взялись законы физики и частицы, которые им подчиняются и почему? В чём смысл продолжения жизни? Что за гранью пределов? Вопросы, сводящие с ума.
Эмерик и Рэнди минуют один серый двор за другим, проходят сквозь мрачные арки. Кое–где жёлтая трава покрыта искрящейся коркой льда, что крайне странно, учитывая, что снег растаял. Снова яркие вывески на ветхих домах. Пропаганда потребительского образа жизни. Реклама так и кричит: – Объедайся! Обпивайся! Купи! Купи! КУПИ! А иначе ты умрёшь! Или ещё хуже… Станешь не таким, как этот улыбающийся мужчина или богато одетая женщина на вывеске! Отличный костюм! Деньги! Слава! Женщины! Он на яхте попивает дорогой алкоголь! Это идеал! А ты никто со своими стихами, картинами, музыкой! Просто ребёнок, не понимающий жизни, не умеющий зарабатывать деньги! Кому ты нужен без дорогой машины и особняка? Что? Любовь? Ха–ха–ха! Дешёвка! Ты что перечитал любовных романов? Купи! Купи! Тебе это надо! Ты не сможешь быть частью общества без этого! А как же твой статус? Купи! Всего лишь надо обмануть и сделать вид, что ничего не произошло! Потому что так живут все! Что? Тебе неприятно? Делай как все, называя ложь красивыми словами синонимами, и станет легче! Я убедил тебя? Купи! Купи! КУПИ!
Эмерик думает о теории заговора. О горстке привилегированных людей, которые управляют миром и относятся к остальным людям, как к тупому стаду, чей образ жизни они могут менять по желанию в зависимости от возникших потребностей. Эмерик понимает, что хочет, чтобы так всё и было. Парню хочется верить, что во всём, что происходит в мире, виновата кучка помешанных на власти психов–садистов, ну или Дьявол (на крайний случай). Ведь это означает, что есть с кем бороться, есть светлое будущее, к которому можно стремиться. От одной мысли, что люди по собственной воле уничтожают планету и себе подобных ради банального обогащения и пустых удовольствий, Эмерика бросает в дрожь.
– А ты не так уж от них отличаешься, – шепчет голосок в голове, но Эмерик не слушает. Думать больше некогда. Вот и он. Магазин экзотических растений. Блеклая вывеска и вход в подвал многоэтажного дома под ржавой пожарной лестницей. Эмерик входит внутрь, а Рэнди остаётся снаружи.
– Не люблю подвалы, – говорит он, не подозревая, что опасность настигнет не оттуда.
В магазине душно и царит полумрак. От терпких запахов растений и земли кружится голова. Полный мужчина продавец, сам напоминает растение. Лысина покрыта мхом, кожа напоминает жёлтые листья. Кажется, что они сейчас опадут, оповещая о приближении зимы. Щетина на щеках похожа на иголки. Продавец сидит за прилавком, как кактус переросток в горшке, и только два блестящих глаза позволяют узнать в этом существе человека.
– Здравствуйте, мне нужны кукольные глазки, – произносит Эмерик, но он не уверен, что продавец слышит. Эмерик лихорадочно вспоминает курс ботаники; всё, что касается растений и слуха, но на ум ничего не приходит. Однако, шевеление того, что может напоминать рот лишь в кошмаре слепого собирателя гербариев, доказывает, что растения могут не только слышать, но и говорить. Более того, продавец встаёт, собираясь направиться, очевидно, на поиски кукольных глазок. И Эмерик удивляется, что не слышит звук выдираемых из пола корней, которые продавец успел пустить за сотни или тысячи лет, проведённых здесь.
Но вот, он приносит Эмерику жуткое красненькое деревце с белыми плодами – глазами. Кукольные глазки, Рошель будет довольна. Когда Эмерик расплачивается, он думает о космосе.
Планета – лишь точка в галактике, а галактика – лишь точка во Вселенной. Вопрос в том, в чём Вселенная является точкой и так далее. Существует ли конец, и где за ним находится новое начало. Эмерик думает о космических кораблях величиной с город, летящих на край Вселенной. На них будут размножаться и умирать множество поколений людей с единственной целью – заглянуть за предел и вероятно узнать, что такого не существует, и что даже невообразимо огромные системы, как Вселенная – лишь малая часть чего–то большего. Когда задумываешься о подобных вещах, бытовые дела кажутся ничтожно малыми и абсолютно лишёнными смысла. Поэтому, когда Эмерик принимает пакет с растением из рук продавца, то не обращает внимания на странный шум и нечто, напоминающее тихий вскрик, когда тебе затыкают рот, донёсшийся с улицы.
Только, выйдя наружу, Эмерик понимает – что–то не так. Сырой воздух, мокрый асфальт, ржавые заборы и здания, словно взятые со дна океана, где они провели немало лет. Всё на месте. Кроме одного. Рэнди нигде нет.
Дерево на крыше башни из красного кирпича. Корни прорастают сквозь окна и стены.
Первая мысль: – Он просто ушёл… Подумал, что проводив меня в магазин, он уже сделал более чем достаточно. Отправился домой, проверить, как добралась Кристина. Но что–то подсказывает Эмерику, что Рэнди так бы не поступил, не ушёл бы без предупреждения.
Воздух пропитывает тишина. На мгновение Эмерику кажется, что он оглох. Но нет. Шум города в отдалении, словно с другой стороны планеты. Скрип ветвей, от которого спину будто царапает лёд. Что–то ещё… Непонятный шорох из–за угла и сдавленное мычание. Не думая ни о чём, Эмерик бросается туда. Это тупик, с трёх сторон окружённый высоченными стенами домов. Облезлые стены и мутные окна, за которыми если и возникнет лицо, то оно скорее напугает, чем успокоит. Тупик заполняют мусорные контейнеры, но не это привлекает внимание Эмерика. На асфальте лежит Рэнди, а на Рэнди сидит мужчина.
Рот Рэнди зажат грязной рукой, глаза таращатся на Эмерика в немой мольбе. Нечто подсказывает Эмерику, что намерения у мужчины далеки от приятных. Это нечто – выкидной нож в поднятой руке.
Эмерику хватает полсекунды, чтобы бросить пакет с кукольными глазками и выхватить кусачки из сумки. В следующий момент он уже заносит кровожадно раздвинутые лезвия над головой незнакомца. Он сжимает ручки кусачек двумя руками, как рыцарь в сказке сжимает меч, нанося смертельный удар дракону. Незнакомец слишком поздно замечает тусклую тень, нависшую над ним, благо день сегодня пасмурный. Незнакомец слышит странный звук, будто кто–то бьёт молотком по арбузу. Но резкая боль подсказывает, что это не арбуз, а голова. Его голова.
Два лепестка лезвий, пробив кожу и череп, входят в мозг и остаются там. Эмерик едва успевает вовремя отскочить, когда незнакомец подпрыгивает и начинает размахивать ножом. Он идёт на Эмерика будто слепой, только вместо специальной палки он исследует окружающий мир ножом. Из раны на голове незнакомца вырываются струйки крови, торчащие ручки кусачек напоминают белые рога. Зрачки незнакомца закатываются вверх – решают осмотреть рану внутри головы. Слепые белки глаз выглядят жутко, но незнакомец теряет темп. Теперь он напоминает дирижёра, не рассчитавшего дозу снотворного. Взмахи ножом становятся всё более вялыми. Незнакомец продолжает идти, пока ноги не подкашиваются, и он не падает на живот, как мешок. Нож вылетает из ослабевшей руки и звякает по асфальту.
Эмерик оглядывается, но дворы пустынны и одиноки, словно вымершие. Он пинком забрасывает нож обратно в тупик и туда же, схватив за ноги, затаскивает незнакомца. Немного поразмыслив, Эмерик решает не оставлять орудие убийства на месте преступления. Отвернувшись, он выдирает кусачки из головы недавно живого мужчины. От свистяще–чавкающего звука к горлу подступает тошнота. Эмерик старается не смотреть на нечто розовато–серое вытекающее из двух зияющих ран внутри копны тёмных волос. Он вытирает кусачки о, и без того, грязную одежду трупа и прячет их в сумку. Хладнокровность всех этих действий является неожиданностью для Эмерика, но он пытается не думать об этом. Не сейчас.


17–ЗАЧЕМ КОТАМ ПЕРЕДНИЕ ЛАПКИ

Рэнди продолжает сидеть на асфальте, позабыв о существовании ног, а может и всего мира. Лицо парня покрывают капельки крови. Жуткие красные веснушки. Эмерик протягивает Рэнди руку, а тот, поколебавшись, принимает помощь и поднимается на ноги. Они выходят из тупика вместе, не сказав друг другу ни слова.
Это неловкое молчание после совместного убийства. Эмерик и Рэнди проходят путь в обратном направлении, возвращаясь к трамвайной остановке возле школы. Эмерик размышляет: – А можно ли это убийство назвать совместным? Наверное, можно. Убивал конечно я, а Рэнди скорее пострадавший – жертва, но он тоже не бежит в полицию, по крайней мере пока. Больше всего на свете Эмерика беспокоит собственное состояние.
– Я только что убил человека, – думает он: – Но я не чувствую… Ничего… Ни отвращения к самому себе, ни жалости к убитому. Кем он был? Чего хотел? Уже не важно. Несколько минут назад сердце незнакомца ещё билось, а теперь он лишь окровавленная кукла возле мусорных баков. Но почему я сделал это так легко… Не задумываясь…
– Ничего удивительного, – нашёптывает голос в голове:         – Рошель нужна Кристина, а без Рэнди, к ней не подобраться. Спасая Рэнди, ты помогал Рошель. Вот и всё. Проще некуда.
Эмерик соглашается, но убийство всё же оставляет липкое чувство страха в душе. Возникает справедливый вопрос – на что ещё он пойдёт ради Рошель. И Эмерик понимает, что на всё. Он вспоминает, что отец Рэнди полицейский. Эмерик испуганно смотрит на приятеля. Он не боится тюрьмы. Он боится, что больше не сможет помочь Рошель.
Если услышать, как шепчет небо, то можно не заметить, как взлетишь.
Парни продолжают немой поход. Рэнди, в отличии от Эмерика, шокирован так, что до сих пор не может прийти в себя.
– Я мог умереть там, мог умереть и всё… Ничего бы больше не было… Ничего… Стал бы очередным жутким газетным заголовком… – думает он: – А этот урод, наркоман или алкоголик или… Ему нужны были деньги… Я говорил, что у меня нет, а он не поверил… Напал сзади… Урод… Хорошо, что Эмерик… Что Эмерик? Помог мне… Иначе… Надо поблагодарить его… Обязательно.
Рэнди нервно ерошит светлые волосы на затылке. Он думает о жизни. О шестнадцати прожитых годах.
– Это время могло оказаться всем, что у меня есть, – размышляет он: – А что я сделал? Жил ли я так, как хотел? Нет… Переживал из–за ерунды, гнался за чужими идеями, всегда смотрел намного лет вперёд, планировал, не заботясь о счастье в настоящем. Неужели всё могло так просто оборваться, закончится? Теперь я всё буду делать иначе, точнее задумываться над тем стоит ли делать что–нибудь, если мне это не нравится.
– Ну, покажи хоть эту штуку, из–за которой я чуть не умер, – прерывает молчание Рэнди. Он пытается улыбаться и кивком указывает на пакет в руках Эмерика. Тот достаёт из пакета веточку кукольных глазок. Розовый ствол, многочисленные розовые ответвления, торчащие в разные стороны и конечно шарообразные белые плоды с чёрными точками, напоминающие зрачки. Растение похоже на колючую проволоку с насаженными на штыри глазами. Судя по перекосившемуся лицу Рэнди – он действительно верит, что глаза настоящие. Он в ужасе шарахается в сторону, а Эмерик смеётся.
– Не бойся, – говорит он: – Это просто растение такое. Потрогай. Рэнди недоверчиво смотрит на Эмерика.
– Ну, ладно, – говорит он: – Я верю тебе, но трогать эту мерзость не буду.
– Мерзость? – наигранно оскорблено вскидывает брови Эмерик:          – Вообще–то кукольные глазки заняли второе место по красоте на «Всемирной выставке экзотических растений».
– Мне всё равно, – недовольно отвечает Рэнди: – По мне это ужасное… Растение. Эмерик улыбается.
– А Рэнди не так глуп, как кажется, – думает он: – Не поверил в выдумку насчёт выставки, а ведь порой люди готовы искать возвышенную духовность даже в куче испражнений, если кто–нибудь скажет, что это «признанное и дорогостоящее произведение искусства». А некоторые готовы поверить в любой бред, лишь бы перед ним была сказана волшебная фраза – «доказано наукой».
Как ни странно Рэнди не думает, чтобы заявить в полицию об убийстве. Хоть и понимает, что это неправильно. Но, во–первых: тот незнакомец пытался убить Рэнди, а во–вторых: Рэнди стыдится, что не смог сам справиться с нападавшим. Задето мужское самолюбие. Эмерик и Рэнди даже не заговаривают о случившемся в тупике. И каждый мысленно благодарит другого за это. Чем дольше они молчат, тем глубже в подсознании прячется ужасная тайна, которую они унесут в могилу.
Впереди тёмная арка. Стоит пройти за неё, и парни окажутся на желанной остановке. Глядя в темноту арки, Эмерик видит, как они проходили здесь чуть меньше часа назад, а кажется, прошли многие и многие годы. Так странно. Жизнь может круто измениться за считанные секунды.
Эмерик останавливается. Голова идёт кругом. Высокие прямоугольники зданий изменяются, превращаясь в собственные отражения в кривых зеркалах. Эмерик вспоминает кое–что. Просьба Рошель. Он ещё не всё выполнил. Домой пока рано. Он оглядывается в поисках необходимого. Глаза почти сразу натыкаются на то, что нужно. Кот (хотя, возможно и кошка). Много жителей – много домашних животных. Это хорошо… Для Эмерика.
– Раз… Два… Три… – мысленно считает он: – Раз… Два… Не помогает… Раз…
– Ты идёшь? – интересуется Рэнди.
– Нет, – отвечает Эмерик: – Я тут вспомнил, мне надо кое–что купить… Ты едь, не жди меня, я разберусь…
– Всё хорошо? – спрашивает Рэнди, а Эмерик кивает. Рэнди пожимает плечами.
– До завтра, – говорит он и уходит. Проходя через арку, Рэнди оборачивается. Эмерик продолжает стоять на месте, словно статуя. Один поворот, секунда, кусок грязной стены, и он скрывается из вида.
Ночь. На подоконнике стоит тарелка. Из луны в тарелку что–то капает.
Рэнди уже расплачивается за проезд в трамвае, когда вспоминает, что забыл поблагодарить Эмерика. Он выскакивает из трамвая, двери закрываются за спиной, но это мало заботит Рэнди. Позабыв о потраченных деньгах, он бросается назад в арку, надеясь, что Эмерик ещё не ушёл. Внезапный вопль, похожий на рыдания ребёнка, заставляет Рэнди перейти на шаг. Он возвращается в арку и мгновенно лицезреет чудовищную картину.
В полосе серого света сразу за аркой лежит чёрный кот. Он бешено бьёт хвостом по асфальту. Он пытается одновременно мяукать и зализать два ужасных, кровоточащих обрубка, заменивших передние лапы. Но кровь вытекает слишком быстро. Через мгновение кот уже не шевелится. Бросив испуганный взгляд в мрачный переулок, Рэнди успевает заметить сворачивающего за угол парня в знакомой чёрной куртке с капюшоном. Парня, который прячет в пакет нечто, до жути напоминающее кошачьи лапки.
Рэнди заливает стену рвотой (странно, как он ещё сдержался во время недавнего убийства). Он бежит на остановку со всех ног, не обращая внимания на брезгливые и удивлённые взгляды прохожих. А в голове Рэнди тяжёлым молотом колотит одна единственная мысль:
– Эмерик сошёл с ума!


18–ПОДАРКИ

Эмерик, наконец, добирается до дома. Погода не собирается улучшаться. Накрапывает мелкий дождь. Воздух заполняется чёрным туманом. В окне на втором этаже Эмерик видит тусклый силуэт. Он знает, что это Том. Он ждёт ночи, как и Рошель. Хороший мальчик Том сидит у окна, в ожидании первого в жизни свидания. Взгляд мальчика устремлён в небо. Руки обхватывают тело, по коже пробегает озноб. Том старается не думать о двух трупах, разлагающихся в квартире. Папа, откинувшийся, сидя за кухонным столом. Голова запрокинута назад. Рот открыт. Мама, тихо лежащая в зале лицом вниз. Том отгоняет неприятные мысли, что он их убил. Единственное, на что он надеется – родители больше не злые. И они не мучаются.
Эмерик кивает размытому силуэту в окне. И он готов поклясться, что тень кивает в ответ. Едва уловимые движения, говорящие, что всё в силе. Ничего не кончено. Встреча состоится. Главное дождаться ночи и не делать глупостей.
Прежде чем войти в подъезд, Эмерик смотрит на третий этаж. Рошель нет. Плохой знак. Либо она занята чем–то, либо… Лучше не думать об этом. Постараться успокоиться и верить, что сон, где мёртвый кот отрывает голову Рошель, не повторится в реальности.
Поднимаясь по лестнице, Эмерик разглядывает руки. Порезов больше. А может так лишь кажется. В одном Эмерик уверен точно. Он выполнил все поручения Рошель на сегодня. Затхлый воздух, тихие двери, тревожные мысли, третий этаж. Дверь в квартиру открыта, Эмерик входит без лишних колебаний. Мамин голубой дорожный чемодан на колёсиках стоит в прихожей. Странно. Очевидно, родители собираются куда–то уезжать. Эмерик вспоминает, что мама упоминала о чём–то подобном при разговоре с отцом. Тот самый разговор, когда она предложила избавиться от Рошель. А вот и сама мама. На ней пальто и сапоги.
– Приди я минутой позже, её наверное и не было бы уже, – думает Эмерик. Похоже мама и сама не рада приходу парня. Вероятно, она собиралась уйти да появления сына. Она явно нервничает. Глаза избегают взгляда Эмерика. Руки судорожно цепляются друг за друга. Обменявшись с матерью неловкими приветствиями и сняв верхнюю одежду, Эмерик направляется в комнату. Внезапно, мама становится поперёк дороги.
– Не ходи туда сынок, – говорит она: – Подожди немного.
– Что, но почему? – начинает Эмерик, но жуткое озарение, объясняющее чемоданы и нервозность, касается мыслей парня: – Они собирались избавиться от Рошель и уехать, бросив меня одного.
– Мне нужно к сестре! – Эмерик рвётся вперёд, но мама останавливает сына: – Там отец, он…
– Что он? ЧТО ОН С НЕЙ СДЕЛАЛ!? – уже кричит Эмерик, а мама спокойно отвечает: – Он просто хотел посмотреть…
Дискуссию прерывает отец. Он выходит из комнаты, поправляя очки.
– Где Рошель? – бросает Эмерик ему в лицо. Отец пересекается взглядом с женой, а после смотрит на Эмерика.
– Она в комнате, – отвечает он: – Там же, где и была.
– Что с ней? – Эмерик не может скрыть дрожь в голосе, а отец вновь смотрит на жену.
– С ней всё хорошо, – говорит он: – Она немного устала, я дал ей таблетку, теперь она спит. Эмерика, однако, эти слова не сильно успокаивают. Мать вопрошающе и удивлённо взирает на отца. Глаза женщины наполняются слезами. Тёмные струйки туши текут по щекам.
– Наверное, расстроена, что Рошель ещё жива, – думает Эмерик с горечью.
Следующая остановка твоя. Выходи. Не бойся пропасти под ногами.
Отец надевает куртку.
– Мы с мамой уедем на несколько дней, – говорит он гробовым голосом: – Вот адрес и телефон, по которому с нами можно связаться. Отец протягивает Эмерику бумажку.
– Отель называется «Синий снег», – говорит он: – Мы отметим там нашу годовщину и просто отдохнём пару дней… Ты же не против? Я думаю, ты уже достаточно взрослый и даже будешь рад возможности заняться своими делами без нашего вмешательства. Прошу только, будь осторожен, мы с мамой очень за тебя переживаем. Еды в холодильнике хватит на неделю, но на всякий случай я оставил тебе деньги на кухонном столе. Так… Я буду звонить тебе вечером периодически, так что бери, пожалуйста трубку. Если вдруг что–то случится, сразу звони, отель находится недалеко. Я быстро вернусь… Ну, вроде всё… Ах да, пусть Рошель принимает таблетки.
Закончив монолог, отец с чемоданом выходит из квартиры, махнув Эмерику на прощание. Мама целует в щёку и обнимает Эмерика, к величайшему удивлению последнего. Закрывается дверь. Топот ног по лестнице постепенно сходит на нет.
От Эмерика не ускользает тот факт, что отец в разговоре обращается больше к нему, чем к Рошель. Он говорил «тебе», «тебя» вместо «вам», «вас». Он говорил так, словно кроме Эмерика здесь больше никого нет. Только в конце упомянул Рошель и таблетки.
Эмерик медленно заходит в комнату. Рошель тихо лежит на кровати. Руки и ноги – безвольные ниточки вдоль тела. Глаза остекленевшие. Он хватает сестрёнку за плечи и трясёт изо всех сил.
– Ты обманул меня папа! – кричит Эмерик: – Ты убил её! УБИЛ! Сотрясаясь под неистовым натиском брата, Рошель моргает изумрудными глазами с примесью холода взгляда волка. Она жива.
– Всё хорошо, – говорит она, отводя руки Эмерика: – Я просто не хотела разговаривать с папой, вот и притворилась спящей. У Эмерика от радости кружится голова, но одно неприятное чувство не даёт парню покоя. Он ненавидит себя за это, но на один миг, при виде спящей Рошель, он надеется, что она умерла. Он радуется тому, что всё закончилось. Потому что то, что они делают – неправильно.
Рошель выплёвывает таблетку в бледную ладонь и забрасывает лекарство в ящик стола. На синеватом пальчике поблёскивает кольцо с символом Ин–Ян.
– Папа дал мне таблетку, но ты ведь запретил мне их пить, – объясняет Рошель. Нонаграмма выглядывает из под лилового платья, как чёрный богохульный цветок. Возможно, так падает свет, а может татуировка действительно выглядит ярче. Краски под кожей девочки словно насытились сочным цветом. Красным цветом.
– Чем занималась? – спрашивает Эмерик, больше из вежливости, чем из интереса.
– Искала друзей, – отвечает Рошель с улыбкой, кивком указывая на монитор.
– Мы же нашли ей друзей, – возмущается голос в голове:        – Кори, Том… Ей не нужно столько друзей, она…
– …Не может остановиться, – продолжает Эмерик. Теперь он понимает, что Рошель не просто изменилась – она продолжает меняться и далеко не в лучшую сторону.
Эмерик старается избегать взгляда сестры. Он боится, что она может читать мысли. А ещё больше он боится, что сестрёнка сделает с ним, если она и правда умеет заползать в чужие головы. Но Эмерик опасается зря, пока что. Взгляд Рошель прикован к пакету, который Эмерик бросил у двери, когда ворвался в комнату.
– Это то, что я думаю? – говорит она. Сейчас Рошель напоминает обычную девочку (если исключить необычный цвет волос, татуировку и синеватую кожу), которая радуется долгожданным подаркам на праздник. Но у тех, кто знает о реальном содержании пакета, счастье на лице Рошель может вызывать лишь ужас и отвращение. Ведь улыбка на лице девочки, глядящей на пакет с мерзкими предметами внутри, говорит о беспринципной жестокости и адской целеустремлённости последней.
Рошель бросается изучать содержимое пакета. От восхищённых вскриков сестры у Эмерика по спине пробегает дрожь. Не желая видеть, что будет дальше, Эмерик удаляется на кухню, чтобы немного перекусить. На кухонном столе он находит деньги и прячет их в карман. Слегка подкрепившись, Эмерик возвращается в комнату. Рошель вновь сидит перед монитором. Она ищет друзей.
– Тебе не надо так много друзей, – не выдерживает Эмерик: – Зачем ты продолжаешь искать их?
– Согласна, – отвечает Рошель, не оборачиваясь: – Но я думаю о том дне, когда они мне понадобятся, я обеспечиваю себе будущее.
– Давай поиграем в прятки или потанцуем, – делает последнюю попытку Эмерик, но Рошель качает головой.
– Мне некогда, – говорит она.
– Всё дело в ней, да? – говорит Эмерик, бросая ненавидящий взгляд на Белую книгу, лежащую на подоконнике. Книгу, из–за которой всё началось.
– Конечно в ней, дурачок, – Рошель на секунду отрывается от монитора, дарит брату снисходительную улыбку и вновь принимается за дело: – Конечно в ней и в них…
Волна смывает город, но не меня.
На Эмерика вдруг накатывает обезоруживающая усталость. Он не знает, что делать и падает на кровать. Он замечает на столе, справа от Рошель чёрную вазу.
– Где она её раздобыла? – мелькает вопрос в мыслях Эмерика. В вазе стоит веточка кукольных глазок. На красноватых штырях не хватает глаз–плодов. Об их судьбе, как и о судьбе кошачьих лапок, Эмерик предпочитает не знать. Но он знает. Это батарейки, энергия, пища.
Рошель вновь угадывает мысли: – Спасибо за то, что ты принёс, – говорит она: – Мне это очень необходимо, но это не всё. Позже понадобится ещё. Эмерик не слышит слов сестры. Завывание ветра, шелест дождя, гудение города – единственное, что нарушает тишину. Хотя нет. Эмерик слышит стук сердца, дающий телу жизнь. Жуткие кукольные глазки разыгрывают воображение. Эмерику кажется, что белые шарики с чёрными точками вращаются и моргают. Но Эмерик избавляется от этих назойливых порождений измученной фантазии.
– Куклы не могут моргать, – думает он, неизвестно почему: – Куклы и мёртвые…
Несколько мгновений Эмерик грустит, что больше не делает игрушки. Как ни странно, отъезд родителей вызывает чувство одиночества.
– Раньше мне не было скучно с Рошель, – думает Эмерик: – Она наслаждалась жизнью и я вместе с ней… Додумать Эмерик не успевает. Убаюканный мерным стуком капель по стеклу, как по заледеневшей коже, он засыпает. Ромбовидные часы на стене показывают 17:23.
Эмерик спит и не видит, как Рошель просовывает отрубленные скрюченные кошачьи лапки куда–то под платье. Она стоит у окна и размышляет: – Сколько же мне понадобится друзей, лапок и глазок, чтобы больше не задумываться о них. Она решает, что много. Очень много. Потом найдётся время на звёзды, прятки и танцы. Потом…
Она слушает голоса. Голоса из–за границы бытия и вечности. Страшные голоса. Скрежет и лай. Они говорят, что им нужно больше, больше, больше. Иначе они заберут то, что предоставили Рошель на время. Заберут, если она не будет платить и нарушит правила. Их правила.
В руках Рошель держит кусачки. Лезвия покрыты засохшей кровью, кусочками мозгов и оторванными волосами. Она задумчиво подносит инструмент ко рту. Через несколько мгновений она бросает кусачки на подоконник и садится перед монитором. Зубцы кусачек раскрыты, выражая голод. А серый осенний свет и тени дождевых капель переливаются на практически чистых лезвиях.


19–СНЕЖИНКИ И МАРИОНЕТКИ

Во сне Эмерик сидит, повернувшись лицом в угол. Комната набита темнотой. Мелькающие крупицы лилово–красного цвета, льющегося в окно, напоминают кровавые снежинки из перерезанного горла. Эмерик сидит в углу не просто так. Он делает игрушки. Создаёт уродливых зайцев, перекошенных медвежат и эпилептических котят. Он знает, что вряд ли с ними кто–нибудь будет играть. Они слишком страшные. Но признание не волнует Эмерика. Он делает это, потому что не может по–другому. Он просто должен выпустить это наружу. Внутреннюю тьму. Иначе она взорвётся внутри.
Шов за швом. Шов за швом. Стеклянные глаза и не забываем про набивку. За спиной Эмерика из темноты доносится кошачье мяуканье.
– Дверь! – в панике думает Эмерик: – Я забыл её запереть. Он отрывается от занятия и оборачивается. Чёрный дверной проём с темнотой удушающей и липкой, как болотная топь. И два бледных мёртвых глаза на самом дне.
Эмерик бросается к двери, но ноги тонут в полу, а зрение дрожит, как помешанное. Каким–то чудом он дотягивается до двери, но она не желает подчиняться. Кот всё ближе. Голодный оскал ржавых игл всё шире. Немея от страха, Эмерик с неимоверным трудом закрывает дверь, но нечто мешает этому свершиться до конца. Что–то застревает в дверном проёме. И парень не удивляется, когда обнаруживает, что это кошачья лапа. Острые когти оставляют на двери рваные раны, а Эмерику некогда размышлять, почему из истерзанного дерева течёт кровь. С криком, напоминающим предсмертный вопль, он ударяет ногой в дверь, вдалбливая никчёмный прямоугольник в проём. Отсечённая лапа падает на пол. Вместо крови из изувеченной конечности льются личинки. Ужас заставляет Эмерика думать, что лапа сейчас восстанет из мёртвых, но она неподвижна. За дверью, всё же, не прекращается шорох и скрежет.
Эмерик возвращается в угол. Он шьёт игрушки. Шов за швом. Он старается не думать о коте за дверью. Старается не вспоминать о смерти. Внезапно, шорох за дверью сходит на нет. Теперь это хруст и звуки агонии. Больше никто не мяукает. Дверь начинает дребезжать и ломиться, словно многие тысячи рук одновременно пытаются прорваться в комнату. Стук сводит с ума. И когда Эмерик больше не может терпеть – дверь срывается с петель.
Это Рошель. Невинная и прекрасная. Она вплывает в комнату, словно принцесса из доброй сказки. Руки Рошель в крови.
– Сделай это ради меня… – говорит она: – Ради жизни… Эмерик не хочет ничего делать, но улыбка Рошель такая искренняя, а глаза столь наивны, что он сдаётся.
– Всё, что угодно, – говорит он и берёт сестру за руку.
– Нельзя использовать смерть во имя жизни, – думает он и вместе с сестрой выходит в окно, ступая по лилово–красным снежинкам, которых снаружи больше, чем капель в ливень.
Мы шьём наши жизни, наши судьбы. Шов за швом. Шов за швом. В воображении всегда представляя нечто прекрасное,  в итоге превращаемся в уродливые игрушки.
Эмерику любопытно, что за вид облаков вызывает подобные жуткие, но прекрасные осадки. Взглянув вверх, он едва не срывается с шатких снежинок–ступеней, лишь рука Рошель предотвращает трагедию.
Неба нет. От горизонта до горизонта на атмосферу натянут разворот книги. Белой книги. Едкий свет из пожелтевших страниц, странные письмена, отбрасывающие таинственные тени, нонаграмма с узором из анкхов – всё на месте. Вокруг разрушенные многоэтажки, излучающие голубовато–зелёное свечение. Эмерик и Рошель продолжают перепрыгивать с одной лилово–красной снежинки на другую, когда сверху доносится крик. Не приходится долго размышлять об источнике шума. Это падают какие–то тела. Они с неприятным хрустом зависают по обе стороны от ребят. Завершить падение трупам не дают лески. Они впиваются в людей, разрезая кожу, превращая их в жутких дёргающихся марионеток. Лица трупов, кажутся Эмерику знакомыми. Он замечает маму и папу, Кори и Тома, Изабель, Рэнди и Кристину. Ещё один крик – последняя марионетка. Рот рассечён тонкими нитями, руки и ноги изгибаются, как у полоумной куклы, крюки заставляют глаза моргать. Эмерик с ужасом узнаёт себя. Он подносит лицо вплотную к дёргающейся и улыбающейся копии. Слишком близко. Он теряет равновесие, а лёгкий толчок в исполнении Рошель, завершает начатое. Эмерик летит вниз и слышит шёпот сестры.
– Ещё… Ещё… Ещё… – повторяет она.
Эмерик беспокойно ворочается во сне на кровати. Рошель продолжает сидеть за монитором. Она использует время весьма продуктивно. Иногда она поглядывает на кусачки, сгущающиеся сумерки за окном и улыбается, предвкушая весёлую ночь. Она любуется кукольными глазками лишь секунду, а после срывает белый шарик с веточки и подбрасывает в воздух. Подобие глаза приземляется Рошель в рот. Девочка с аппетитом глотает угощение. Эмерик, находящийся в объятиях кошмара, ничего не видит.
Рошель готовится к встрече с новым другом.

Часть 4–ЧЕТВЕРГ

20–НОЧНАЯ ИГРА

Том падает со стула и просыпается в 3:10 ночи. Барахтаясь от испуга в кромешной тьме, он ногой задевает стул, и тот валится на пол. Стук в звенящей тишине звучит как выстрел. Том съёживается, замирает. Зубы нервно впиваются в ногти. Он ожидает услышать недовольные крики мамы и молчаливое злобное пыхтение папы. Пыхтение, перерастающее в жгучую боль от ударов. Но ничего не происходит. Родители мертвы. Глупое лицо Тома озаряется улыбкой, но ненадолго. До гладкого мозга мальчика, наконец, доходит, что темнота означает наступление ночи. А ночь говорит, что…
– Я опять опоздал! – думает Том, едва не плача.
Однако печаль и разочарование не успевают овладеть сознанием мальчика. В дверь кто–то стучит. Вкрадчивый, тихий, даже нежный стук. Он не настаивает, не кричит, но вежливо приглашает, томно нашёптывает. И Том поддаётся зову. Он таращится в темноту, но тщетно. Нога мальчика стукается о нечто холодное и твёрдое. Он издаёт испуганный вскрик, когда понимает, что нечто – это лицо матери.
– Тук–тук–тук… Тук–тук–тук… – просится кто–то в гости. И Том впустит. Обязательно впустит. Он проходит мимо кухни. Чёрный силуэт отца за столом отчётливо виднеется на фоне окна, открывающего вид на лиловое ночное небо. Голова отца запрокинута. Рот открыт. Забавный факт.
– С этого ракурса Тому кажется, что отец пытается проглотить неполный круг луны, находящейся в фазе роста. Небесное светило выглядывает из–за однотипных, с виду заброшенных, многоэтажных домов. Крыши испещрены крестами антенн.
– Папа голодный, – думает Том и улыбается: – А может он просто воет, как собака или волк…
Том уже у двери. Манящий тёмный прямоугольник, а там – снаружи призывный стук. Такой приятный и успокаивающий. Том даже не догадывается, что стук, на самом деле, скорее похож на звук, который слышит заживо погребённый, когда на гроб падают комки земли. Том догадывается, кто за дверью. Это девочка с третьего этажа.
– Она пришла за мной… Пришла… – шепчет Том, не подозревая, насколько прав:  – Теперь мы будем вместе, и нам никто не помешает.
Тем не менее, запертая дверь продолжает хранить тайну. Она манит неизвестностью, и лишь равномерный стук – единственное, в чём Том может быть уверен. Мальчик не может больше ждать. Дрожащими руками он на ощупь, отпирает дверь, открывая врата в неведомое. Он готов увидеть всё, что угодно, но не это. Лестничная площадка, освещаемая дрожащим бледным светом одной единственной лампочки, пуста, за исключением пары окурков.
Том не знает, что делать. В надежде, он высовывает голову за порог и оглядывается. Но результат всё тот же. Никого нет. Как нет и бодрящего, возбуждающего стука. Но звук стихает лишь на секунду. Через мгновение стук уже звучит за спиной Тома. И мальчик болезненно вздрагивает. Кто–то стучит в окно зала, где лежит мама.
Эта сила приходит во сне. Она утаскивает, пугает, не даёт шевельнуться. Неприличные жесты в её сторону не помогают.
– Иногда самое простое решение является самым верным, – выдаёт Том слишком умную для самого себя мысль: – Это мама… Она стучит в окно… Вопрос, зачем она это делает, не приходит Тому на ум. Да это и не важно. Настоящему ужасу не нужна причина. Объяснение может даже убить атмосферу бессмысленного, безнаказанного зла. Том понимает это, когда ноги начинают предательски дрожать, а воздух в лёгких превращается в металлическую стружку, неприятно царапающуюся. Когда он вновь проходит мимо кухни, то бросает быстрый взгляд на отца. Просто, чтобы узнать, успел тот съесть луну или нет.
Том вздрагивает и останавливается. Отец сидит не так, как раньше. Лицо, изучающее потолок, теперь повёрнуто к Тому. Голова не покачивается, не пытается свеситься на грудь. Она зафиксирована. Цена этого – отломки костей, торчащие из шеи. Руки отца больше не висят безвольно вдоль туловища. Они лежат на столе, прямо на разделочной доске. В правой руке нож, а левая… Ну, что левая… От второй руки остаётся лишь название и пара истерзанных пальцев. Жуткая мысль, словно яд, проникает в мозг Тома: – Кто–то успел войти, пока я держал дверь открытой… Кто–то сильный… Том вспоминает, что дверь всё ещё открыта.
– Пусть так и будет, – думает мальчик. Это очень плохая мысль – перекрыть единственный путь к отступлению.
Стук заставляет Тома идти дальше. Отец провожает мальчика мрачным взглядом полуприкрытых глаз. К стуку добавляется ещё один звук – тихие голоса, непонятный шум. Том входит в зал и сразу всё понимает. Телевизор работает. Мерцающий экран образует пугающие тени. Но это не все сюрпризы. Мама больше не лежит на полу лицом вниз. Она сидит в кресле перед телевизором. Бледная рука на подлокотнике сжимает чёрный пульт. Кажется даже, что пальцы завязаны узлом вокруг устройства дистанционного управления. На экране счастливые лица смеются и улыбаются в очередной никчёмной, промывающей мозги рекламе.
Стук вновь прекращается. Том успевает заметить за окном белый овал лица и бирюзовую вспышку, на фоне чёрной сети ветвей. В ту же секунду с громкостью бомбы хлопает входная дверь. Начинается нечто невообразимое. Одновременные удары заставляют дрожать стёкла и трещать дверь. Громкость телевизора перестаёт подчиняться физическим законам. На кухне что–то разбивается.
Том падает на колени и рыдает. Он не в силах это терпеть Он понимает, что совершил ошибку, послушав Эмерика, а теперь он совершенно один посреди ночного кошмара. И даже злые родители не помогут.
– Ты обманул меня… Обманул! – сокрушённо всхлипывает Том: – Я никогда её не увижу…
Дьявольская мешанина звуков стихает. Телевизор гаснет. Скрип входной двери. Том продолжает рыдать. Он не собирается выяснять, кто этот незваный гость. Всё и без того ясно. Это высшие силы наказывают мальчика за чудовищное преступление. И Том готов принять кару. Тихие шаги в коридоре. Том дрожит и плачет.
Рошель берёт мальчика за руку.
– Всё хорошо, – говорит она: – Я с тобой. Пойдём гулять…
Красные от слёз глаза Тома не верят внезапному счастью, но всё же мальчик встаёт и следует за Рошель. За той самой, за красивой девочкой с третьего этажа. Девочкой с волшебными волосами.
Том быстро обувается и надевает красную шапку, про куртку он забывает. Больше не тревожа покой мёртвых в квартире, Рошель с новым другом уходит в ночь.
Ребята выходят из подъезда незамеченными. Ночь ясная. Мириады звёзд дарят простор воображению, заставляют задуматься о неведомом. Морозно. Изо рта Тома клубится пар. Мальчик играет с беловатой дымкой, делает вид, что курит. Он никогда не пробовал этого, и не знает, что уже не попробует. Несмотря на низкую температуру, Том не чувствует холода. Он чувствует жар Рошель. Внутри девочки под бледной прохладной кожей бурлит адский огонь, пытаясь вырваться наружу, как лава под тонкой коркой льда.
Издалека доносятся удары по металлу, чей–то крик, смех, и всё становится тихо. Редкие гудки поездов и перекличка собак. Большинство окон многоэтажек темны, как помыслы дьявола, но некоторые прямоугольники заливает желтоватый свет.
– Интересно, что делают те, кто не спят в это время? – мелькает у Тома мысль: – Возможно, их что–то мучает… Мысли о бесцельно потраченном времени, о забытых мечтах и несовершённых поступках.
Качели покрыты инеем, но это не мешает Рошель кататься. Том помогает новой подруге. Всё происходит так, как он и рассчитывал, как он мечтал. Полное взаимопонимание, даже слова не нужны. Рошель улыбается, а это значит, что он не безразличен прекрасной принцессе. Она молчит, но кому нужны слова? Имеет ли значение имя? Лишь набор бессмысленных звуков, названных буквами. В конце концов, никому не чужды недостатки.
Он был там всё время. Этот живой кусок льда. Сидел на спине, высасывал жизнь через позвоночник. Я вступил с ним в схватку в автобусе и разбил жуткую тварь. Водитель меня высадил.
Фиолетовое платье и бирюзовые волосы развеваются в такт с качелями. Девочка весело смеётся, а Тому кажется, что теперь он сможет покорить Вселенную. Звёзды мерцают, искрясь в изумрудных глазках Рошель. Далёкие реакторы словно подпитывают девочку. Хотя, он на них даже не смотрит. Том не боится, что Рошель замёрзнет. Он знает, там – внутри бушует пламя.
Нечто, всё же, беспокоит Тома. Что–то едва уловимое в движениях девочки, в ярком, весёлом, загадочном взгляде пугает мальчика. Под пёстрой оболочкой принцессы он ощущает угрозу. Опасность, которая придаёт встрече неописуемый эффект присутствия и трепетного ожидания. Под определённым углом кожа девочки будто просвечивает, обнажая нечто настолько ужасное, что Тома немного тошнит. Он, как может, старается отогнать безумные мысли, но они продолжают въедаться в мозг. Том боится испортить первое свидание, упустить шанс, столь щедро подаренный судьбой. С трудом мальчик успокаивается, а Рошель спрыгивает с качелей. Том находит ещё одну причину для тревоги. Запах. Сладковатый, но неприятный. Он повсюду. Том вспоминает, что уже чувствовал эту вонь, только не такую сильную. Вдруг, Тома озаряет: – Так пахло дома, после того как…
Рошель смотрит на шведскую стенку. Хотя, она не собирается лезть на разноцветную лестницу. Взглядом она выказывает немое желание посмотреть на Тома в действии. Он понимает Рошель без слов. Он готов. Мальчик согревает ладони дыханием и поднимается по лестнице.
Неказистая фигурка Тома карабкается вверх. Серый свитер, красная шапка. Мальчик продолжает восхождение с такой серьёзной целеустремлённостью, будто от этого зависит мир во всём мире. Игнорируя холод, лицо Тома покрывается испариной от волнения. Руки отрываются от перекладин со звуком отдираемой клейкой ленты. На каждой ступени остаётся след стараний Тома в виде кусочка кожи и пары капель крови. Но это не останавливает влюблённого авантюриста. Изредка мальчик скалится от боли. Рошель отвечает подобным оскалом, только гораздо более весёлым.
Долгожданная вершина. Том перекидывает ногу через последнюю перекладину, устраиваясь поудобнее. Он с удовольствием вдыхает свежий ночной воздух. Вот он момент триумфа. Мальчик улыбается бездонному небу, но когда смотрит вниз – улыбка исчезает. Рошель нигде нет.
С ужасом, Том осознаёт, что всё было зря. Он чувствует бесконечное сковывающее одиночество, и холодный воздух уже не бодрит, а режет, словно ржавым ножом. Со стремительно угасающей надеждой Том оглядывается вокруг. Но нигде нет признаков сбежавшей подружки. Тёмные коридоры переулков, факелы фонарей, лавки, автомобили, детские площадки – всё выглядит застывшим, безжизненным, как на мрачной картине. И лишь странные завывания ветра напоминают о реальности.
Внезапные хлопки едва не заставляют Тома свалиться вниз. Вера и испуг перемешиваются в душе мальчика, а вскоре преобразуются в радость. Это Рошель. Она хлопает в ладоши и подпрыгивает. Том со смущённой улыбкой принимает восторг единственной поклонницы.
Рошель куда–то указывает пальцем и смеётся. Том медленно поворачивает голову в указанном направлении. Он ожидает что–то приятное, но то, что он видит приятно так же, как проснуться в гробу.
Том без труда узнаёт окно квартиры, в которой он живёт с самого рождения. Сердце мальчика начинает биться в два раза чаще, когда за стеклом он видит два синевато–бледных лица. Это мама и папа.
– Они смотрят Том, – говорит Рошель: – Они гордятся тобой. Видишь, как они улыбаются. Том видит. Даже с улицы заметно, что причина улыбок родителей – это разорванные щёки. Это не улыбки, а тёмные гримасы страшных клоунов. Да и причина неотрывного, даже слегка удивлённого взгляда родителей предельно ясна. У них оторваны веки.
Том теряет контроль над телом прежде, чем успевает закричать.
– Она позаботится о тебе, – вспоминает Том слова Эмерика. Теперь, он понимает, что они значат. Она позаботится о нём так же, как он позаботился о родителях. Он станет добрым, тихим и пахнущим.
Что–то невидимое сдавливает Тома со всех сторон. На лице Рошель сосредоточенность. Глаза излучают почти осязаемый зелёный свет. Чудовищная сила сдирает тело мальчика вниз, заставляя пролезать через узкие проёмы между перекладинами, подобно гротескной змее. С каждым новым изгибом в проёме, кости Тома хрустят всё громче. Но он не чувствует боли. Мальчик мысленно благодарит Рошель за это. Говорить он уже не может.
Несколько человек стоят на вершине кирпичной стены посреди кладбища. Ты среди них. Вы собираетесь прыгать вниз. Прыжок, и ты падаешь прямо на гроб и проламываешь крышку. Там внутри ¬твой труп. Уголки рта на синем лице опущены вниз. Глаза трупа открываются, он злобно, ненавидяще и обвиняюще смотрит на тебя. Сам на себя.
В последние секунды Том смотрит на Рошель. Он понимает всё. Это она стучала в окно и дверь. Она перетаскивала тела родителей, играя в злые игры с его разумом. И это она, отлучившись, пригласила маму и папу на премьеру спектакля под названием «Смерть», где их сын исполняет главную роль.
Перекладины шведской стенки больше не разноцветные. Они все красные. С помощью потусторонней силы Рошель заставляет тело Тома проплыть по воздуху мимо окна с родителями, в надежде, что он попрощается. Но Том уже давно не дышит. Разочаровавшись, Рошель ослабляет телекинетическую хватку. То, что остаётся от Тома падает на асфальт, оставляя липкий след.
Рошель снимает влажную от крови шапку с головы Тома и надевает сама. Девочка взваливает бездыханное тело на плечо и заходит в подъезд.
– О призрак страшный темноты ночной… – напевает она, прежде чем закрывается дверь: – Позволь мне поиграть с тобой…


21–НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ

Когда Эмерик просыпается – за окном ещё темно. Подоконник пуст. Никто не любуется звёздами. Рошель сосредоточенно читает Белую книгу. Она мгновенно замечает пробуждение брата и отрывается от чтения.
– Ты вовремя, – улыбается Рошель: – Я уже собиралась тебя будить. Но Эмерик не слушает. Внутри у парня поселяется ледяной ураган, когда он видит красную шапку Тома на голове Рошель.
– Том мёртв, – мелькает очевидная мысль.
Рошель, как обычно, знает, о чём думает Эмерик.
– Не надо так на меня смотреть, – говорит она: – Мне это всё не нравится, но иначе не выжить. Рошель располагается с книгой на подоконнике.
– Да и не забывай, что это ты мне его порекомендовал, – продолжает она: – Так что не строй из себя святого… Или ты хочешь, чтобы я умерла? Молчание Эмерика длится слишком долго. Глаза Рошель начинают злобно сверкать, пока Эмерик, наконец, не качает головой. Удовлетворившись немым ответом брата, Рошель продолжает чтение.
Эмерик рассеяно собирается, когда в полусонный мозг парня приходит озарение.
– Твои приступы, – говорит он, повернувшись к сестре: – Их больше нет. Эмерик понимает, что уже давно не видел Рошель задыхающейся и синеющей.
– Да и выглядишь ты лучше, – продолжает он. Глаза Рошель бегают по сторонам.
– Мне, действительно, немного лучше, – осторожно отвечает она:    – Странно, что ты так говоришь. Неужели ты забыл, как помог мне? Друзья и то, что ты принёс, тоже помогает, но… Мне нужно сердце Эмерик. Новое сердце… На этот раз мысли читает Эмерик.
– Даже не думай об этом! – бросает он неожиданно резко: – Ты её не получишь.
– О ком ты? – Рошель раскрывает глаза в притворном изумлении.
– Сама знаешь, – огрызается Эмерик: – Я говорю о Кристине. Не надо трогать её.
– Это ещё почему? – вскидывается Рошель.
– Потому что она человек, и мы не в праве лишать её жизни! – взрывается Эмерик: – А ещё, потому что у неё есть брат, и я не хочу, чтобы он страдал так же, как я.
Рошель улыбается. Эмерик собирается выходить из комнаты. Этот запах гнили. Он просто невыносим.
– А как же тот мужчина в переулке? – спрашивает она. Эмерик чувствует боль в висках. Он не притворяется удивлённым. Два вопроса мучают парня – откуда она всё знает, и когда это всё закончится. Эмерик застывает в дверях. Рошель продолжает: – Ты убил его братик. И ты думаешь, что сделал это ради меня? Нет! Кукольные глазки, кошачьи лапки, убийства – всё это ты делаешь для себя. Ведь если меня не станет, твоя жизнь утратит смысл. Так что, будь добр, делай то, что я говорю.
Эмерик оборачивается. Он замечает, что «глаз» на жутком растении теперь ещё меньше.
– Кукольные глазки, кукольные глазки… – повторяет он про себя. Парню кажется, что в названии растения кроется некий странный смысл. Какая–то злая ирония, пока не ясная.
– Это всё связано… Рошель, кусачки, коробка, глазки… Было пять, теперь один… Что же это? – не находит покоя Эмерик.
В руках Рошель голубоватый флакон с духами.
– Мамиными духами, – узнаёт Эмерик. Она ходит по комнате туда–сюда, посылает драгоценные благоухающие капли в разные стороны. Но скорее мусорный контейнер запахнет розами, чем духи избавят помещение от тошнотворного запаха.
– Это кошачьи лапки разлагаются, – говорит Эмерик со спокойной улыбкой: – Этот запах так просто не исчезнет. Почему бы нам просто не выбросить их?
– Они нужны мне, – отвечает Рошель: – Ты же знаешь. Не строй из себя идиота. Да и по поводу сердца… Помнишь ты рассказывал про объявление? Ну, доктор, частная клиника… Эмерик кивает.
– Так может, ты сходишь туда сегодня? – произносит Рошель:          – Вдруг, они согласятся сделать мне операцию, и я стану живой и здоровой, как нормальные девочки.  Она поправляет шапку и улыбается. В глазах застывает невинная надежда.
– Хорошо, – соглашается Эмерик: – Сделаю всё, что смогу.
Множество рук. Они сыплют ему соль в глаза. Но он всё равно смотрит. Таращится, не моргая. Нужно больше соли.
Рошель провожает Эмерика до порога. Она окликает брата, когда тот выходит. Он останавливается и оборачивается. Рошель стоит, прижавшись ладонями и грудью к стене. Правая нога согнута в коленке. Мысок задран вверх. Просто ангел, а не девочка.
– Я положила тебе кусачки в сумку, – говорит она с заботливой улыбкой: – На всякий случай…


22–ЛУЖА

Дверь в квартиру Тома приоткрыта. Эмерик обеспокоенно оглядывается по сторонам.
– Рошель, Рошель, – бормочет он, закрывая дверь. Он старается, чтобы подушечки пальцев не касались ручки. Отпечатки пальцев на двери в квартиру убитых совершенно ни к чему. И он совершенно не желает знать, что случилось с обитателями этого мрачного жилища. Хотя, в глубине души Эмерик знает ответ. Жуткие догадки подтверждают капли крови на бетонных ступеньках, которые Эмерик видит, когда спускается вниз. Он думает о том дне, когда соседи заметят эти капли, когда друзья родителей Тома и самого мальчика (если они у них были) начнут что–то подозревать. Когда трупный запах начнёт просачиваться сквозь стены, и соседи будут ломиться в квартиру Тома, чтобы пожаловаться. Вопрос в том, что они там найдут, как скоро это произойдёт, и что они с Рошель будут тогда делать. Эмерика пугают мрачные перспективы, но он даже не подозревает насколько скоро, жуткие мысли превратятся в ужасную действительность.
Когда Эмерик выходит из подъезда, небо на востоке заливается жёлтым. Холодные камни домов постепенно нагреваются. Прямо напротив подъезда на асфальте дороги, расположенной параллельно дому Эмерик видит странную красно–розовую лужу. Парню хватает одной секунды, чтобы понять, что мерзкая субстанция, размазанная по асфальту – результат ночной игры Рошель и Тома. Внутри месива Эмерик замечает ошмётки кожи и клок волос. Пустой желудок Эмерика скручивается в знак протеста в сторону отвратного зрелища.
– Да уж, это не капли крови, – думает Эмерик: – Это гораздо страшнее больше и… И…
– …Заметнее, – подсказывает ехидный голосок в голове. Эмерик пытается проглотить ком, подступивший к горлу, но ничего не выходит. Он смотрит направо. Сердце начинает бешено колотиться. По дороге к месту преступления стремительно приближается мужчина. На теле – спортивный костюм, на голове – кепка, на лице – щётка усов, в руке – поводок с собакой какой–то бойцовской породы.
Эмерик ищет, куда бы спрятаться, но тело отказывается подчиняться. Он стоит, как столб, не в силах сделать малейшее движение. В голове летают мысли, что надо бы помыть асфальт и пол в подъезде – смыть кровь. Но уже поздно. Воображение парня рисует картины того, что произойдёт. Мужчина увидит мясной салат на дороге, закричит, бросится вызывать полицию, а те уже быстренько найдут Рошель и Эмерика по горячим следам.
– Она оставила себе шапку, – в панике соображает Эмерик:                – Окровавленную шапку Тома… Нам конец! Нет! Есть выход…
Рука парня тянется к кусачкам. Мужчина всё ближе. Собака унюхивает останки Тома и начинает рычать и погавкивать. Однако, страшным предположениям не суждено сбыться (по крайне мере пока). Мужчина морщится, глядя на лужу, а собака рвётся вперёд, натягивая поводок, желая окунуть нос в красную кашу.
– Чёртовы машины! – злобно бросает мужчина. Заметив застывшего Эмерика, он поясняет: – Неужели, так сложно смотреть, куда едешь? Эмерик неуверенно кивает. Очевидно, что мужчина принял часть Тома за размазанное машиной животное. Но собака явно не соглашается с хозяином. Она бросается и лает, пытаясь ворваться в подъезд за спиной Эмерика, но мужчина, выругавшись, тащит зверя прочь.
Эмерик обретает способность двигаться, как только лай собаки стихает вдалеке. Он проходит недавнее место преступления, стараясь унять дрожь в руках. В окне квартиры Тома за шторкой Эмерик видит неявные очертания трёх мрачных силуэтов.
– Сын воссоединился с родителями, – мелькает ироничная мысль. Эмерик не хочет знать, как это случилось, и можно ли было этого избежать. Он не смотрит не третий этаж, хотя кожей чувствует взгляд Рошель. Она наблюдает. Она ждёт. Она радуется.
Слева мать и два маленьких мальчика задерживаются на детской площадке. Один прыгает на качели, а второй лезет на шведскую стенку. Эмерик ныряет в переулок между домами. Он думает, что любит Рошель несмотря ни на что. Он любит сестрёнку, которой нравилось смотреть на звёзды, играть в прятки, танцевать и самое главное – жить. Эмерик хочет верить, что странное поведение Рошель – это лишь сложный период в их взаимоотношениях, который надо просто пережить. Он верит, что всё наладится.
– Любовь – это как счастье, только больнее, – приходит на ум не совсем понятная мысль.
Дави на педаль, дави сильнее, пока ещё можешь.
Эмерик не видит, как мальчик спрыгивает со шведской стенки и с ужасом смотрит на руки, испачканные чем–то красным. Задумавшись, Эмерик не слышит, как мальчик начинает кричать.
Эмерик входит в трамвай и понимает, что не помнит, запер ли он Рошель.


23–БЕЗУМЕЦ В КЛАССЕ

За окнами проносится мрачный калейдоскоп. Озабоченные лица, наэлектризованные усталостью тела. Крики, гудки, рёв моторов. Каждый давит на каждого. Кажется, что воздух так напряжён, что, проткнув пространство иголкой, можно услышать взрыв. В автобусе все сидят, опустив головы, грустят, сами не зная о чём. Кажется, что тяжесть мыслей о бесконечном будущем давит на плечи бедняг. Но Эмерик не грустит. Отбросив все мысли, он даже умудряется найти таинственную, вызывающую мурашки красоту в фонарях, проводах и зданиях, проплывающих мимо окна. Странное гипнотизирующее чувство охватывает Эмерика. Он не замечает, как закрывает глаза. Не замечает, как хрупкий вид реальности за окном превращается в липкие трепещущие картины воображения. Внутри размытых снов Рошель целуется с Томом, пока от несчастного мальчика не остаётся скелет в лохмотьях. Он падает к ногам Рошель. Разламывая рёбра и череп, из под костей вырастают кукольные глазки. Только глаза на штырях не белые – они изумрудные, как у Рошель. Они всё видят и найдут, что хотят.
Разговор двух парней, сидящих чуть спереди, вырывает Эмерика из минутного забытья. Слова такие простые, но содержащие тайный смысл, вызывают у Эмерика смутное беспокойство и ощущение, сжимающее мозг колючей проволокой. Эмерик вздрагивает против воли и весь обращается в слух.
– Да ладно!
– Правда.
– Разве можно убить человека тату машинкой?
– Как видишь, можно.
Злорадный смешок.
– Так ты говоришь глаза, рот…
– Да, да, всё! А на лице рисунок, какая–то оккультная ерунда. Сам на кресле, а вся кровь на полу… Горло в клочья.
– Не может быть?
– Ха! Может. Говорят, что даже на внутренностях остались татуировки.
– Ну, это бред!
– Кто знает, кто знает…В крови нашли след чьей–то маленькой ноги и волос какого–то необычного цвета.
– Откуда ты всё это знаешь?
– Знакомые в нужных местах дружище. Знакомые в нужных местах.
– Ну, ну…
Эмерик больше не может это слушать. Он вскакивает, бросая на недоумевающих пассажиров загнанные бешеные взгляды. Воздух обретает плотность. Становится трудно дышать. Трамвай ощущается ловушкой, тюрьмой. И Эмерик готов взяться за кусачки, чтобы освободиться. Но до этого дело не доходит. Пневматические двери разъезжаются. Эмерик моментально использует удачную возможность для побега.
Неприятный, хоть и свежий ветерок успокаивает Эмерика. К счастью до школы остаётся лишь пара остановок. Эмерик продолжает путь, только уже пешком. А в голове парня надрывается язвительный голос, от которого не сбежать: – Я знаю, чей это след! Я знаю, чей это волос! Я даже знаю имя убитого парня, да и ты знаешь его прекрасно. Эмерик знает.
– Интересно, кто нибудь видел нас с Рошель недалеко от домашнего салона красоты Кори, – думает он: – Кто видит меня сейчас? Эмерик испуганно оглядывается. За каждым случайным взглядом он видит угрозу, на крыше каждой машины – полицейскую сирену, в каждом прохожем – врага. Мир вдруг кажется таким большим и шатким, асфальт под ногами – скользким. И если на секунду потеряешь равновесие, то улетишь в вечность. Эмерик хочет спрятаться, забиться под кровать, под стул, в угол, схватиться за что–нибудь твёрдое, за что–нибудь настоящее и держаться изо всех сил.
– В любом случае – дело плохо, – думает Эмерик: – Кори жил далеко, а вот Том… Близко…
– …Слишком близко, – подсказывает голос.
– Но разве бывают такие совпадения? – продолжает размышлять Эмерик: – Сколько людей уже знают об убийстве? Неизвестно. Но с каждой минутой (а может уже и секундой) их становится больше. И почему именно я услышал этот разговор?
На вопрос, заданный в никуда, отвечает голос в голове: – Потому что эти два парня сами работают на полицию. Они знают, что это сделала Рошель. Знают, что ты её брат, а теперь и соучастник. Они всё знают!
– Но это абсурд, – произносит Эмерик вслух. Он протискивается сквозь поток прохожих: – Разве что… Они хотят надавить на меня, заставить меня признаться, сдать собственную сестру.
Озадаченный таким простым ответом, Эмерик смотрит невидящим взглядом вперёд и спотыкается.
– Ничего у вас не выйдет! – яростно говорит он: – НИЧЕГО!
Там – в темноте найди меня и скажи, что ты это прочитал.
Эмерик смеётся в голос, не обращая внимания ни на кого. Он надевает капюшон, а впереди, через дорогу уже виднеется красная решётка забора и белое здание школы №76. Но не на это смотрит Эмерик. Возле забора стоят два парня.
– Это они! – сковывает Эмерика мимолётный ужас: – Те два парня из трамвая, они пришли за мной… Но присмотревшись получше, Эмерик понимает, что ошибается. Солнцезащитные очки и мерзкую улыбку одного из них невозможно не узнать. Это Доминик – наркодилер. А вот второй… Эмерик уверен, что видел эти неуверенные движения и полноватое лицо. Двое у забора под серыми небесами совершают знакомую сделку. Наркотики – деньги. И только, когда второй парень смущённо улыбается и прячет маленький пакетик в карман, Эмерик узнаёт Ларри Бэнкса – призёра олимпиады по физике.
Отличник класса покупает наркотики. Удивительный факт, но по большому счёту Эмерику всё равно. Голова парня, и без того, забита проблемами.
Ларри и Эмерик проходят в школьные ворота одновременно. Ларри неловко кивает, а Эмерик даже не замечает приветствия. Ларри ускоряет шаг.
Переговаривающиеся группки учеников разбросаны везде. Пустые кормушки покачиваются на голых ветвях (не дети на виселицах, и то ладно). Брошенные, никому не нужные. А перед внутренним взором Эмерика плавают доверчивые глаза Тома над сопливым носом. Эмерик вспоминает, как мальчик улыбался, радовался, надеялся, жил. Теперь в сочетании с именем Том, люди будут применять глаголы исключительно прошедшего времени. Никаких Том делает, или Том завтра будет делать. История Тома окончена. Внезапно, Эмерику становится чудовищно тяжело и тоскливо на душе. Он осознаёт вину, но ничего не вернуть.
Сегодня четверг. И до Эмерика со всех сторон долетают обрывки возбуждённых разговоров школьников, обсуждающий предстоящую субботнюю вечеринку. В толпе Эмерик без труда замечает знакомую компанию. И ничего удивительного – красное пальто Кристины выделяется, как лужа алой крови посреди белоснежной комнаты. Взгляд Рэнди цепляется за Эмерика лишь долю секунды. Лицо Рэнди мгновенно меняется. Вместо весёлости и задора приходят страх и нервозность. Рэнди не машет Эмерику, не приглашает подойти, как вчера. Он что–то говорит Кристине и Изабель. После чего, все трое скрываются за школьными дверями. Злая ирония заключается в том, что Эмерик надеялся на приглашение.
Странное чувство похожее на онемение мозга заставляет Эмерика обернуться перед тем, как он заходит в школу. За красными воротами через дорогу в сером переулке он видит девочку в пуховике бутылочного цвета с голубым пухом на капюшоне. В руках у девочки кот. Девочка бледной рукой гладит пушистую голову животного. Лица девочки не видно под капюшоном, но он знает кто это.
– Раз… Два… Три… – считает Эмерик, закрыв глаза. А когда парень вновь смотрит в переулок, девочки там уже нет.
Дребезжащий звонок заставляет всех учеников разбегаться по классам. Всех кроме Эмерика. Он не спеша поднимается по лестнице. У парня возникают мысли, вообще не идти на уроки, а поехать в частную клинику, поговорить с кем–нибудь о Рошель. Нет никакого смысла терять время в школе. Эмерика гнетёт предчувствие чего–то ужасного, что должно произойти очень скоро. Будоражащее ощущение ледяной неизбежности. Скоро жизнь кардинально изменится. Убийства, страхи, кусачки, лапки, полицейские, игры со смертью – всё это скоро закончится. И Эмерика больше не будут волновать такие мелочи, как школьные прогулы. Скорее всего, парня ничего не будет волновать.
Эмерик уже готов поддаться душевному порыву, как паника вдруг сковывает тело парня. Он идёт по тёмному коридору и понимает, что он тут не один. Стоит этой мысли появиться в голове, как кто–то тут же бросается Эмерику на шею. В воображении проносятся лица Рошель, Кори, Тома, морда мёртвого кота. Но это не они. Эмерик ожидает боль и агонию, но вместо этого кто–то ослабляет узел галстука под горлом.
– Смотрите, какой важный, – раздаётся игривый смешок. Эмерик узнаёт эту девушку в белом платье с чёрным воротничком. Это Изабель. Она прижимает онемевшего парня к стене.
– Плохо выглядишь, – говорит она: – Бледный… Синяки под глазами… Не говоря больше ни слова Изабель целует Эмерика. А он понимает, что никогда не ощущал ничего вкуснее языка девушки. Упругие груди прижимаются Эмерику к грудной клетке, и у того перехватывает дыхание.
Режь им глотки, режь до костей.
Кажется, что секунды тянутся вечность, но всё заканчивается также неожиданно, как и началось. Изабель убегает к двери. На девушке чёрные чулки.
– Пошли, – улыбается она и входит в класс. Ощущая кипящий жар на лице, Эмерик идёт следом.
Когда Эмерик входит в класс, Изабель уже сидит и разговаривает с Рэнди, как обычно. Эмерик занимает место прямо перед парочкой, как обычно. Через минуту в классе появляется старичок учитель, как обычно. Начинается урок истории.
Эмерик не слушает преподавателя. Он во власти размышлений. Да и вообще, он считает историю областью фантастики.
– Разве можем мы точно знать, что было раньше, – думает Эмерик: – Так же, как и что будет потом. Субъективная интерпретация находок, сведений, фактов… Просто ещё один метод контроля сознания. Порой надо отпустить призраков прошлого, чтобы они не отравляли настоящее.
Рука Эмерика сама выводит рисунки в тетради. Мрачные пейзажи, мёртвые деревья, странные тени, лишь отдалённо напоминающие людей, кладбищенские кресты и нонаграмма в самом центре.
Краем уха Эмерик слышит разговор сзади. Рэнди пытается быть весёлым и общительным, как раньше, но у парня это плохо получается. Он явно нервничает и боится. Когда Эмерик оборачивается, Рэнди отводит взгляд. Может, он опасается увидеть отсутствие сожаления в глазах Эмерика или же узреть отражение собственных безжалостных трусливых глаз в пустых очах убийцы.
Эмерик вспоминает, что отец Рэнди – полицейский.
– Остаётся лишь надеяться, что Рэнди ничего не рассказал отцу, – размышляет Эмерик: – Если бы он это сделал…
– …Ты бы уже не здесь сидел, – помогает голос. Голос, природу которого Эмерик до сих пор не может постичь. Что это? Совесть, разум, Бог, демоны или настоящее «Я» Эмерика – вариантов много, а ответа пока нет.
Эмерик не осознаёт, что боится напрасно. Как раз сейчас, Рэнди думает, что унесёт эту историю на тот свет и надеется, что Эмерик сделает то же самое. Слишком хорошо Рэнди помнит мерзкую тяжесть нападавшего. Эти вращающиеся бешеные глаза, запах пота, вонь перегара, табака и испражнений изо рта. В каждом действии наркомана прослеживался явный сексуальный подтекст – эти воспоминания самые неприятные. Рэнди знает, что ещё много тёмных ночей подряд он будет просыпаться дрожа всем телом, с рвущимся из глотки криком. Единственный выход – постараться забыть, если это конечно ещё возможно. А вот чего Рэнди точно не будет делать, так это узнавать у Эмерика какие–то подробности. Ни к чему ворошить медвежью берлогу. Ведь и так понятно, что с человеком, легко решившимся на убийство, не может быть всё в порядке. Так оно или нет, Рэнди не хочет знать причины, превратившие Эмерика в чудовище. Безумие часто бывает весьма заразительно. Он не будет спрашивать Эмерика, он ли отрезал лапки коту в переулке. Разве это так важно?
– Он спас меня – это главное, – решает мысленно Рэнди. Иногда правда бывает слишком ужасной. Гораздо приятней и безопасней оставаться в блаженном неведенье.
Рэнди продолжает болтать с Изабель. Эмерик рисует. Он слышит обрывки разговора парочки сзади. Он разбирает чётко только три слова:    – Ларри… Поспорил… Напрасно… Эмерик не придаёт им значения, он поглощён работой над рисунком. Чёрные перспективы на тетрадном листе затягивают в другой мир, где реальность и фантазия значат одно и то же. Эмерик не замечает, что преподаватель, стоящий у доски, молчит, а весь класс покрывает аура напряжённого ожидания. Он не чувствует, как когтистые пальчики Изабель впиваются в спину, пытаясь о чём–то предупредить.
– Я для кого это рассказываю, Клейн? – интересуется преподаватель, но не получает ответа.
Проходит томительное мгновение, и старичок историк взрывается: – Эмерик Клейн!
– Давно я не слышал свою фамилию, – улыбаясь, думает Эмерик: – Так давно, что забыл, как она звучит.
– Клейн, будьте добры, принесите мне вашу тетрадь, – говорит преподаватель: – Очень интересно узнать, что вы ставите превыше истории Большой войны. Губы преподавателя дрожат от негодования. Эмерик не знает, что делать. Он чувствует обжигающие взгляды со всех сторон. Ученики сейчас – это утрированная копия зевак на прилюдной казни. Они задерживают дыхание и ждут, когда прольётся кровь.
Бойся, бойся, бойся. Страх – это ключ к свободе.
Но не опасность выговора или низкой оценки пугает Эмерика. Дело в том, что он знает нечто, о чём даже не догадываются те двое из трамвая, обсуждающие убийство Кори. Он уверен, что на лице Кори набита не какая–то оккультная ерунда, а нонаграмма. К тому же, Эмерик подозревает, что такая же девятиконечная звезда высечена на лице бедняги Тома, что вскоре станет известно полиции.
– Кому он потащит мои рисунки? – размышляет Эмерик:                – Школьному психологу? СМИ ещё неизвестны подробности убийства Кори, а смерть Тома для них загадка (надеюсь). Как я объясню мою увлечённость нонаграммами? Как скоро они начнут меня подозревать, обыщут квартиру и найдут Рошель? Найдут и заберут её? Нельзя этого допустить.
Эмерик понимает, что стоит на пороге выбора, который способен запустить ужасную цепочку событий. Если он покажет рисунок учителю, то полиция доберётся до Рошель.
– На ней шапка Тома, размышляет Эмерик: – И кольцо Кори… Татуировка… И её брат (то есть я) рисует девятиконечные звёзды, как на лицах обоих жертв… Вряд ли это покажется им странным совпадением. Эмерик едва сдерживает нервный смех. Он представляет, как школьный психолог, которого он никогда не видел, будет рассказывать полиции, что знал, что с Эмериком что–то не так, как только увидел личное дело парня.
– Хотя, с другой стороны, – думает Эмерик: – Всё закончится. Никаких лапок, кусачек и прочей жути…
Голос в голове смеётся.
– И знаешь, куда вас отправят? – спрашивает он. Эмерик знает. Их отправят в ЭПДД (Энгельгартский пансионат для душевнобольных) – место, откуда не возвращаются (по крайней мере, живыми). Дурная слава пансионата была известна даже в Майнтауне. Перспектива стать пускающим слюни идиотом от терапевтического воздействия транквилизаторов и электрошока не радует Эмерика. Но есть и другой вариант – бежать. Схватить рисунок, сумку и бежать из класса, наплевав на всё. Перепрыгивать через ступеньки, давясь смехом и листом, с изображением нонаграммы. Бежать домой к сестре и надеяться, что Рэнди не сломается и не проболтается.
Поразмыслив, Эмерик решает, что второй вариант лучше. Он собирается засунуть тетрадь в сумку, не обращая внимания на гневные выкрики и побагровевшее лицо историка, когда происходит нечто, из ряда вон выходящее. В сопровождении оглушительного треска в класс вваливается (по¬–другому не скажешь) отличник Ларри Бэнкс.
Ларри явно не в порядке. Голубая рубашка, покрытая мокрыми пятнами, выправлена из штанов. Несколько пуговиц сорваны. Открытые участки торса, как и лицо Ларри, блестят от пота. Глаза пытаются смотреть одновременно во все стороны. Вытаращенные глазные яблоки, напоминают мячики для пинг–понга. Руки в припадке неистовой дрожи ощупывают тело, вырывают волосы, царапают лицо. Стук зубов напоминает автоматную очередь. Звуки, вырывающиеся изо рта Ларри, отличаются от нормальных человеческих слов так же, как чёрное от белого. Перекошенные губы открывают путь брызгам слюней и умалишённому мычанию.
Ларри падает на пол возле доски. Он бьётся, выгибается и скребётся. Лицо историка теперь белее мела, который он держит в руке. Рот преподавателя открывается и закрывается, отдавая беззвучные команды ученикам успокоиться. Никто и не думает паниковать. Все, оцепенев, наблюдают отвратительную сцену, но не делают ничего, чтобы прекратить страдания Ларри. Они даже стараются не смотреть, как победитель олимпиады по физике беснуется на полу. Сама мысль, что припадок происходит не с бездомным на улице, не с маньяком в психбольнице, а с их ровесником, не вписывается в их размеренное полусонное сознание.
Они знают то, что происходит с Ларри ненормально, неправильно, мерзко. Они испытывают к однокласснику одновременно жалость и отвращение. Ларри как вирус в программе идеально распланированной жизни. Он не должен здесь находиться. Они не знают, что делать. Ледяной страх сковывает всех. Они боятся, что приблизившись к Ларри, заразятся безумием. Ларри – этот эталон благоразумия валяется на полу, расцарапывая кожу в кровь, как помешанный. Это пугает. Это заставляет всех задуматься о тонкости грани, отделяющей безумие от разума, болезнь от здоровья, смерть от жизни. Все молча сидят и ждут, когда кто–нибудь придёт и унесёт Ларри, сотрёт с пола слюни, кровь и скажет: – Это была шутка, розыгрыш! Всё под контролем! Человек всё ещё хозяин жизни, царь природы, венец эволюции! Продолжайте мечтать о достижении успеха в рамках общепринятого и знайте, что если будете следовать правилам – с вами ничего не случится.
Рука Ларри, похожая на взбесившийся шланг под сильным напором воды, ударяется о стену. Изумлённый вздох вырывается у присутствующих, когда они слышат треск ломающихся костей. Ларри это, однако, не останавливает. Парень продолжает извиваться, будто к каждой клеточке тела подведён оголённый электрический провод. Эмерик больше не может игнорировать ситуацию и сидеть, сложа руки. Он встаёт и направляется к Ларри. Он ощущает вибрирующее немое давление глаз одноклассников. Они рады добровольцу, предвкушают жертву, которую он принесёт ради спасения всех. Они будто мысленно подбадривают героя, готового отдать жизнь: – Иди… Иди… Иди… Сделай это…
Поражение Эмерика будет означать опасность для других. Опасность стать следующей жертвой. Они не могут этого допустить: – Давай… Давай… Давай…
Подари последний поцелуй любимому человеку.
Историк неуверенно пытается остановить Эмерика. Но сдавшись под давление окружающих, рука преподавателя лишь скользит по рубашке парня, а после безвольно повисает, как сдувшийся шарик. Преподаватель понимает, что если грязную работу не сделает Эмерик, то никто не сделает.
Эмерик опускается на колени рядом с Ларри, стараясь не попасть под удар непредсказуемо разлетающихся рук и ног. Зрачки Ларри, широкие как монеты, терпеливо, но безуспешно пытаются исчезнуть за веками. В уголках рта пенится бело–жёлтая слизь. Часть предплечья правой руки болтается в воздухе, выгибаясь под неестественным углом, как конечность одержимой куклы. Здоровой рукой Ларри, внезапно, хватает Эмерика, а тот не вырывается. Глаза Ларри на миг светятся вменяемостью.
– Ма… Ма… Ма… – мычит он: – Скажи… Маме…
– Хорошо, хорошо, – голос Эмерика дрожит.
– Я… Я… А? А… ААААААААА! – срывается голос Ларри на крик. Ногти парня впиваются в кожу на руке Эмерика, выпуская наружу струйки крови. Крик Ларри сливается с криком Эмерика, а тот соединяется с испуганным возгласами преподавателя и учеников.
Ларри вскакивает на ноги и неуклюже бросается на дверь. Сломанная рука парня развевается за спиной, как чехол для зонта набитый хворостом. Ларри больше нет в классе, но крики парня ещё хорошо слышны, разносясь эхом по пустынным коридорам. Все вздыхают с облегчением. Никого не волнует судьба Ларри. Никто не бросается на помощь. Никто кроме Эмерика. Белая рубашка парня окрашивается красным. Галстук выбивается из–под жилета. Эмерик быстро хватает сумку и устремляется к выходу. Напоследок Эмерик смотрит на Изабель. В ярких раскрытых глазах девушки кружится испуг и непонимание. Рэнди чрезвычайно занят, изучая рельеф парты. Тихие перешёптывания провожают Эмерика вон из класса.
Эмерик даже не подозревает, что совершает ошибку, которой так боялся. Тетрадь с жутким рисунком остаётся лежать на пустой парте. Раскрытая у всех на виду.


24–УХО

С трудом опираясь на перемешавшиеся чувства, Эмерик несётся по коридорам, которые не собираются кончаться. Повсюду открываются двери, высовываются озабоченные лица преподавателей. Но Эмерик не отвечает на их вопросы. По следам крика и крови он бежит за Ларри.
– Но зачем? – недоумевает голос в голове: – Зачем нам всё это? Точного ответа у Эмерика нет, но некоторые догадки имеются.
– Я хочу спасти его, – думает он: – После всех смертей, боли и страданий, я должен спасти хоть одного. Почувствовать какого это.
Интуиция ведёт Эмерика к парадному входу. Он проносится мимо охранника, читающего газету. На крыльце Эмерик оглядывается. Возможно, это очередная галлюцинация, но нечто голубоватое, похожее на рубашку Ларри, мелькает слева за углом. Эмерик спрыгивает с крыльца, перемахнув разом через все ступеньки. Но за углом поджидает разочарование. Ларри здесь нет. Задыхаясь от бега, Эмерик медленно идёт вдоль белой стены, вдыхая пресный запах влажных от дождя кирпичей. Первый этаж заканчивается. Теперь, от асфальта до второго этажа располагается арка с прямоугольными колоннами. Проход ведёт во внутренний двор школы, где виднеются спортивные снаряды и теплицы ботанического сада. Что–то странное внутри прохода привлекает внимание Эмерика. Он не хочет верить глазам. А противный голос голове констатирует: – Ты опоздал!
Прислонившись спиной к колонне под аркой, сидит Ларри. Скорость, с которой он оказался здесь, не укладывается в голове.
– Он не мог… Не так быстро… – думает Эмерик: – Наверное, он просто спит, притворяется. Но это не так. Ларри мёртв. Пена изо рта, удивлённые пустые глаза. Лицо, напоминающее синеватым оттенком окраску рубашки. Какие ещё нужны доказательства?
Сделка Ларри с наркодилером, слова Рэнди о споре, неадекватное поведение отличника и, наконец, труп парня с пеной у рта – все осколки мозаики рисуют в мозгу Эмерика картину произошедшего. По всей видимости, Ларри, поддавшись на провокации одноклассников, поспорил с ними, что сможет купить наркотики и принять их в школе. Но будучи человеком далёким от праздного образа жизни Ларри не рассчитал дозировку и поплатился жизнью. Причины спора и ставки остаются загадкой для Эмерика, но они и не важны. В любом случае это того не стоит, результат на лицо (синее и мёртвое).
– Он говорил о маме, – вспоминает Эмерик слова Ларри: – Хотел ей что–то передать… Может попросить прощения, сказать, что это было ошибкой… Хотя, кто знает.
Эмерик продолжает стоять над трупом, скованный ужасом и нелепостью смерти Ларри.
– Сколько ему было? Шестнадцать? Семнадцать? – размышляет Эмерик: – У него могло быть великое будущее (хоть и посредственное). Он столько не увидит, не узнает, не почувствует, и всё из–за глупого спора и давления общественного мнения. Самое страшное, что все его достижения позабудут очень быстро, а клеймо наркомана останется с ним навсегда. Ларри Бэнкс погиб от передозировки – так будут говорить и искать причины зависимости (которой, скорее всего и не было) в прошлом парня, не осознавая, что всё это лишь нелепая случайность.
Головы куриц на собачьих телах. Это уже не смешно.
– Ларри умер, – тихо произносит голос в голове: – Но мы ещё живы. Мы и Рошель. Ларри может нам пригодиться.
– Ты прав, – соглашается Эмерик. Из окон школы и из–за угла доносятся обеспокоенные возгласы и топот ног. Кажется, что вся школа ищет Ларри Бэнкса. Времени раздумывать нет. Эмерик достаёт из сумки кусачки и отрезает правое ухо Ларри. Щека парня мгновенно заливается кровью. Но внешний вид Ларри уже не беспокоит. Окровавленной костяшкой пальца Эмерик рисует нонаграмму на щеке Ларри. Он делает это не ради смеха. Он понимает, что по нонаграмме его могут легко вычислить. Но это необходимо. Иначе ничего не сработает. Иначе ухо будет просто бесполезной частичкой свежего трупа. Иначе оно не поможет Рошель.
Крики приближаются. Пора убираться отсюда. Эмерик прячет кусачки и едва тёплое ухо Ларри в сумку, обещая себе, что это в последний раз. Он вспоминает про тетрадь с рисунком, но не собирается возвращаться из–за этого. Полиция расследует убийство Кори, скоро будет расследовать убийство Тома, а после доберётся и до странного посмертного увечья Ларри. Плюс ещё убитый в переулке бандит на глазах у Рэнди (чей папа полицейский). Мрачные и безнадёжные перспективы вырисовываются для Эмерика с тетрадью или без.
– Больше никаких убийств, лапок и кукольных глазок, – решает Эмерик: – Я вылечу Рошель «нормальным» способом. А потом мы с ней уедем подальше из этого города.
– А ты не думаешь, что у Рошель будут иные планы? – деликатно интересуется голос: – Ты ведь знаешь – желание Рошель закон. Эмерик ничего не отвечает. Он находит проём в красном заборе. И вылезает со школьной территории на тротуар. Поправив сумку и одежду в пятнах крови, он произносит:
– Пора навестить доктора.


25–ПЛОХОЙ РАЙОН

Часы Эмерик показывают 13:13, а парню кажется, что этот мрачный день не закончится никогда. Полосы солнечного света пробиваются сквозь облака, но это не мешает блестящим каплям срываться с небес. Укрывшись от дождя под навесом автобусной остановки, Эмерик изучает маршрут движения транспорта, сравнивая названия улиц на табло с адресом на обратной стороне визитки наркодилера. Тело парня часто передёргивает вызванная пронизывающим ветром дрожь. Дело в том, что чёрная куртка парня с капюшоном так и висит в школьной раздевалке. Эмерик скорее бросится под машину, чем вернётся в школу. Он представляет переполох, который сейчас царит в учебном заведении. Призёр олимпиады по физике найден мёртвым от передозировки с отрезанным ухом, а странного одноклассника, сбежавшего с уроков, чтобы помочь погибшему, нигде нет.
– Что мы будем делать? – озадачивается голос в голове, а Эмерик мысленно отвечает: – Я скажу, что хотел помочь Ларри, но не нашёл его. А после пошёл к врачу проконсультироваться по поводу сестры. А потом…
– …Остаётся надеяться на лучшее, – подсказывает голос.
– Да, – соглашается Эмерик: – Но если кто–то видел меня с Ларри – надежда не поможет.
Пожилая пара с явной тревогой поглядывает на пятна крови, украшающие рубашку Эмерика. А тот про себя отмечает ещё одну проблему, порождаемую отсутствием куртки. Благоразумие подсказывает вернуться домой, иначе рано или поздно кто–нибудь из прохожих забьёт тревогу, испугавшись инфернального вида Эмерика. Но он знает, что если не попробует достать сестре сердце более–менее безопасным путём в частной клинике, то тем самым подпишет смертный приговор Кристине. Она станет другом Рошель, как Кори и Том (и одна лишь Рошель знает, кто ещё). Кроме этого Эмерик боится не обнаружить Рошель дома. Он боится, что она ушла на поиски друзей. Он боится остаться совершенно один в пропахшей тленом комнате наедине с жуткой коробкой, мерзким растением. Он боится инфантильно поддаться судьбе, расписавшись в бездействии, медленно умирать, тщетно отгоняя мрачные мысли. Лучше уж делать что–то. Это поможет отогнать тоску и ощущение бессмысленности, хотя бы на время.
Определившись с маршрутом, Эмерик с трудом влезает в переполненный автобус. Как ни странно ненормальный вид Эмерика не сильно беспокоит пассажиров. И парню остаётся лишь тихо радоваться людскому безразличию.
Мёртвый город.
Засмотревшись в окно, Эмерик вспоминает прекрасные дни до того, как Рошель изменилась. Танцы, игры, весёлый смех сестрёнки, такой неподдельный и живой. Рядом с Рошель он никогда не чувствовал одиночества, а теперь он даже рад тем редким часам, которые он проводит отдельно от сестрёнки. Потому что лучше быть далеко, чем наблюдать хищную голодную улыбку Рошель и осознавать ужас того, во что она превратилась.
Громкая перепалка парня и девушки вырывает Эмерика из объятий размышлений о прошлом. Их спор – это столкновение мировоззрений научного со стороны парня и религиозного со стороны девушки. Это заставляет Эмерика вновь задуматься о том, что ни наука, ни религия не даёт чёткой и однозначной картины мира, происхождения человека и смысла жизни. Религия прививает духовные ценности, но сковывает свободу мышления. Наука исцеляет некоторые болезни, но пропагандирует излишний комфорт существования человека, вызывающий апатичность и безнравственность, создаёт оружие массового уничтожения, разрушает природу планеты. Религия даёт смысл без доказательств, наука ищет доказательства в пользу бессмысленности. По сути, и наука, и религия заявляют, что всё произошло из ниоткуда. Только в религии создатель – Бог, как разумное существо, энергия, сила, материя или нечто иное, объединяющее всё. А в науке роль Бога исполняют принимаемые как данность законы физики (постоянно изменяющиеся и опровергающиеся). Парень с девушкой, всё же, продолжают спорить, не осознавая, что их мнения далеки от истины (так же как и мнение Эмерика) поскольку являются лишь субъективным отражением мнений других людей. Оппоненты замечают Эмерика и замолкают. Ничего удивительного. Парень в окровавленной рубашке, с безумной улыбкой и пронзительным взглядом из–под свисающих мокрых прядей тёмных, как ночь, волос способен вызвать ужас. Чувство страха заставляет спорщиков позабыть разногласия и объединиться.
Через несколько остановок Эмерик выходит из автобуса. Он почти физически чувствует облегчение, охватившее разом всех пассажиров. Оглянувшись, Эмерик понимает, что это очень мрачный район. Пространство заволакивает удушливый серо–синий туман. Невозможно понять, то ли это дым, испускаемый  многочисленными пылающими мусорными кучами, то ли выхлопные газы и промышленные выбросы. О солнечном свете можно даже не заикаться. Многоэтажки вокруг образуют почти сплошную стену. Кажется, что время здесь близится к ночи. Шаткие и обшарпанные эстакады и мосты набрасываются друг на друга, пытаясь подавить, сожрать. Они образуют сеть, напоминающую паучью.
Продажность, безнравственность, грязь, деградация, разложение – эти слова приходят на ум Эмерику при взгляде на здешних людей. Агрессивно настроенные группки парней, смеющиеся и курящие проститутки с минимумом одежды и максимумом косметики, неподвижно лежащие тела или пьяные, или мёртвые. Каждую секунду слышен звон бьющегося стекла, отчаянный крик, злорадный смех, хлопки, похожие на далёкие выстрелы. Посреди этой опасности, смешавшейся с безысходностью, окровавленная рубашка Эмерика выглядит не как яркое и будоражащее исключение, а как банальное скучное правило.
Эмерик медленно идёт вдоль покосившейся ограды заброшенного детского сада. С проржавевших элементов игровой площадки кажется, ещё долетают отголоски криков детей. Криков не радости, а боли. Вырезанное из дерева огромное лицо девочки висит над крыльцом. Облупившаяся краска и безумная улыбка, покрывающая лицо существа, созданного, чтобы приносить спокойствие, заставляет Эмерика на секунду поверить в Ад. Потому что девочка с чёрными точками зрачков посреди выпученных белков глаз, облезлыми щеками и улыбкой, похожей на разрез от уха до уха, напоминает морду безбожного демона, погрязшего в излишествах и вечной неудовлетворённости. С трудом Эмерик переводит взгляд на мрачные переулки, где мгла поглощает людей одного за другим. Назад не выходит никто. Кажется, так легко раствориться, исчезнуть в этом бездушном, холодном лабиринте улиц. Пропасть, отрицая собственное существование, без надежды на возвращение.
– Где–то там частная клиника – единственный шанс помочь Рошель «хорошим» способом, – размышляет Эмерик и смело ныряет в пучину клокочущей мглы вместе с остальными тенями. Без лишних раздумий. Он ведь живёт с Рошель, поэтому мало чего боится.
Три дыры в стене, как вершины треугольника для того чтобы подглядывать.
Сердце Эмерика разрывает грудную клетку. Всё–таки парню страшно (совсем немного). Он не знает точно, где находится эта частная клиника, но спрашивать дорогу у прохожих опасается. Он чувствует, что цена вопроса может оказаться слишком высокой. Да и судя по одурманенным лицам людей, они сами не понимают где находятся, не говоря уже о том, чтобы указывать путь другому. Количество этажей у домов постепенно уменьшается, как и надежды Эмерика найти необходимое учреждение или вообще выбраться отсюда. Всё чаще попадаются сгоревшие многоквартирные двухэтажные дома, с чёрными, местами провалившимися, крышами. Стены домов покрыты пёстрым слоем уличной живописи. Постройки выглядят заброшенными, но Эмерик знает, что это не так. Изнутри каменных трупов доносится мерное гудение голосов, там вовсю кипит жизнь. И чьи–то злые глаза с настойчивой периодичностью мерещатся Эмерику по ту сторону тёмных прямоугольных дыр, когда–то являющихся окнами.
 Эмерик заворачивает за угол, и внезапно, как манна небесная, появляется покосившийся на ржавом столбе указатель. Слова на прямоугольной стрелке, являющейся табличкой, стёрты людьми или временем почти до неузнаваемости. Одно слово видно более–менее чётко. Оно и привлекает внимание Эмерика. Это слово – клиника. Остриё указателя направлено на пятиэтажный дом с жёлтыми стенами, вызывающими приступ тяжёлой тоски и внутреннего напряжения. Эмерик замечает лишь один вход в здание. Но обшарпанная невзрачная дверь не вызывает доверия. Она даже не напоминает дверь в подвал, не то что дверь в клинику.
Эмерик решает обойти здание вокруг, надеясь найти с другой стороны прекрасный парадный вход с прозрачными дверями и фонтаном, но терпит разочарование. По ту сторону он обнаруживает лишь несколько неприязненных взглядов из–за зарешеченных окон первого этажа. К тому же, он едва не становится жертвой окурков, брошенных с балкона какими–то хохочущими вульгарными старушками.
Эмерик возвращается к невзрачной двери и размышляет: – Я могу просто уйти. У меня нет никакого желания знакомиться с жителями этой психушки. Эмерик вспоминает о Кристине и слова Рошель: – Мне нужно моё сердце!
– С другой стороны, – думает он: – Ничего страшного не случится, если я просто зайду и проверю. По крайней мере, моя совесть будет чиста, и не надо будет оправдываться перед Рошель, если она узнает, что я сделал не всё возможное (а она точно узнает).
Эмерик продолжает мысленно успокаиваться и настраиваться, но понимает, что страшное всё же может случиться. Ужас и смерть ждут назначенного часа, когда он вдыхает этот промозглый воздух, когда он смотрит на это жуткое здание.
Эмерик колеблется ещё мгновение и входит внутрь.


26–КОРИДОР ПОМЕШАННЫХ

Преодолев смутные очертания дверного проёма, Эмерик выходит на бетонную площадку. Это похоже на подъезд, но не на клинику. Пахнет сыростью и чем–то ещё.
– Лекарствами? – предполагает Эмерик, хотя понимает, что подсознательно хочет уловить этот запах, всё ещё желая отыскать доктора. Справа лестничная клетка, слева коридор, куда Эмерик и направляется, всей душой мечтая оказаться подальше отсюда. Но едва уловимый шёпот заставляет идти вперёд. Коридор довольно длинный. Он оканчивается дверью. На белоснежной поверхности которой чёрной краской нарисована огромная цифра один, обведённая кругом. Пространство освещает неестественно бледный свет продолговатых люминесцентных ламп. Вдоль стен на стульях с откидными сиденьями располагаются самые разнообразные представители рода человеческого, объединённые лишь обречённостью, притаившейся в глубине глаз. На стенах вкривь и вкось висят объявления, копии того, что Эмерик видел в школе.
– Всё–таки указатель не врал, – думает Эмерик: – Это клиника.
Для большей уверенности Эмерик задаёт вопрос вслух: – Извините, здесь находится частная клиника? Я не ошибся? В ответ звучат разрозненные, тихие, неуверенные возгласы, больше напоминающие сонный бред умственно отсталого. Среди бессвязных выкриков Эмерик улавливает утвердительные фразы. Это наталкивает парня на следующий вопрос: – А какой доктор здесь принимает? Эмерик кивком указывает на дверь с цифрой один. Вместо ответа раздаются давящиеся смешки. Наступает тишина, и старческий голос произносит: – Здесь один доктор.
Ответ заставляет Эмерика вздрогнуть от холодка, вдруг пробежавшего по спине.
– Частная клиника с одним доктором? – размышляет он: – Это бред, абсурд, нелепость.
Больше никто не смеётся. Цифра один на двери и толпа грустных безмолвных людей (больше двадцати человек) ждущие спасителя, обретают странный, мрачный, но не совсем понятный смысл. В любом случае, пути назад нет (по крайней мере, Эмерик так думает).
– Кто последний? – спрашивает он.
– Я, – робко отвечает бледная девушка с гнездом чёрных волос на голове. Эмерик кивает и молча садится.
Гробовая тишина, царящая в переполненном коридоре, пугает больше всего. В больницах, как известно, не принято кричать (разве что от боли), но здесь не слышно ни шёпота, ни смеха, ни дыхания. Кажется, что люди боятся даже пошевелиться. Эмерик невольно перенимает общее настроение. Изредка он бросает быстрые взгляды на дверь, за которой, наверное, начинается космос. Никто не входит, никто не выходит. Ни стука, ни приглушённого разговора, ни скрипа. Ничего.
Эти страницы пропитаны жизнью.
Эмерик смотрит на пол и тут же жалеет об этом опрометчивом поступке. По грязным квадратным плиткам, лавируя между неподвижных ног присутствующих, бегают тараканы. Если прислушаться, то можно разобрать стрекотание лапок. На секунду Эмерик думает, что это мыши. Потому что тараканы вряд ли могут похвастаться такими внушительными размерами. Хотя, по манере передвижения эти существа, всё–таки, больше напоминают тараканов.
– Впрочем, откуда мне знать, – думает Эмерик.
Размышления парня прерывает оглушительный, в практически абсолютной тишине, скрип. Из кабинета выходит девушка с лицом, напоминающим маску статуи. Она захлопывает дверь, слишком громко, чтобы казаться вежливой. Из глаз несчастной струятся беззвучные слёзы. Она находит свободное сиденье между двумя мрачного вида старушками и присаживается. Из–за двери доносится крик: – Следующий!
Коридор вновь покрывает тишина, но не это самое главное. Никто не входит в кабинет. Никто не шевелится. Сине–белый свет под потолком начинает предательски подрагивать, а Эмерику надоедает этот театр. Он злится  на окружающих безвольных молчаливых дегенератов, и он боится. Эмерик чувствует, что если не сделает что–нибудь сию же секунду, то так и останется сидеть здесь, как и все эти странные люди. Он будет ждать дни, недели, месяцы, пока не умрёт, а очередь не уменьшится даже на человека. Эмерик вскакивает на ноги, просто для того, чтобы убедиться, что он ещё это может. Из груди парня вырывается вздох облегчения. Кажется, что неприемлемое для жуткого коридора поведение Эмерика вызовет гневный резонанс в рядах ждущих, но они продолжают увлечённо рассматривать пол.
Эмерик стремительно направляется к двери, жадно завлекающей огромной чёрной единицей. Перед тем как войти Эмерик оборачивается, чувствуя спиной холодный ужас.
Свет ламп конвульсирует в приступе неведомой дьявольской агонии. Лица всех присутствующих немые, но злобные обращены к парню. Мерцание света наполняет лики жуткими движущимися тенями, будто чёрные бездны глаз и ртов ползают по лбу и щекам. Назад пути нет.
Эмерик входит в кабинет. Но даже ужасы коридора помешанных не подготовили психику парня к такому повороту событий.
Кабинет совершенно пуст.


27–ДОКТОР

Комната освещена лишь серым светом из миниатюрного круглого окошка под самым потолком. Прямо на зеленоватой стене чем–то красным написана неприметная фраза:
– ЗАЧЕМ ТЫ?
Против воли Эмерик заливается смехом. Бесконечная очередь в пустой кабинет, неоднозначный вопрос на стене – всё это попахивает чёрной иронией. А ещё навевает мысли о невозможности абсолютного объективного познания и вопросах, на которые каждый должен сам себе ответить.
Увлечённый смехом Эмерик вздрагивает от внезапного щелчка. Справа от красных букв часть стены приходит в движение. Через мгновение Эмерик понимает – это открывается потайная дверь. Эмерик ожидает новые ужасы, но это всего лишь человек (ну или что–то похожее).
– Хотя, неизвестно каких монстров внутри себя он скрывает, – настороженно думает Эмерик. На человеке белый мятый врачебный халат поверх классического костюма. Светлые волосы зачёсаны назад, на худом лице фальшивая улыбка. Глаза не улыбаются. Они изучают.
– Проходите молодой человек, – произносит доктор: – Не стоит задерживать очередь.
Эмерик хочет пояснить, что очередь задерживается добровольно, но воздерживается от лишних слов. Почему–то парень уверен, что доктор и так об этом знает.
– Доктор Лайер, – представляется человек в халате: – С чем пожаловали ко мне, молодой человек? У Эмерика в голове мелькают разрозненные фразы – Рошель, порок сердца, никто и ничто не может помочь, отчаянье. Но слова никак не хотят собираться в убедительную речь, и Эмерик жалеет, что не подготовился. Слегка смутившись, он рассматривает новый кабинет. Он похож на предыдущую комнату, только окно больше (и оно прямоугольное). Около стен полки с книгами, в промежутках между ними в рамочках висят всевозможные свидетельства и грамоты. Слева в углу простая кушетка. Ничего особенного.
Но Эмерику упорно кажется, что вся окружающая обстановка – лишь декорации, скрывающие реальную правду. Эмерик чувствует, что эти стены полностью состоят из потайных дверей, ведущих в пустые комнаты, с намалёванными на стене философствованиями, а оттуда в мрачные коридоры с дрожащим бледным светом и толпой безучастных людей. Старики в огромных очках, старушки с губами наружу и заплаканные девушки. От этой мысли Эмерику становится неуютно. К тому же, глядя на улыбающееся лицо доктора Лайера, напоминающее треугольник с вершиной внизу, он чувствует, что этот человек не заслуживает таких очередей и этой власти. Он просто пользуется людским смятением и неуверенностью.
Доктор Лайер на секунду задерживает взгляд на окровавленной рубашке посетителя. Улыбка врача дёргается. А когда Эмерик замечает этот оценивающий взгляд – доктор отводит глаза.
Впереди муки, но не надо бояться. Всё пройдёт.
Эмерик вспоминает об ухе Ларри Бэнкса и поправляет сумку на плече.
– Теперь оно уже холодное, – думает он. Забавная аналогия посещает разум Эмерика.
– Я пришёл к доктору с ухом в сумке, как и тот мужик пришёл к папе с кейсом, набитым женскими органами, – размышляет он: – Но я ведь не такой, я должен был так поступить…
– Ты в это веришь? – интересуется голос в голове, а Эмерик ничего не отвечает.
– Мужчина с кейсом тоже был уверен в своей правоте и нормальности, – думает он: – А может он и был нормальным, и всё зависит от точек зрения… Эмерика пугают эти мысли. Он понимает, что подобными размышлениями можно оправдать кого угодно и что угодно. Но в глубине души он знает, нет чувствует, что эта позиция ошибочна.
Собравшись с силами, Эмерик рассказывает доктору Лайеру о Рошель. Через некоторое время опасения, по поводу того, что данная клиника – фикция, подтверждаются. Доктор Лайер говорит, что поможет Рошель, но для этого нужны деньги. Много денег.
Улыбка доктора раздражает Эмерика. Он кричит о несправедливости. О людях, покупающих патенты на медицинское оборудование, чтобы устанавливать цены на операции, процедуры и наживаться на страхе смерти, терзающем обречённых людей. Эти фальшивые доктора, говорящие: – Мы знаем, что ты заплатишь столько, сколько мы скажем, потому что хочешь жить. А если нет, то это не наши проблемы. Они придумывают всё новые болезни, чтобы богатеть на лекарствах, которые не помогают, и делают из человека зависимого раба. Эмерика трясёт от негодования. Он кричит обо всём этом прямо в лицо доктору Лайеру, а тот лишь снисходительно кивает и улыбается. Выражение лица врача заявляет: – Кричи! Кричи, тебя никто не услышит, а если и услышит, то не поймёт. В любом случае, слова ничего не изменят. А я буду соглашаться с тобой во всём. Ведь, ты псих, и я боюсь, что ты сделаешь мне больно.
Накричавшись до хрипоты, Эмерик без сил падает на стул. На глаза наворачиваются слёзы. Неизвестно, что движет доктором Лайером – желание успокоить Эмерика или необходимость похвастаться неординарным взглядом на жизнь, но он заводит речь об атомах. Он говорит, что мир – это океан атомов или ещё более мелких частиц, а люди, животные, растения, планеты и прочее – это лишь волны на поверхности этого океана. Человек – просто горстка атомов, которые собираются на время, а после возвращаются в океан. То есть по сути, не существует понятий живой и неживой природы, есть только атомы, обретающие форму и меняющие её.
Теперь наступает черёд Эмерика притворяться внимательным слушателем. Он вспоминает малютку Рошель в коляске, первые шаги сестрёнки, заливистый смех, то, как она любила танцевать и смотреть на звёзды, как она умела видеть хорошее и светлое в жизни, которая с рождения обрекла девочку на страдания. Он вспоминает, какой была Рошель до того, как изменилась.  До того, как она превратилась в прелестный кошмар на тоненьких ножках. Обрывки прошлого мелькают в голове подобно необычно реалистичным кадрам видео. Воспоминания вызывают взрыв всех чувств и мелкую дрожь, расходящуюся от сердца по всему телу. А этот врач пытается доказать, что Рошель ничем не отличается от камня.
Доктор Лайер расхаживает у окна, поглощённый раздумьями. Эмерик достаёт кусачки из сумки.
– У меня есть возражения, – улыбается Эмерик.
– Каки… – конец фразы доктора тонет в  вопле, который тот издаёт, поймав лицом кусачки, пущенные меткой рукой Эмерика.
Доктор падает на пол под окном. Он прижимает руку ко рту, чувствуя, как под губой зубы шевелятся в дёснах. Из носа и рта течёт кровь. Халат доктора, теперь похож на рубашку Эмерика. Парень встаёт, обходит стол и поднимает кусачки. Он смотрит на жалкое распростёртое тело доктора и задумывается: – Нужен ли Рошель такой друг? Эмерик разглядывает пальцы и уши доктора. Чувствуя опасность, доктор не шевелится. Глаза Лайера метаются по стенам.
– Он хочет сбежать, – думает Эмерик: – Вот только, сколько здесь дверей?
– Я думал, что ты понял… Я думал… – бормочет Лайер под нос:        – Смех – это ключ… В пустоте… Понять зачем ты… И пойти…
Эмерик ничего не слышит. Вскоре он решает, что одного уха на сегодня достаточно и прячет кусачки в сумку. Губы Лайера дрожат, и Эмерику становится немного жаль доктора. Он решает помочь бедняге.
Пепел принимает разные формы, если пристально на него не смотреть.
– Так значит, вы говорите, что жизни нет, а всё – лишь атомы, – говорит Эмерик, делая шаг вперёд. Доктор отползает назад, прижимаясь спиной к одному из шкафов. Эмерик поглаживает сумку.
– Я направил атомы кусачек в атомы вашего лица по собственной воле. Понимаете? Чувствуете? – произносит Эмерик, а доктор вместо ответа выплёвывает на пол кровь с осколками зубов:
– Это и есть жизнь.


28–КРИК В ПОДЪЕЗДЕ

Сознание Эмерика возвращается в адекватное состояние, когда он выходит из трамвая. На туманные очертания города опускаются сумерки. В это время кажется, что в глаза насыпан песок. Они постоянно норовят закрыться, поддаваясь приступу внезапной сонливости.
Фонари ещё не горят. И Эмерика это радует, он не хочет привлекать внимание. Но малыш, идущий под руку с мамой, всё же указывает пальцем на странного парня в окровавленной рубашке. К счастью, мама не придаёт значения жесту сына.
Оглядываясь вокруг, Эмерик замечает знакомые витрины магазинов, кафе и переулки. С радостью он понимает, что до дома остаётся идти от силы пять минут. Одно беспокоит Эмерика – он не помнит, как добрался сюда. Он смутно припоминает, как покинул кабинет доктора Лайера, прошёл через пустую комнату, а после…
Леденящее душу ощущения, когда он обнаружил, что в коридоре с мерцающими лампами никого нет. Потом метание по жутким закоулкам плохого района и темнота. Очевидно, что он лишь чудом возвращается домой невредимым.
– Я скажу Рошель, что найду выход, – размышляет Эмерик:                – Несмотря на то, что с частной клиникой ничего не вышло. Я буду пробовать снова и снова. Ради Кристины.
– Но ты ведь её даже не знаешь? – удивляется голос в голове: – Зачем её спасать? После того, как столько было убито.
Эмерик ничего не отвечает. Какая разница, что там думает какой–то голос. Он поможет Рошель найти способ, как жить, не причиняя вреда другим, и спасёт Кристину. Хоть это будет и нелегко. Но создавать всегда сложнее, чем разрушать. Поэтому созидание и ценится больше.
Как только Эмерик проходит во двор через арку – сумрачный мир озаряется вспыхнувшими, как звёзды белыми и оранжевыми фонарями. Подходя к дому, Эмерик не спешит. Он наслаждается прохладой свежего воздуха, зная, что в квартире поджидает запертое в комнате трупное зловоние. Он смотрит на третий этаж. Там – за окном, на подоконнике сидит Рошель. Она ждёт.
– Но ждала ли она целый день? – размышляет Эмерик: – Может, она мне просто почудилась в том переулке возле школы. Кто знает… Родителей дома нет. Никто за ней не приглядывал.
Эмерик замечает, что красная шапка Тома очень интересно сочетается с бирюзовыми волосами Рошель. Он машет сестре, а в ответ за окном мелькает бледная ладонь. Вдруг Эмерик чувствует, что всё будет хорошо. Рошель выздоровеет, полиция не найдёт их, мама и папа вернутся домой, все будут живы и здоровы. Несмотря на то, что Эмерик не хочет заглядывать в сумку, опасаясь обнаружить новые пальцы, уши и лапки. Ведь неизвестно, чем он занимался по пути домой.
Но радужные мечты парня рушатся, как карточный домик, когда он смотрит на площадку возле подъезда. Там кто–то есть. Блондинка в обтягивающем кожаном пальто. Это Изабель. Что она здесь делает – неизвестно, но девушка решительно входит в подъезд. Повинуясь внутреннему чутью, Эмерик бросает взгляд наверх. Сердце парня сжимается. Рошель нет на посту.
– Нет… Только не она… – шепчет Эмерик и несётся к подъезду со всех ног. Но уже издалека он слышит щемящий душу женский крик и понимает – Изабель мертва.


29–ЛАМПОЧКА И ОБЕЩАНИЯ

Голова Эмерика кружится, но он не останавливается. Перед тем как войти в подъезд Эмерик уже знает, что там увидит. Прекрасная Изабель превратится в окровавленное бездыханное тело, с вывернутыми и (возможно) оторванными конечностями. Недавно живое лицо девушки будет изуродовано девятиконечной звездой. Над трупом будет стоять Рошель. Руки девочки будут перепачканы ещё тёплой кровью Изабель под цвет новой шапки. Глаза будут гореть безумным зелёным огнём. Она скажет: – Помоги мне Эмерик. И он поможет. Они спрячут тело, смоют кровь со стен и пола и будут жить дальше. Потому что Рошель – семья. И это не просто слово, которым любят позировать обыватели. И дело тут не в кровном родстве. Дело в отношении. Рошель всегда была рядом, помогала и поддерживала. И несмотря на  то, что нынешнее поведение сестрёнки пугает Эмерика – желание Рошель остаётся законом.
Кружка у человека на голове. Глаза закрыты. Щелчок курка. Это рулетка.
В подъезде Эмерика встречает гнетущий запах сырости и темнота. Эмерик даже не видит собственных рук, шарящих вокруг. Постепенно глаза Эмерика различают бетонные ступени лестницы, куски стен, почтовые ящики. Взгляд вниз и парень съеживается от ужаса. Из темноты доносится странное шуршание и всхлипы, а на полу копошится нечто едва видимое. Страх холодной шершавой петлёй сдавливает горло Эмерика, он уже хочет покинуть подъезд, но чьи–то настойчивые руки появляются из ниоткуда, вцепляются в плечи и не дают парню исполнить задуманное.
Эмерик немеет. Запах сырости сменяется сладким запахом духов. Кто–то прижимается к парню вплотную. Дрожащие губы, исторгающие горячее дыхание, шепчут на ухо:
– Эмерик это ты?
– Изабель?
– Да, как хорошо, что это ты.
– Как ты нашла меня?
– Спросила у Рэнди…
– Ладно, стоп, стоп. А почему ты кричала?
– Лампочка взорвалась прямо у меня над головой. Наверное, осколки попали мне в глаза. Я ничего не вижу.
– Да нет. Тут просто темно. Давай выйдем на свет.
В темноте Эмерик находит мягкую ладонь Изабель и тянет девушку вверх по лестнице. Площадка второго этажа освещена. Наконец, Эмерик видит Изабель. Лёгкая растрёпанность и тень испуга очень идут девушке. А подчёркивающая фигуру одежда вызывает одно лишь желание – увидеть девушку без сковывающих элементов ткани и материи.
Изабель морщит нос. Эмерик тоже чувствует этот ужасный запах из квартиры Тома. Но пока что дверь в квартиру с тремя трупами выглядит весьма невзрачно. Не похоже, чтобы кто–то туда заходил. Эмерик знает, что это вскоре произойдёт, но всё равно успокаивается. А вуаль испуга на лице Изабель превращается в грозовую тучу ужаса. Глаза девушки прикованы к крови на рубашке Эмерика.
– Так ты догнал Ларри? – спрашивает она.
– Нет, – врёт Эмерик. Он смотрит девушке прямо в глаза, не мигая, пока она в страхе не отворачивается. А Эмерик едва не смеётся от того, как легко даётся ложь. Однако о причинах этой лёгкости Эмерик старается не думать. Слишком они страшны и безнадёжны.
– Ларри умер, – произносит Изабель, не спуская глаз с капель крови на белой ткани: – Никто не знает почему, но… У него отрезано ухо.
– Какой ужас, – бесцветным голосом отвечает Эмерик. Изабель кивает и вновь забавно морщит носик. Взгляд девушки надолго задерживается на двери в квартиру Тома.
– Зачем ты пришла, Изабель? – напрямую спрашивает Эмерик. Глаза девушки удивлённо расширяются.
– Ты забыл куртку и тетрадь, – говорит она и трясёт пакетом в руке, который Эмерик только сейчас замечает. Эта вечная усталость и отрешённость от происходящего после провалов в памяти.
Эмерик без церемоний вырывает пакет у девушки.
– Всегда пожалуйста, – обиженно и слегка игриво говорит она.
– Извини, но мне надо… – начинает Эмерик, но Изабель перебивает:  – Откуда у тебя кровь на рубашке? Похоже девушка решает пойти напролом.
– Меня побили, – отвечает Эмерик, вновь глядя прямо в глаза девушке. Он думает, что эти слова возможно и не ложь вовсе. Тело парня действительно болит. И учитывая, что после посещения кабинета доктора Лайера, он ничего не помнит, то всякое могло случиться.
– Мне правда пора, – говорит Эмерик и поворачивается к Изабель спиной, но слова девушки заставляют парня остановиться.
– Я видела твой рисунок, – тихо произносит Изабель.
– Правда? – Эмерик не спешит оборачиваться.
– Правда… Он такой странный… Заставляет меня видеть… Чувствовать… Не знаю… – голос Изабель дрожит от возбуждённого интереса: – Это как смотришь на пустую лавку в парке и видишь людей, которые на неё садились. Представляешь это место, когда лавки не было и то, как она разрушится и исчезнет в будущем. И кажется, будто это и не лавка вовсе, или лавка, но её нет, или нечто невыразимое, стоящее за её видимостью. И всё это одновременно. Это звучит как бред, но именно это и заставил меня почувствовать твой рисунок. И я задумалась о том, что мы можем видеть то, чего нет и не видеть то, что есть на самом деле. И никогда не узнаем правды.
Эмерик оборачивается. Изабель нервно заламывает руки и прикусывает губу.
– Я рад за тебя. И мне, как художнику, приятны твои похвалы, – Эмерик поднимает уровень сарказма в голосе на максимальный уровень:      – Но есть одна маленькая, незначительная проблемка – меня дома ждёт смертельно больная сестра, и у меня нет времени…
– Я знаю, что это сделал ты, – не терпящим возражений тоном произносит девушка. Эмерик едва не роняет на пол сумку и пакет.
– Что она знает? – лихорадочно гадает он: – Про того вора в переулке? Про Ларри? Про кошачьи лапки? Или может… Она знает, что значит «было пять, теперь один»? Эмерик хочет оправдаться, но понимает, что это глупо и может лишь ухудшить положение. Поэтому он молчит.
– Ты гнался за Ларри, а теперь он мёртв, и твоя рубашка в крови, – перечисляет Изабель.
– Ларри убили наркотики, – произносит про себя Эмерик: – Но кровь действительно принадлежит ему.
– Ты молчаливый, измученный, странно одеваешься, недавно сюда переехал. У тебя больная сестра, и с головой явно не всё в порядке, – продолжает Изабель: – Происходит загадочное убийство местного татуировщика, а на следующий день ты уже рисуешь звезду, которая была буквально вырезана тату машинкой у него на лице.
– Мне Рэнди рассказал, у него папа полицейский, – отвечает Изабель на недоумевающий взгляд Эмерика, а тот закатывает глаза.
– Ох, Рэнди, Рэнди… – думает Эмерик: – Ты готов на всё, чтобы произвести впечатление на девушку.
– Разумеется, всё, что я перечислила, не является доказательством твоей причастности к убийствам, – рассуждает Изабель: – Но это как с лавкой в парке. Я чувствую то, что скрывается за видимостью. И меня это привлекает.
Коты убивают собак. Просто потому что они сильнее.
Эмерик замечает удивительный факт. В голосе Изабель нет страха, только неподдельный интерес и предвкушение чего–то невероятного.
– А вдруг, – Эмерик медленно приближается к девушке: – Вдруг, ты права, и я убийца. Разумно ли говорить мне всё это здесь – в тёмном подъезде, где мы совершенно одни.
Эмерик стоит так близко, что слышит, как бьётся сердце девушки. Он задумывается, слышит ли это Рошель. Он надеется, что нет. Он не хочет, чтобы Рошель подружилась с Изабель. Он хочет сам дружить с Изабель.
– Мне нечего терять, – шепчет девушка: – Я не буду тебе рассказывать свою грустную историю. Просто поверь мне, что она не редкость, и что я не притворяюсь и не вру. Я не из тех, кто вскрывает себе вены, чтобы привлечь внимание. Я чувствую, что ты не понаслышке знаешь о смерти и сможешь многое мне о ней поведать. Я хочу изучать неизведанное вместе с тобой, отправиться в самые тёмные закоулки самых страшных тайн, утонуть там, потеряться. Другие просто не поймут.
Вместо ответа Эмерик впивается в губы Изабель, а она с жаром отвечает на поцелуй. Окружающая мрачность исчезает под ярким радужным дождём, создаваемым воображением сладкой парочки. В объятьях девушки Эмерик забывает обо всех ужасах, но минуты счастья проходят слишком быстро. Изабель отстраняется.
Эмерик вполне понимает собственное влечение к Изабель. Она более чем привлекательная девушка. Да и сам Эмерик никогда не был избалован женским вниманием. Он чаще общался с Рошель. Поэтому симпатия, проявляемая девушкой, очень льстит ему. Он без раздумий бросается в пучину химии, чувств, и духовной близости. Порой он даже допускает мысли, что как все проблемы закончатся, он будет просто встречаться с Изабель. Они будут вместе ходить в школу, а потом в академию или институт. Потом он найдёт работу, снимет квартиру. Они заведут детей и будут часто приглашать Рошель в гости. Хотя, к тому времени Рошель полностью выздоровеет, и у неё будет полно своих забот.
Однако, причина симпатии Изабель, для Эмерика является секретом. Может быть, она действительно что–то чувствует в нём, что–то незримое и прекрасное. А может он для неё просто очередная игрушка. Ей надоели конформные парни, как Рэнди. А Эмерик –  странная, мрачная и смертельно опасная игрушка.
Эмерик слишком мало знает Изабель, чтобы делать какие–то однозначные выводы. Пока он просто доверяется чувствам, проснувшимся внезапно в апатичной и безразличной душе, как первый цветок вырывается из–под снега.
– Тебе лучше не приходить завтра в школу, – говорит она, облизываясь: – Притворись больным или придумай что–нибудь ещё.
– Я не убивал Ларри, – говорит Эмерик, а Изабель перебивает: – Не важно. Не приходи и всё. Мне так будет спокойнее. А вот в субботу мы пойдём вместе. Думаю вечеринка в честь закрытия праздника ужасов – это наилучший вариант начать наш путь по стопам тайн смерти. Я зайду за тобой вечером. Не забудь про костюм. Хотя… Можешь пойти в повседневной одежде, только рубашку не стирай.
– Хорошо, – Эмерику легко соглашаться. Он уже выбросил из головы все розовые мечты. То, что они с Рошель сделали – не так легко исправить. Может быть, когда–нибудь потом, они с Изабель снова будут вместе. Но не сейчас. Он думает, что во время вечеринки, они с Рошель уже будут далеко от Изабель, школы и Энгельгарта. На секунду Эмерик думает плюнуть на всё и остаться с Изабель, но вспоминает, что ситуация с каждым днём становится всё хуже. Хорошо ещё, что родителей нет дома. По ним Эмерик не будет скучать. Хотя…
Пламя ползёт по проводам. Птицы прижариваются к проволоке.
– Увидимся в субботу, – Изабель посылает Эмерику воздушный поцелуй, а тот отвечает улыбкой. Девушка спускается по лестнице. Эмерик наблюдает, как две аппетитные выпуклости, покачиваясь, натягивают кожаное пальто.
– Не рассказывай никому о нас и нашем разговоре, – бросает Эмерик вслед девушке.
– А что ты сделаешь? Убьёшь меня? – игриво улыбается Изабель, взмахнув светлыми волосами. Но увидев выражение лица Эмерика, она становится немного серьёзнее.
– Я нет, – говорит он и уходит, оставляя девушку обдумывать услышанное.


30–ПРЯТКИ И ВЫРВАННЫЕ ЛИСТЫ

Перед тем как войти домой Эмерик выглядывает из окна подъезда. Сквозь мутноватое, покрытое каплями дождя стекло он, всё же, замечает чёрный силуэт Изабель, на секунду мелькнувший в оранжевом свете фонаря, и развевающиеся белокурые волосы. Она уходит. Эмерик вздыхает с облегчением.
Дверь в квартиру открыта. Рошель не боится воров. Да и красть у девочки нечего. А если и украдут что–нибудь, она не будет переживать. Она не отождествляет себя с материальными вещами, не ищет в них высшего смысла цель и радость. Она бережёт лишь самое главное – жизнь, которую, по капле забирает неумолимый рок. Она будет рада гостям. Она всегда рада новым друзьям.
В квартире темно. Пустота и одиночество комнат пугает Эмерика. Но тихий звук шагов сестрёнки страшит ещё больше. Свет фонарей, проникая сквозь окна и открытую дверь спальни родителей, падает полосами на пол прихожей. Поверхность пола странно поблёскивает. Стоит парню подумать об этом, как он тут же поскальзывается и чуть не падает, судорожно хватаясь руками за стену.
– Это кровь! – мелькает жуткое предположение в сознании Эмерика. Он теперь везде видит кровь. Но, приглядевшись, парень понимает – это вода.
– Рошель, что здесь… – недоумевает Эмерик.
– Я мыла полы, – тут же отвечает девочка. Оранжевый свет фонарей отражается в глазах Рошель и рябит, как поверхность озера.
– Но зачем? – не понимает Эмерик.
– Просто нечего было делать, и я решила навести порядок, – лукавит Рошель. У Эмерика в голове со скоростью пули рождаются предположения истинных мотивов этой внезапной уборки. Одно страшнее другого. Но он их не озвучивает.
– Ты, наверное, устал, – говорит Рошель, забирает у Эмерика сумку и исчезает в полумраке. Он не сопротивляется, достаёт из пакета тетрадь и куртку. Из комнаты доносится радостный крик Рошель. Девочка бегом возвращается в прихожую.
– Спасибо, братик, спасибо! – Рошель в прыжке чмокает Эмерика в щёку. Губы девочки холодные и шершавые. Поцелуй похож на прикосновение кожей к слегка проржавевшей железяке морозным утром. Эмерику неприятно, и он надеется, что Рошель не слышит этих мыслей. Но Рошель не до этого. Он радостно подпрыгивает, сжимая что–то в кулаке.
– Спасибо, спасибо, как приятно… – повторяет девочка.
– Пожалуйста, но за что? – тупит Эмерик.
– Как за что? – Рошель разжимает кулачок, являя на свет сине–красное ухо Ларри: – За подарок. Это так мило. Эмерик с трудом изображает улыбку. Когда он смотрит на ухо, в голове мелькают туманные намёки на воспоминания касательно проклятого «было пять, теперь один».
Воспоминания. Это похоже на фантазии, только лживее.
Чем сильнее Эмерик пытается ухватиться за мелькающие изображения и мысли, тем сильнее они ускользают. Так человек хочет сжать в кулаке воду, так проснувшийся пытается поймать сон, так терзающийся прошлым и будущим мечтает насладиться настоящим.
– Рад, что тебе нравится, – врёт Эмерик.
Рошель улыбается, смотрит на приоткрытую дверь спальни родителей. Улыбка мгновенно покрывается тенью беспокойства. Эмерик замечает, что пол в спальне родителей тоже влажный. Рошель быстрым движением закрывает дверь, обрывая путь оранжевому свету фонарей. Становится темно.
– Пойдём в комнату, – говорит она.
– Пойдём, – шепчет Эмерик.
В комнате горит свет. Он полосует Эмерика по глазам бело–жёлтым лезвием. Парень жмурится. Вокруг холодно, как в склепе зимней ночью. Рискнув открыть глаза, Эмерик узнаёт причину, из–за которой по комнате гуляет ветер. Салатовые шторы отдёрнуты. Окно открыто настежь. За окном бесчисленные огни: красные, жёлтые, голубые, белые. Слева ржавая труба – единственный путь Рошель наружу.
– Хотя, родителей теперь нет, – размышляет Эмерик: – Она может спокойно выйти через дверь.
Из чёрных колонок под компьютерным столом вырывается знакомая Эмерику мелодия. Нечто тёмное, тяжёлое, атмосферное и яростно–заводное. Рошель прыгает в такт музыке. Красный помпон подпрыгивает вместе с девочкой. Даже дома Рошель не снимает шапку Тома. Она очень трогательно относится к подаркам друзей.
– Пожалуйста, сделай музыку потише, а то соседи будут жаловаться, – просит Эмерик. Рошель надувает губки, но подчиняется. Всё же, Эмерик рад, что Рошель вновь живёт и радуется, а не нервничает и выживает.
– По крайней мере, она не ищет новых друзей, – успокаивается Эмерик, но следующую мысль озвучивает ехидный голос (длительное время хранивший молчание):
–  Потому что она уже нашла их.
Эмерик замечает, что количество кукольных глазок стремительно уменьшается.
– Как и степень здравого рассудка в моей голове, – думает Эмерик и не сдерживает смешок. Несмотря на саркастичные замечания голоса, у парня хорошее настроение. Открытое окно делает доброе дело – запаха гнили почти не чувствуется.
– Но если ты оставишь окно в таком положении на ночь, то подхватишь воспаление лёгких, – предупреждает голос: – А так, как по больницам тебе ходить некогда – ты умрёшь. Это правда. Эмерик закрывает окно. Рошель не обращает на это внимания. А Эмерик замечает на тоненьких икрах сестрёнки маленькие тёмные пятнышки. Такие бывают на штанах, когда бегаешь по лужам в пасмурную погоду.
– Она выходила на улицу, – говорит голос: – Она сама ищет друзей, скоро сама будет доставать себе кукольные глазки и кошачьи лапки. Вопрос в том, где окажемся мы, когда она поймёт, что мы ей не нужны?
Эмерик не хочет об этом думать. Опираясь на подоконник, Эмерик взирает на горы тёмных облаков в ночном небе, кое–где открывающие вид на лиловые поляны космоса, заполненные цветами звёзд. Он знает, что они с Рошель – настоящая семья и бояться нечего. Он уповает на это. Голос в голове тихо смеётся.
Он выходит из–за угла и медленно приближается. Голова повёрнута в обратную сторону.
– …Мне подойдут? – слышит Эмерик обрывок фразы Рошель, оборачивается и переспрашивает: – Что?
– Как ты думаешь, они мне подойдут? – нехотя повторяет Рошель, протягивая напоказ руки. На синеватые кисти надеты чёрные кожаные перчатки без пальцев. На тыльной стороне каждой перчатки серебристыми клёпками изображён толстый крест.
– Смотрятся вполне элегантно, – выносит вердикт Эмерик.
– Спасибо, – улыбается Рошель, разглядывая перчатки, и снова прыгает под музыку.
Эмерик слишком устал, чтобы задумываться, откуда у Рошель эти перчатки. Позже он пожалеет об этой секундной легкомысленности.
Рошель продолжает веселиться, как вдруг она вскрикивает. Из–под платья девочки на пол, немного покружившись в воздухе, приземляется нечто желтоватое. Приглядевшись, Эмерик понимает, что это лист из Белой книги. Рошель смущённо поднимает бумажку и прячет обратно в складки платья.
– Не спрашивай, – говорит она брату. Эмерик не спрашивает. Он запоминает.
Бирюзовые волосы Рошель растекаются по воздуху. Зелёные глаза сверкают. Музыка уносит сознание вон из комнаты, через окно прямо в тёмное небо – в космос, а оттуда сбрасывает вниз в сияющие бездны и обратно. Это чувство падения в животе. Этот щекочущий ветер, гуляющий по внутренностям. Глубокое ровное дыхание. Восхищённо распахнутые веки и улыбка. Так тело реагирует на ощущение бесконечной свободы.
Эмерик находит смутное отражение в оконном стекле. Это парень со всклокоченными тёмными волосами. Синеватые круги под глазами. Чёрный жилет и белая рубашка в красный горошек с рукавами, закатанными по локоть.
– Только это не горошек, – улыбается Эмерик: – Далеко не горошек. Он думает, что пора им с Рошель покидать Энгельгарт. Полиция скоро их найдёт. Это лишь вопрос времени. Слишком много риска. Слишком много смертей. Вопрос, куда ехать, не возникает у Эмерика. Разумеется, домой – в Майнтаун.
– Только там у нас теперь нет дома, – напоминает голос:     – Мы продали квартиру, там живут другие люди. И друзей настоящих у тебя там нет, только второсортные школьные приятели. Тебе не к кому пойти. Некуда бежать.
– Это не важно, – мысленно парирует Эмерик: – Главное – выбраться отсюда. Пока всё окончательно не вышло из–под контроля. В Майнтауне будет время подумать, что делать дальше.
– Жизнь в бегах, ночлег в заброшенных зданиях и вокзалах, ужасная смерть от голода, инфекции… – пугает голос, но Эмерик не слушает. Он размышляет о другой проблеме. До Майнтауна никто их бесплатно не довезёт. А денег, оставленных родителями, недостаточно для покупки билета на поезд. Пока Эмерик ломает голову, руки машинально шарят в карманах брюк. Пальцы нащупывают нечто интересное. Эмерик вынимает находку. Прямоугольный клочок бумажки с адресом частной клиники.
– Нет, – вспоминает Эмерик: – Это визитка. Он переворачивает бумажку и долго смотрит на ангелочка со шприцом и таблеткой. Эмерик перечитывает несколько раз номер телефона и имя наркодилера – Доминик. В это время мозг парня скрупулёзно работает, рассматривая приемлемые варианты и отметая откровенно глупые идеи. Внезапно, в тёмной комнате воображения парня, где как бешеные коты мечутся осколки мыслей, загорается свет. Фрагменты сливаются воедино. Эмерик улыбается. План безумен и прост до абсурдности, но может сработать. Время поджимает, и деваться некуда (в этом голос прав). Эмерик знает, где достанет деньги.
Он ждёт, когда Рошель натанцуется. Эмерик почти засыпает на подоконнике, когда она, наконец, выключает музыку и берёт Белую книгу. Но он не даёт сестрёнке углубиться в чтение.
– Я был у доктора, – говорит он, а глаза Рошель выглядывают из–за книги, как две неведомые зелёные Луны поверх белого горизонта: – Он нам не поможет. Эмерик говорит прямо, не лукавит. Он знает, что если Рошель захочет, она откроет правду, прочитав мысли.
– Жаль, – грусть в голосе девочки звучит почти натурально: – Но я догадывалась, что так и будет.
– Я найду решение, – говорит Эмерик, убеждая больше себя, чем девочку: – Я буду стараться из последних сил.
– Я знаю, – произносит Рошель, уже более искренне: – За это я тебя и люблю.
– Я тоже тебя люблю, – голос Эмерика слегка подрагивает: – Но мне нужно ещё кое–что сказать… Мы должны уехать. Вернёмся в Майнтаун. Ты знаешь, я  во всём тебе помогал и буду помогать. Твоё желание по–прежнему – закон. Но мы привлекаем  слишком много внимания. И я беспокоюсь за тебя, за нас. Если всё так и будет продолжаться – нас могут разлучить. А я этого не хочу. Не для того мы пошли на всё…
С потолка свисают голубые глаза на крючках.
Рошель не спорит. Она всё прекрасно понимает. На лице девочки обречённое смирение.
– Хотя, в прошлом Рошель послала бы всё к чёрту и жила настоящим, – размышляет Эмерик: – Но не теперь, когда она думает, что у неё есть будущее.
– Ну, если так надо, – тихо произносит Рошель: – Я согласна. Но, пожалуйста, давай хотя бы останемся на субботнюю вечеринку. Я ни разу на таких не была и очень хочу сходить. Там будет так много народа…
– … Ага, – думает Эмерик: – А ещё там будет Кристина.
– …И мне даже не понадобится придумывать костюм. С моей бледно–синюшной кожей я спокойно сойду за девочку мертвеца, – продолжает она, слегка посмеиваясь. Она с надеждой смотрит на брата. Но Эмерик качает головой: – Это слишком опасно, и у нас совершенно нет времени. В идеале мы должны были уехать ещё вчера.
– Хорошо, – отвечает Рошель, понуро опустив плечи. Девочка закрывает лицо книгой. Разговор окончен. А Эмерик боится, что «хорошо» сказанное Рошель ничем не отличается от того, что он сказал Изабель.
Желудок Эмерика извергает предсмертный вопль. Парень понимает, что занятый злободневными проблемами, он уже несколько дней практически ничего не ест.
– Завтра мне понадобится много сил, – думает он: – Как–никак – первое ограбление.
– Ты не голодна? – спрашивает Эмерик перед тем, как выйти из комнаты. Рошель молча качает головой. Голос в голове истерически смеётся.
– Что такое? – интересуется Эмерик.
– Она… Она… – голос задыхается от смеха: – Она уже… Пообедала друзьями… ХА–ХА–ХА…
Эмерик не спорит. Возможно, это предположение недалеко от истины. Хотя, общение Рошель с друзьями не похоже на привычное для живых существ поглощение пищи. Это скорее всасывание жизненной энергии, пожирание души.
На кухне Эмерик насвистывает. На сковородке шипит масло. Эмерик вбивает на раскалённую поверхность одно яйцо за другим, сверху крошит ветчину. Он очень голоден. Голоден, как сама вечность. Горячий калорийный ужин оказывает на психику более благоприятное воздействие, чем сон за несколько вместе взятых прошедших дней. Эмерик чувствует энергию тёплой приятной волной разливающуюся по телу от желудка до кончиков волос. Сейчас, их с Рошель безвыходная ситуация не кажется такой ужасной. Огни и темнота за окном не ощущаются холодными и пустыми, а навевают приятные мысли и мечты о лучшем, вселяя безрассудную веру в победу добра над злом на поле битвы под названием – человек.
Звонок телефона доносится из коридора, как отчаянный вопль грешника из преисподней. Мозг Эмерика переходит из состояния сладостной мечтательной дрёмы в режим напряжённой сосредоточенности. Он не ждёт, что Рошель возьмёт трубку. Она не разговаривает по телефону с тех пор, как изменилась, хотя раньше первой бежала на звонок, заливаясь смехом. Всё меняется. Но отвращение Эмерика к общению с людьми остаётся непоколебимым. Он ждёт, когда звонки прекратятся. Но этого не происходит. Он встаёт из–за кухонного стола и медленно идёт к телефону. Эмерик ненавидит звонки от незнакомцев. Тем не менее, он берёт чёрную трубку и нажимает кнопку. Он догадывается, кто это звонит, и оказывается прав.
– Алло.
– Эмерик?
– Да, пап. Ну, а кто же ещё?
– Как ты там? В порядке?
В голове Эмерика за секунду мелькает разговор об убитом татуировщике, три тёмных силуэта за шторой на втором этаже, кусачки, торчащие из головы грабителя из тупика, возле магазина экзотических растений, ухо Ларри Бэнкса призёра олимпиады по физике и бесчисленные кошачьи лапки.
– В порядке.
– У нас с мамой тоже всё хорошо. Мы очень скучаем по тебе и скоро вернёмся. Не грусти.
– Не буду. А скоро, это когда?
– Думаю в субботу вечером. Ты ничего не хочешь мне рассказать? Может чем–нибудь поделиться?
– Не очень. Слушай пап, я бы с радостью поболтал, но все эти школьные занятия ужасно утомляют. Мне приходится догонять всех по программе и всё такое. У меня уже голова не соображает, хочу лечь спать пораньше.
– Хм… Хорошо, а можно последний вопрос?
– Ну?
– Рошель принимает таблетки?
– Да, регулярно.
– В таком случае, я спокоен. Ну, тогда удачи тебе в школе, сынок. До завтра.
– Пока.
Люди в упаковках. Упаковки в людях.
Эмерик кладёт трубку в специальную подставку. На секунду парню кажется, что из спальни родителей доносится тихий шорох. Но он вспоминает мёртвого кота, расхаживающего по комнате, трупы детей, висящих на дереве, копии Рошель, при ударе об асфальт превращающихся в огромных бирюзовых бабочек. Скорее всего шорох – очередная галлюцинация. Эмерик ошибается, но он узнает об этом позже. А пока кто–то хватает парня за руку, и тот вскидывает кулак, чтобы наказать незнакомца. Но это всего лишь Рошель. Девочка смущённо смотрит на занесённый кулак и гримасу злости, перекосившую тощее лицо брата.
– Поиграем в прятки? – неуверенно предлагает она.
– Конечно, – мгновенно соглашается Эмерик. Он берёт сестрёнку на руки и подбрасывает в воздух, удивляясь, какая она лёгкая. Взмыв под потолок, Рошель заливисто смеётся.
В комнате Эмерик вновь смотрит в окно.
– Раз… Два… Три… – считает он вслух, перелистывая старинные страницы Белой книги.
– Не подглядывай, не подглядывай! Ты подглядываешь, – скулит Рошель, бросаясь то в одну, то в другую сторону.
– …Двенадцать… Тринадцать… Прячься уже, я не смотрю, – убеждает Эмерик. Он врёт. На улице темнее, чем в комнате, и стекло выполняет роль зеркала. Эмерик невольно видит в отражении лиловый силуэт сестрёнки, мечущейся по комнате. Он видит, как в конце концов Рошель забирается в шкаф. Но это не новость. Она всегда прячется в одно место.
– …Тридцать три… Тридцать четыре… – шепчет Эмерик. Иллюстрации в книге становятся всё более гнетущими и пугающими. Устройства, предназначенные для пыток и смерти, порождённые крайне больным и извращённым рассудком автора. Искажённые болью лица, торчащие из–под кожи кости, оторванные конечности, вырванные зубы, насыпанные в пустые окровавленные глазницы, уши, грубо пришитые на место губ – все изображения несут атмосферу гротеска, жестокости и бесчеловечных экспериментов.
–…Пятьдесят восемь… – шепчет Эмерик. Больше половины страниц позади, и парень находит то, что ищет больше бессознательно, чем осознанно. Из переплёта торчат пилообразные кусочки жёлтой бумаги.
– Здесь была страница, которую носит с собой Рошель, – понимает Эмерик очевидный факт. Следующая страница покрыта странными письменами, вызывающими чувство томительного ожидания. На предыдущей странице изображены несколько мёртвых деревьев с ветвями, напоминающими скрюченные пальцы мертвецов. Среди силуэтов деревьев стоят трое. Слева мужчина, справа женщина, посередине ребёнок (не ясно мальчик или девочка), которого парочка держит за руки. Все трое больше напоминают грубо сделанные чучела, чем людей. Но не это самое жуткое. Из тел странной троицы, растягивая кожу, наружу тянутся множество рук, которые даже в состоянии крайнего умопомешательства нельзя назвать человеческими. Эмерик заворожён рисунком. Он думает, что покажет иллюстрацию книги Изабель. Она оценит. Обязательно оценит. Это то, о чём она говорила. Это прогулка по стопам смерти.
Эмерик вспоминает сладкий вкус губ Изабель лишь за секунду до того, как поднимает взгляд на отражение в стекле. Книга, выпавшая из ослабевших пальцев парня, с мягким стуком приземляется на подоконник.
На шкафу сидит мёртвый кот. Он лижет грязную лапу и чешет за ухом, как обычный коты. Только у обычных котов шерсть не слезает с черепа вместе с кожей. Эмерик впивается руками в лицо, а неприятный голос возвещает: – Он вернулся!
Кот наблюдает за Эмериком всезнающими глазами. Эмерик знает, что это лишь мираж. Стоит только обернуться, посмотреть смерти в глаза, и кот исчезнет. Но скованный страхом Эмерик не может этого сделать. Дыхание становится нервным и прерывистым, а мысли путаются, как провода наушников.
Кот продолжает умываться, он не собирается нападать.
– Он ждёт, когда я лягу спать, – размышляет парень: – Воображение разыгрывается только в неизвестности, тогда и приходят кошмары.
Стараясь отвлечься от кишащего червями животного, Эмерик бросает взгляд влево. Напрасно. Зрелище преотвратное и противное человеческой природе едва не заставляет Эмерика броситься лицом на стекло в безумной и тщетной надежде на острые осколки и спасительное ослепление.
Рошель прячется в углу под потолком, раскинув руки и ноги подобно жуткому человекообразному пауку, извлечённому из сна, потерявшего разум арахнолога. Голова девочки наклонена влево. Она лукаво улыбается. Но прежде чем Эмерик успевает окончательно сойти с ума, происходит нечто, заставляющее парня обернуться.
Кто–то стучит в дверь.
Они думают не так, как все. Нельзя им этого прощать. Разжигайте костёр.


31–ГОСТИ

Кота на шкафу нет. Рошель вылезает из–под кровати. У Эмерика кружится голова. Он ведь видел, как она пряталась в шкафу и ползала по углу. Но думать об этом некогда.
На лице Рошель искренняя растерянность, а в глазах – жажда.
– Я открою, – говорит она и бросается вон из комнаты. Эмерик настигает сестру в прихожей и хватает за руку. Рошель быстро оборачивается.
– Сейчас меня постигнет участь Кори и Тома, – мелькает в голове Эмерика, но девочка останавливается. И только прищуренные глаза выдают скрытое недовольство.
– Я сам, – говорит Эмерик. Он не хочет, чтобы Рошель кто–нибудь видел. Всё это притворное сочувствие и бесконечные вопросы уже надоели парню. А ещё он боится, что человек за дверью может очень быстро стать другом Рошель. Посмертно.
Стук становится настойчивее. Эмерик вынимает кусачки из сумки. Так, на всякий случай.
– Откройте, прошу вас! – визгливый женский голос из–за двери: – Я знаю, что вы дома. Я видела свет в окне с улицы. Мне больше не к кому обратиться. Моя дочь пропала. Помогите мне!
Эмерик раздумывает, как поступить, а Рошель произносит фразу, от которой внутренности парня покрываются льдом.
– Не впускай её, – говорит она: – А если откроешь, не дай ей зайти в спальню родителей. У нас там гости.
– Я просто хочу спросить, видели вы мою дочь или нет, – доносится из–за двери: – Я в отчаянье, думаю надо позвонить в полицию.
Эмерик открывает дверь. Но прежде чем тусклый свет разгоняет полумрак в коридоре, Рошель исчезает из прихожей.
За дверью необычно высокая женщина. Тошнотворно–жёлтое пальто. Средней длины космических цветов волосы. Высокомерное выражение лица и толстые круглые очки делают незнакомку похожей на стрекозу. Она нервно перебирает разноцветные кольца на пальцах.
– Добрый вечер.
– Здравствуйте, – она показывает Эмерику фото (ещё одна человекообразная стрекоза, только с длинными тёмными волосами и гораздо моложе): – Вы не видели её?
Эмерику приятно, что к нему обращаются на «вы», но он отвечает: – Нет, не видел. Он не врёт, хотя и подозревает, где находится эта девочка. Однако женщине это знать не обязательно.
– Её зовут Лера, – говорит она, Эмерик думает, что девочку скоро назовут по–другому. Жертва маньяка–психопата №3, к примеру.
– Мы ваши соседи с четвёртого этажа, объясняет женщина стрекоза, указывая шарами глаз вверх, для наглядности: – Вы недавно сюда переехали?
Эмерик кивает: – Чуть меньше месяца назад.
– Лера пришла из школы, потом ушла гулять, как обычно, – говорит женщина–стрекоза, игнорируя безразличие на лице Эмерика: – Но обычно она возвращается в 19:30. Всегда. А сегодня не вернулась. В 19:30. И на мобильный не отвечает. Так что, увидев 19:30 на часах, я не на шутку разволновалась.
Эмерик держит дверь открытой меньше, чем наполовину, чтобы быстро оборвать диалог в случае опасности или смертельной скуки (что более вероятно). Спрятанной в темноте рукой он сжимает кусачки. Это успокаивает. Упругие удобные рукоятки приятно нагреваются в руке, вселяя уверенность и безрассудную радость.
– Вот бы все проблемы решались так же легко, как кусачками отрезается лапа у кота, – думает Эмерик: – Плавно, с мягким хрустом.
– Я не знаю, стоит ли обращаться в полицию или лучше ещё подождать, – рассуждает женщина: – А у вас в квартире нет взрослых, с которыми можно посоветоваться?
Женщина–стрекоза настойчиво заглядывает Эмерику за плечо, изучая квартиру. Парню это не нравится.
– К сожалению, папы и мамы нет дома.
– А когда они вернутся?
– Не скоро.
– Тогда, возможно, вы мне что–нибудь порекомендуете?
После этой фразы Эмерик понимает, почему эта женщина так настойчиво стучала именно в их с Рошель квартиру.
– У стрекозы, фигурально выражаясь – не все дома, – размышляет он: – Наверняка, эти крики о пропавшей Лере, не вернувшейся в 19:30 здесь не редкость. Остальные жильцы подъезда знают о плачевном состоянии психики женщины–стрекозы и не реагируют на эти выходки. Вот она и решила попытать счастья у новосёлов. Правда, в этом её нельзя упрекнуть. У каждой, даже самой сумасшедшей истории, найдётся слушатель.
– Я могу вам помочь, – говорит Эмерик. В мыслях он смеётся, но лицо остаётся бесстрастным. Женщина поджимает губы и прищуривает глаза, показывая, что слушает крайне внимательно.
– Я думаю, вам не стоит обращаться в полицию, по крайней мере, пару дней, если Лера не вернётся, – говорит Эмерик: – Хотя я уверен, что она просто задержалась с подружками или встретила красивого мальчика. Первая любовь, знаете, как это бывает…
Женщина кивает.
– А если нет, – продолжает Эмерик: – То она, скорее всего, пытается привлечь ваше внимание, показать свою независимость и свободу. Подростки… Я сам так делал много раз. Наверное, отключила телефон и сидит у подружки, а завтра вернётся, чтобы посмотреть, как вы упадёте к её ногам.
– Нож плюс человек, равно?
– Повар!
– Нет… Труп.
Эмерик думает, что если посчитать Рошель подругой Леры, то он практически не врёт. Это кажется настолько смешным, что он едва не срывается. Но вовремя загоняет приступ смеха обратно в нутро.
– Мы, правда, иногда с ней ругаемся, – задумчиво произносит женщина, поправляя очки: – В ваших словах есть смысл. Я вам верю. Спасибо, что с понимание относитесь к моей проблеме. Побольше бы на свете таких, как вы.
– Всего доброго, обращайтесь, – говорит Эмерик и закрывает дверь.
Во мраке коридора горят два зелёных огня. Рошель снова здесь. Она понимает, что проговорилась и деваться некуда.
– Идём, – девочка открывает дверь в спальню родителей: – Я тебе кое–что покажу. У меня новая подруга.
Здравый смысл молит Эмерика не идти за Рошель. Он догадывается, что зрелище в комнате будет ужасно. Но это, как раз и подстёгивает любопытство. Темнота пугает, но обладает удивительной притягательной силой. Кажется, что с каждым раскрытым секретом человек всё ближе к познанию главной тайны – что скрывается за порогом смерти, и существует ли этот порог вообще. Эта загадочность и тянет Эмерика за сестрой. Но есть тайны, которые лучше не раскрывать.
Спальня родителей освещена лишь фонарями с улицы. Оранжевый холодный свет в объятиях тьмы, напоминает мерцание термоядерного жара звезды в глубинах космоса. Непривычное глазу освещение разбрасывает по всем поверхностям причудливые тени, создавая ощущение нереальности происходящего.
Эмерик не сразу замечает Леру. Он не обращает внимания на странную кучу одежды, бугрящуюся на родительской кровати. Сердце парня бьётся тяжело и медленно, а мозг отказывается воспринимать увиденное. Он обнаруживает, что у кучи есть глаза. Живые глаза. Они истекают слезами и молят о смерти из–под безразличных круглых стёкол очков. Человеческие глаза.
Невозможно понять лежит Лера на спине или на животе. Шея закручена спиралью. Руки опоясывают тело, подобно верёвкам. Ступня одной ноги касается затылка девочки, а ступня другой – лица. На ногах красные кеды. Подошвы в грязи. Лера на вид немного старше Рошель. И она жива. Большие глаза девочки периодически моргают. Когда это происходит, очередная слезинка скатывается по щеке, искажённой судорогой напряжения и исчезает во рту, оскаленном болью. Изо рта слезинка вместе со слюной, соплями и кровью выливается на уже изрядно мокрую подушку.
– Извини, – произносит Рошель. Она обращается к Эмерику, не к Лере.
– Я выходила на улицу, – продолжает она: – И встретила её во дворе. Она была добра ко мне. Мы играли в догонялки, а когда она увидела меня ближе, то захотела уйти. Я не хотела её отпускать. Не могла…
На одежде Леры темнеют какие–то пятна. Эмерик думает, что это кровь. Кожа бедняжки, наверное, порвалась, не выдержав деформаций. А может – это лишь тени разыгрывают злую шутку.
Эмерик вспоминает, как Лера выглядела на фотографии. Немного замкнутая, но жизнерадостная и без сомнения творчески одарённая девочка.
Теперь Лера другая.
Она похожа на обитателя дна океана с далекой чуждой человеческому рассудку планеты. Она агонизирующий клубок боли. Странно, что она вообще жива.
– Хотя, – думает Эмерик: – Рошель многому научилась благодаря Белой книге Адама Вульфа.
На тумбочке возле кровати потусторонний луч фонаря высвечивает нечто, напоминающее разломанное пополам прямоугольное шоколадное печенье. Поразмыслив, Эмерик понимает, почему женщина–стрекоза не смогла дозвониться до дочери. На тумбочке не печенье, а телефон.
Рошель нужны друзья.
– Пойдём отсюда, – Рошель берёт Эмерика за руку и тянет из комнаты. А парень не может оторвать взгляда от умоляющих глаз Леры. Он хочет попросить сестру отпустить девочку, но понимает, что это глупо. Лера не сможет уйти. Она больше ничего не сможет. Да и глаза девочки просят не об этом.
– Зачем ты её мучаешь? – Эмерик отдёргивает руку: – Почему ты просто… Он замолкает, натолкнувшись на пронизанный холодом кладбищенской земли взгляд сестры. Она поправляет красную шапку Тома, выпуская наружу прямые пряди бирюзовых волос. Она хочет выглядеть красиво, несмотря на ситуацию. В огромных изумрудных глазах Рошель отражается скрюченное существо, которое когда–то звали Лера. Потом она переводит взгляд на огни за окном и говорит: – Ещё не время.
Звук долбит жёстко и ритмично. На заборе сидит собака.
Эмерик смывает кровь с кусачек под краном в ванной. Он насвистывает агрессивно–заводную мелодию, доносящуюся из комнаты Рошель. Музыка звучит приглушённо, словно из–под толщи воды. Эмерик с удовлетворением наблюдает, как лезвия начинают блестеть чистотой, а розовая вода вместе с волосами исчезает в сливной трубе. Парень тщательно вытирает кусачки сухой тряпкой и с практически карикатурной нежностью укладывает инструмент в сумку.
– Отдыхайте, – думает он: – Завтра вас ждёт работа.






Часть 5–ПЯТНИЦА

32–СМЕХ ЛЕРЫ

В комнате Рошель сидит за компьютером. Бледные пальчики бегают по клавиатуре. Бирюзовые волосы и красный помпон шапки покачиваются в такт музыке. Она ищет друзей. Эмерик не мешает. Он берёт Белую книгу и падает на кровать. Спать не хочется, и он листает страницу за страницей, погружаясь в атмосферу жестоких, но красивых иллюстраций и непонятных букв, несущих таинственный и запретный смысл. Один рисунок бросается в глаза, не столько содержанием, сколько пометкой, сделанной, вне сомнений рукой Рошель.
– Как я не заметил раньше? – поражается Эмерик. На рисунке мужчина, похожий на пугало, вырывает рукой сердце у другого мужчины, имеющего более человеческий облик. Несмотря на незначительные различия, мужчины похожи по пропорциям. На лице пугала ничего не выражающие глаза смотрят во все стороны сразу, носа нет, а вместо рта – жуткая чёрная воронка. Лицо другого мужчины передёрнуто спазмом боли и ужаса. Эмерик тоже начинает чувствовать нечто подобное, когда как следует разглядывает пометку.
Это стрелка, выполненная чёрной пастой. Она указывает на голову мужчины, у которого грудь пробита рукой пугала, словно толстой веткой. У основания стрелки печатными неуверенными буквами написано одно лишь слово – КРИСТИНА.
Стоит Эмерику прочитать это, как Рошель вырывает книгу из рук.
– Почитал и хватит, – смеётся она, пряча книгу за спину: – Пора спать. Вместе со словами Рошель, на Эмерика вдруг накатывает необъяснимая сонливость. Он смотрит в глаза сестрёнки, которые превращаются в две вращающиеся в разные стороны зелёные бездны, и думает: – Я просто устал, или это она постаралась?
Лампочка под потолком пару раз неуверенно моргает, а после с лёгким хлопком гаснет.
– Тебе пора спать, – шепчет Рошель. Комната тонет во тьме. Эмерик не в силах сопротивляться сну. Но перед тем как закрыть глаза и отключиться, он видит два горящих потусторонней злобой жёлтых шарика и гнилые зубы оскаленной слюнявой пасти. Всё это располагается чуть выше шкафа. Это мёртвый кот.
– Если я усну, – думает Эмерик: – Он разорвёт меня на части. Кот всем видом подтверждает жуткие предположения Эмерика. Парень слышит скрежет когтей по дереву и утробное мурлыканье, пронизанное писком червей.
– Рошель, мне страшно, – едва не плачет Эмерик: – Пожалуйста, ляг со мной, не бросай меня.
– Я буду рядом, – отвечает Рошель. Монитор гаснет, как по мановению волшебной палочки. Рошель накрывает Эмерика одеялом, а тот дрожащей рукой обнимает сестру. Так Рошель обнимала мягкие игрушки – подарки брата. Игрушки, без которых она не могла заснуть. Вместе с пьянящим чувством подступающего забытья Эмерик ощущает спокойствие и безопасность.
– Теперь ты меня не достанешь… Не достанешь… – шепчет он, а кот иронично мяукает и бьёт хвостом.
– Она красивая, – говорит Рошель.
– Кто? – спрашивает Эмерик, балансируя на грани сна и бодрствования.
– Девочка, с которой ты разговаривал в подъезде, – отвечает Рошель. Несмотря на туман в сознании Эмерик догадывается, что речь об Изабель. Смутная тревога охватывает парня.
– Но я же красивей её? Правда? – продолжает Рошель.
– Конечно, – Эмерик не врёт. Сейчас он действительно так думает, а прошлые мысли об ужасности сестры кажутся чем–то глупым и ошибочным.
Эмерик зарывается в бирюзовые волосы сестрёнки.
– Мы всегда будем вместе, – говорит он и засыпает. И даже запах кладбищенских цветов, исходящий от Рошель, не нарушает покоя спящего.
Рошель наблюдает, как Эмерик спит, до трёх часов ночи. В назначенное время она выскальзывает из объятий брата. Убедившись, что он продолжает спать, девочка берёт Белую книгу. Бледные пальцы осторожно листают страницы. В комнате темно, но Рошель прекрасно различает рисунки и символы. Повторение – мать учения. Бросив полный невыразимой тоски взгляд на звёзды, Рошель идёт в спальню родителей. Время поджимает.
Тихие шаги, скрип двери в темноте.
Лера на кровати. Подушки и простыни мокрые от слёз, слюней и крови. В глазах Леры – девочки напоминающей клубок огромных змей, теплится надежда. Из груди вместе с кусками внутренностей вырывается радостный хрип облегчения. Она знает, что всё скоро закончится.
Силуэт Рошель отчётливо виден на фоне тёмного проёма двери. От тела девочки исходит дрожащее свечение, являющееся странной смесью оттенков кроваво–красного, болотно–зелёного и лазурно–голубого цветов.
Куртка летит над землёй. В ней никого нет. Только тихий шёпот.
Лера, находящаяся в парализованном состоянии несколько часов, начинает ощущать холодное дуновение. В ту же секунду, лиловое платье и бирюзовые волосы Рошель начинают развеваться, подхваченные необъяснимым ветром. Руки одержимо расставлены в стороны, в приветственном жесте подступающему ужасу неведомого. На лице, обращённом к потолку, играет безумная улыбка. Из–за волнующихся выпуклостей синих губ доносятся чудовищные, выворачивающие звуки:
– АААРРРГКККООУУУККГГГРРРХХХХААОООРРРРГГГГГККККХХХХ!
Это смесь шёпота, крика ребёнка, карканья вороны, злобного рычания собаки и предсмертного хрипа человека, внезапно заболевшего в расцвете лет.
Рошель повторяет слова, заученные наизусть. Слова из Белой книги. Слова, которые она произносила и собирается произносить вновь.
Зрелище завораживает Леру. На секунду она задумывается о незначительности, абсурдности человеческих знаний о мирах, скребущихся в дверь видимой реальности. Она больше не боится. Она в предвкушении удивительного приключения. Но, внезапно, чувства возвращаются к девочке. Остатки сознания застилает пульсирующая жгучая боль от искалеченного тела.
Два пылающих зелёных глаза и бледная рука в кожаной перчатке без пальцев с узором в виде креста – последнее, что видит Лера в этом мире.
– Я помню, как мама мне их подарила два года назад, и только сегодня я решила их надеть, – успевает подумать Лера, прежде чем рука в перчатке проникает в глотку девочки, а оттуда глубже и глубже, пока не вырывает из искалеченного тела жизнь вместе с кровью и внутренностями. Теперь Лера всё понимает. Она смеётся где–то.
Но смеха никто не слышит.
Огромные муравьи копошатся на потолке, иногда падают.
Рошель засовывает руку под платье, обмазывает кровью Леры тело. Потом макает палец в рот трупа, как кисть в баночку с краской. На дне кровавого моря, чувствуются скалы зубов. Рошель пальцем рисует нонаграмму на лбу Леры и выходит из спальни, тихо закрыв дверь.
Эмерик слышит, как Рошель возвращается в кровать. Он не открывает глаза, нет необходимости смотреть на часы. Он знает, что сердце Леры остановилось в 3:10.
Спустя несколько часов беспокойного сна Эмерик резко просыпается мокрый от пота. В дверь кто–то стучит. Снова. Эмерик пытается игнорировать назойливый звук, но это невозможно. Стук не стихает.
Разозлившись, Эмерик вскакивает с кровати и вынимает чистые кусачки из сумки. Рошель, свернувшись калачиком, лежит в кровати. Может спит, а может – притворяется.
Пощёлкивая кусачками, Эмерик выходит в коридор в одном нижнем белье.
– Если это снова та сумасшедшая, – думает он: – То мне снова придётся мыть кусачки.
Но это не она.
– Откройте, полиция! – доносится из–за двери крик мужчины. Кусачки со стуком падают на пол.


33–ЗВОНОК

– Они нашли нас! – первая мысль Эмерика. Мысль не вызывает страха, лишь облегчение. Всё закончится. Больше никаких смертей. Больше никакого беспокойства. Эмерик удивляется, почему сам не додумался сдаться полиции. Всё так просто, стоит только открыть дверь. Он это и делает.
На пороге молодой полицейский в чёрной форме. Внешность невыразительна, как чёрная клякса на чёрной стене. Единственная запоминающаяся деталь – измученные отсутствием сна красные глаза.
В руках полицейского небольшой блокнот и ручка. Он даже не смотрит на Эмерика. Полицейский извиняется за беспокойство. Он просит парня ответить на несколько вопросов. Не дождавшись ответа, он спрашивает о вони в подъезде, являющейся результатом тройного убийства этажом ниже. Эмерик говорит, что ничего не знает, вспоминая улыбчивое, доверчивое, глупое лицо Тома. Полицейский спрашивает о криках и странных незнакомцах. Эмерик говорит, что ничего не видел и не слышал. Он говорит, что и рад бы чем–нибудь помочь, но не может.
Полицейский, наконец, переводит взгляд на Эмерика. А тот думает, что сейчас во всём сознается, или полицейский прочитает вину по измученному лицу. Но ничего не происходит. Полицейский спрашивает, нет ли в квартире родителей. Эмерик говорит, что они уехали на время. Полицейский устало вздыхает. Он задаёт ещё несколько вопросов, исключительно для галочки, даёт Эмерику бумажку с номером (на всякий случай) и уходит.
Эмерик в оцепенении закрывает дверь.
– Я был так близко, – размышляет он: – Я чуть не признался. Ещё одна причина убраться отсюда, как можно быстрее.
– Всё в порядке? – Рошель стоит в коридоре.
– Да, – отвечает Эмерик и рвёт бумажку полицейского: – Всё просто отлично.
– Я рада, – Рошель улыбается, а Эмерик замечает пятна крови под платьем сестрёнки: – Пойдём, тебе надо ещё поспать. Выглядишь очень плохо.
– И чувствую себя не лучше, – саркастично думает Эмерик, бросая клочки бумажки на пол.
Круглые часы на стене превращаются в кровоточащий глаз.
Эмерик следует совету Рошель и ложится спать. Но часто просыпается, а время, будто замерзшее, никак не желает двигаться вперёд. Эмерику кажется, что он просто лежит с закрытыми глазами бодрый и готовый к действию. Но когда он просыпается в следующий раз, в окно проникают редкие лучи солнца, а телефон разрывается от звонка.
Рошель на подоконнике читает Белую книгу. Она никогда не подходит к телефону. Она не любит разговаривать.
Пошатываясь на онемевших ногах, Эмерик выходит в коридор. Он протирает глаза, зевает и только потом берёт трубку и нажимает кнопку.
– Эмерик Клейн?
– Да.
– Вас беспокоит ваш классный руководитель.
– Здравствуйте.
– Добрый день. Вы вчера самовольно покинули занятия, и сегодня я вас в школе не наблюдаю.
Эмерик понимает, что не знает, сколько проспал.
– Хотя, в школу я всё равно не собирался, – думает он и улыбается.
– Клейн, вы меня слушаете?
– Безусловно.
– Пропуски занятий не единственная причина, по которой я вас беспокою. Вы, наверное, не знаете, но вчера трагически скончался ваш одноклассник – Ларри Бэнкс.
Скрежещущий голос в трубке дрожит.
– Какой ужас.
– Понимаю, понимаю. Нам всем тяжело. Но тем не менее, некоторые ребята говорят, что вы покинули класс вслед за Ларри и могли видеть его перед… Перед тем, как это случилось. Я хотела бы расспросить вас об этом более подробно.
Эмерик сжимает трубку.
– Вопросы, вопросы, вопросы… – думает он: – Некоторые ответы лучше не знать.
– Я не против, но мне надо сводить младшую сестрёнку в больницу. Она тяжело больна. Родители уехали праздновать годовщину свадьбы, и кроме меня некому это сделать. Поэтому я ушёл вчера с занятий и не пришёл сегодня.
– Жаль, жаль… Я очень хотела бы видеть ваших родителей в своём кабинете. Но раз такое дело. Так почему вас не было на занятиях?
– Сестра. Я поведу её в больницу.
Шорох бумаг.
– Извините Клейн, но в ваших документах указано, что у вас нет…
Эмерик даёт отбой и отключает телефон.
Клюв ворона в бокале.


34–ПОСЛЕДНЕЕ СЕМЕЙНОЕ ФОТО

Вернувшись в комнату, Эмерик поспешно одевается. Мятая рубашка, мятый жилет и мятые брюки. Время близится к обеду.
– Куда ты? – спрашивает Рошель, оторвавшись от чтения. Эмерик берёт сестрёнку за плечи.
– Я достану деньги, и мы уедем отсюда, – говорит Эмерик, думая о кусачках. Чистые сверкающие лезвия жаждут работы.
– Полиция уже близко, мы должны спешить, – продолжает он: – Я постараюсь вернуться скоро, поэтому оставайся дома и будь готова уезжать.
– Я поняла, – говорит Рошель с серьёзным видом. Эмерик знает, что она обманывает, но это уже не важно. Запереть Рошель невозможно (если она сама не захочет). Взять с собой девочку тоже не получится, а задуманное необходимо сделать. Эмерик искренне обнимает сестрёнку и выходит из комнаты. Почему–то на глаза парня наворачиваются слёзы.
Эмерик открывает входную дверь, когда слышит голос сестрёнки:    – Постой.
– Что? – оборачивается он.
– Ты едешь к ней?
Эмерик качает головой.
– Не бросай меня братик. Я ведь люблю тебя… И я найду тебя.
– Не брошу, – говорит Эмерик и уходит.
Иногда окно – это дверь.
В подъезде вместе с обычными ароматами сырости сегодня соперничают миазмы смерти.
Эмерик замечает ярко–жёлтое пятно на промежуточной площадке между вторым и третьим этажом. Это женщина–стрекоза. Она сидит на корточках. Огромными круглыми глазами она через облезлую решётку перил таращится вниз. Заметив Эмерика, она бросается навстречу.
– Представляете, я ходила по квартирам и спрашивала про Леру… А дверь была открыта… Там так пахло… Они стояли у окна, а из–под одежды торчали кости… Ничего их не держало, но они и не падали… Как живые… Но их глаза… Я вызвала полицию… – тараторит женщина–стрекоза.
– Извините, я спешу, – бросает Эмерик и сбегает вниз по лестнице.
– Как вы думаете, мне воспользоваться возможностью и рассказать им о Лере, она так и не пришла, – кричит женщина вслед, а Эмерик ничего не отвечает.
Возле двери в квартиру Тома Эмерик видит двух полицейских. Один – уже знакомый красноглазый, а другой такой же только слегка постарше. Услышав шаги, они, как синхронные пловчихи, сменившие пол, профессию и постаревшие, одновременно смотрят на парня.
Эмерик вглядывается в служителей закона недолго, чтобы они не заметили в глазах страха, вины и чрезмерного любопытства. Он так же осторожно отводит взгляд, чтобы они не узрели паники и нервозности. Спиной Эмерик чувствует подозрительный взгляд полицейских. Собственное сердце кажется парню перекаченным воздушным шариком, готовым вот–вот лопнуть. Но когда он выходит из подъезда, становится легче.
Маски на мониторах. Когда будут лица на людях?
Воздух ощущается таким сладким и живительным, будто Эмерик час просидел под водой. А пасмурные, низко висящие облака не угнетают, а придают происходящему непередаваемую атмосферу наслаждения падением в бездну, откуда нет возврата. Ты оставляешь всё несущественное позади, подставляешь лицо яростному ветру, радуешься полёту и кричишь, будто в последний раз. В это время каждый момент подобен вечности.
Привычный постиндустриальный пейзаж разбавляют новые детали. Это три полицейские машины. Две стандартные легковые чёрные с красными полосами. И одна, напоминающая фургон, тоже чёрная. На боку красными буквами написано – ПЕРЕДВИЖНАЯ КРИМИНАЛИСТИЧЕСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ.
По привычке Эмерик смотрит на окна. Рошель не видно.
– Интересно, что она делает? – размышляет Эмерик. Он вспоминает искалеченное тело и молящие о смерти глаза Леры, и передёргивается от ужаса.
В окне Тома по–прежнему за шторами различаются три, стоящие рядом силуэта. Только теперь за мутным стеклом виднеются резкие периодические вспышки фотоаппарата.
– Последнее семейное фото, – думает Эмерик: – Улыбочку…
Он выходит через арку на тротуар, кишащий пешеходами. Из глаз парня льются слёзы, но он начинает истерически смеяться.
И смеётся очень долго.
Напиши обо мне.


35–КРОВАВЫЙ ЦВЕТОК

Эмерик собирается в школу. Только на занятия он не пойдёт. Просто возле школы он сможет отыскать необходимого человека. Это Доминик – наркодилер.
В трамвае полно народа. Вглядываясь в безучастные лица и мрачные полуразрушенные дома за окном, Эмерик размышляет обо всех этих людях.
– Наверное, они все считают себя современными, – думает он: – Но ведь и не было на планете рождено человека, который думал бы иначе. Все люди живут в настоящем, а прошлое и будущее – лишь игра воображения. Все мы рождаемся в современном мире и только после смерти становимся теми странными, безликими чудаками из прошлого.
– Жить настоящим и делать всё, что захочешь – это конечно хорошо, – задумывается Эмерик.
–  Желание Рошель – закон, – вспоминает он. Психологическая установка, пророчащая хаос и безумие или сокровенный смысл человеческого существования. Ответ прост, как всё сложное. Не желание делают человека человеком, а способность ими управлять.
Эмерик слышит разговор двух женщин преклонного возраста. Они вспоминают о скоропостижной и наполненной ощущением недосказанности и странной кончине отличника Ларри Бэнкса. Они перемывают косточки несчастному грабителю из переулка с пробитым черепом, даровавшим бесплатную путёвку в иной мир или вечное небытие, а скорее всего туда, куда даже самое воспалённое и больное воображение не найдёт дорогу.
Какая разница?
Они насмехаются над Томом и родителями алкоголиками, превратившимися в мясные пугала на каркасе из поломанных костей. Они переживают за Леру, чья кожа, кости и мышцы не выдержали проверку на гибкость, а рот превратился в воронку, наполненную кровью и зубами.
Женщины обсуждают это во всеуслышание. У Эмерика перехватывает дыхание. С каждым новым человеком, узнавшим об убийствах, шансы Эмерика и Рошель исчезнуть из города незамеченными превращаются из ничтожно малых в нулевые. Но не это главное.
– Откуда они это знают? – панически думает Эмерик: – Все эти подробности и жертвы, которых даже полиция ещё не обнаружила. Он уже хочет достать кусачки и заставить чрезмерно разговорчивых дам замолчать навсегда, но передумывает. Так, он лишь привлечёт излишнее внимание.
– Почему вам так нравится копаться в чужих жизнях? – с омерзением думает он, но вместе с этим он кое–что понимает.
Любопытство называют пороком те, кому есть что скрывать.
Эмерик выходит на остановке, недалеко от школы №76. Немного успокоившись, он расслабляет руку, нервно сжимающую кусачки. Из груди парня вместе с паром вырываются несколько судорожных выдохов. Эмерик направляется навстречу красному школьному забору и надеется на удачу. Он даже не догадывается, что дамы в трамвае говорили не об убийствах, а о погоде.
Ночью кровь вкуснее.
Эмерик некоторое время бесцельно слоняется у ворот, не заходя на территорию школы. Изредка, он с надеждой и всевозрастающей нервозностью бросает взгляд вглубь туманных мрачных переулков. Он в сотый раз скрупулёзно осматривает территорию школы перед главным входом, но тщетно. Доминика – безвкусно одетого парня в солнцезащитных очках нигде нет.
Эмерик снимает капюшон, позволяя холодному ветру растрепать тёмные волосы и привести мысли в порядок. Редкие лучи солнца исчезают за очередной свинцовой тучей. Ветер разбрасывает остатки жёлтых листьев по мощёной дорожке. Кормушки на широко раскинутых ветвях дерева начинают раскачиваться. Эмерик не хочет на это смотреть, вспоминая печальный опыт прошлого, но не может отвести взгляд от разноцветных домиков, превратившихся в памятники.
Скоро появляются они. За трепещущими зигзагами ветвей образуются синие лица и безвольно висящие руки. Это трупы.
Эмерик цепляется за холодные прутья забора, как за последние тончайшие нити, удерживающие скудную реальность от погружения в бесконечные неведомые просторы воображения. Он узнаёт трупы. Это Кори, Том, грабитель, Лера и невзрачные мужчина с женщиной (очевидно, родители Тома).
Даже издалека Эмерик замечает выпученные белки глаз и вывалившиеся языки. Сердце парня заходится в пароксизме ужаса, когда он замечает движущееся меж ветвей существо. Хватает одной секунды, чтобы понять – это мёртвый кот.
Кажется, что появление кишащего червями животного будоражит покой мирно висящих мертвецов. Закатившиеся глаза оживают и с искренней смесью ярости и ужаса вращаются в гнилых глазницах. Закоченевшие конечности дёргаются, словно поражённые током. Жёлто–зелёные пальцы царапают верёвку, обвитую вокруг горла, а после рассекают воздух в безумном желании лишить жизни первую попавшуюся жертву. Рты, источающие зловоние овалы, издают полубеззвучные мучительные стоны.
Кот, однако, не обращает никакого внимания на беснующихся человеческих существ. Он лишь перепрыгивает с ветки на ветку, иногда прислоняя нос к верёвкам, будто принюхиваясь. Слишком поздно Эмерик замечает целеустремлённый блеск в жёлтых глазах мёртвого кота. Парень понимает, что кот острыми, как самурайский меч, зубами перегрызает верёвки, привязывающие мертвецов к дереву.
Эмерик панически оглядывается в поисках камня, чтобы запустить в кота, но не успевает ничего сделать. Подобно переспевшим гротескным плодам трупы падают на землю.
Неестественно быстро, как в ускоренном видео, мертвецы оказываются на ногах. Всей толпой они также чудовищно быстро приближаются к Эмерику. Верёвки, болтающиеся на синих шеях, напоминают далёкие от моды шарфы и ошейники с поводками.
Эмерик судорожно пытается найти в сумке кусачки, но пальцы не слушаются. Он обречённо закрывает глаза. Но, внезапно, приглушённый стенами школы, звенит звонок. Трупы, возглавляемые котом, неуверенно останавливаются. А когда Эмерик открывает глаза – мертвецов уже нет. Только кучки школьников, вышедших подышать воздухом на перемене.
Эмерик ощущает жгучую боль в руке и думает: – Всё–таки, они добрались до меня. Он опускает взгляд и понимает, что всё же нашёл кусачки. Белые рукоятки уютно покоятся в правой руке. Кисть левой руки окровавлена, а изувеченный безымянный палец зажат между лезвиями.
Не ищи меня днём.
Эмерик приглушённо ругается, прячет смертоносный инструмент в сумку, а окровавленную кисть в карман куртки. Он подозрительно оглядывается по сторонам. Прохожие обеспокоены собственными делами. Никто, кажется, и не заметил приступ самоувечащего сумасшествия, охвативший тощего парня в чёрной куртке.
– Это хорошо, – думает Эмерик.
Он рассматривает горстку школьников, преимущественно девочек, которые прячутся за углом основного здания школы. Они курят. Это глупая и бессмысленная привычка, по мнению Эмерика (он никогда не курил). Люди слишком беспечно и бесцеремонно разбрасываются величайшим даром мира. Впрочем, они свободные люди. Пусть делают, что хотят. Это их проблемы.
Как кровавая рана на бледно–синем теле трупа, пальто Кристины выделяется среди прочей блеклой одежды. Она смеётся и бежит навстречу подружкам. Эмерик вновь думает о сердце девочки. О том, как оно учащённо бьётся из–за бега. Гоняет кровь по венам.
Вдруг, на Эмерика тяжелейшим камнем накатывается отчаянье. Он понимает, что не найдёт Доминика. А если и найдёт, то не сможет совершить задуманное. А вот Рошель сможет. Она подружится с Кристиной.
– И да простит меня Рэнди, – усмехается Эмерик.
Он чувствует кожей чей–то неотрывный взгляд. Он осматривает толпу учеников и находит, кому принадлежат эти прекрасные глаза. Это Изабель. Скрестив руки, она закутывается в кожаное пальто. Ветер бросает длинные светлые пряди девушке в лицо. Несмотря на это, Эмерик замечает страх в глазах прекрасного создания. Она боится, что Эмерик пойдёт в школу. Она делает робкий шажок навстречу, но Эмерик едва уловимым движением руки останавливает девушку. Он качает головой.
– Всё хо–ро–шо. Не бой–ся. Встре–тим–ся зав–тра, – произносит он одними губами, не рассчитывая на успех. Но, как ни удивительно – Изабель всё понимает. Она подмигивает парню и чмокает воздух, а тот лишь улыбается.
Изабель разворачивается и направляется в школу. К счастью вновь звенит звонок, и вся толпа с нескрываемой грустью следует за девушкой.
Эмерик задумывается о страхе. Когда хочешь что–то сделать, но боишься – страх помогает серьёзно отнестись к предстоящему важному делу. Он мобилизует скрытые внутренние силы, позволяя сделать всё хорошо. А когда не хочешь что–то сделать, но боишься осуждения окружающих – страх ограждает от дела, которое не следует делать, помогая не сворачивать с пути.
Страх вообще хорошая вещь. Надо лишь уметь прислушиваться к себе и различать виды страха.
Спасти человечество или уничтожить?
Эмерик рассматривает мрачные переплетения многоэтажек, изрисованные уличными художниками. Зарешеченные окна. Ржавые пожарные лестницы с балконами. Паутина чёрных проводов. Прохожие с пустыми глазами и опущенными уголками рта копошатся, словно насекомые. Кажется, что если кто–нибудь упадёт замертво посреди толпы, то никто не остановится. А неумолимая волна ног превратит труп в пыль за считанные секунды. Эмерик поднимает взгляд к небу, но находит там лишь новые вопросы.
В туманном переулке появляется едва различимый силуэт. Сердце Эмерика бьётся чаще, когда он видит отблески пасмурного света на солнцезащитных очках. Это Доминик.
Дрожащие пальцы Эмерика проникают в сумку. Он поглаживает шершавые резиновые рукоятки кусачек и шепчет: – Не подведите меня…
План Эмерика прост. Он собирается украсть наркотики у Доминика, потом продать их, заработав деньги на билет до Майнтауна. План сырой и непродуманный. Эмерик даже не знает, как и где он собирается продавать наркотики. Он не думает, что легче ограбить банк или магазин. Там всегда полно охранников, и Эмерику скорее будет светить тюрьма, чем возвращение в родной город. А если просто ограбить прохожего, то полученных денег вряд ли хватит на два билета. Доминик – единственный вариант.
Холодный воздух пронизывает тело, вызывая приступы неудержимой дрожи. Чувствуется запах сгоревших осенних листьев. Глаза Эмерика вдруг начинают видеть чрезвычайно чётко. Мрачные краски взрываются необычайной яркостью. Рука, сжимающая кусачки, становится твёрдой, сухой и уверенной.
Дыши, пока не устанешь.
На секунду сердце Эмерика в страхе дёргается. Доминик разворачивается и направляется обратно в закоулки, пропитанные мглой. В потоке автомобилей проносится, сверкая красно–чёрной краской, полицейская машина. Доминик возвращается и смотрит вслед патрульному автомобилю с самодовольной ухмылкой. Когда он переходит дорогу по застеклённому пешеходному мосту, Эмерику кажется, что он не решится, не найдёт нужных слов. Но они приходят, как долгожданные цветы звёзд на ночном небе.
– Эй, постой!
– Чего тебе?
– Ты давал мне визитку. Помнишь? Спрашивал, не хочу ли я развлечься.
– Ну?
– Я хочу улететь.
– Ха–ха–ха! Это мне нравится, парень! Это другое дело! Деньги то есть?
– Разумеется.
Улыбка Доминика собирается разорвать лицо. Эмерик отмечает, что зубы наркодилера жёлтые.
– Сколько будешь брать? Одну? Две? Или на большую компанию?
– Думаю, одну… Слушай, только давай куда–нибудь, – Эмерик наигранно нервно оглядывается на школу: – Я здесь учусь и…
– Можешь не объяснять. В первый раз закинуться хочешь?
– Ага.
– Ладно, пошли.
Эмерик и Доминик проходят по пешеходному мосту, заходят в переулок. Под аркой, выглядящей наиболее тёмной и заброшенной, Эмерик останавливается. Доминик широко улыбается.
– Интересно знает ли он, что из–за него вчера погиб Ларри Бэнкс? – размышляет Эмерик: – А сколько ещё погибло. Неужели ему всё равно?
– Ты ведь сам собираешься продавать наркотики, – нашёптывает всезнающий голосок.
– Да, но у меня нет выбора, – мысленно отвечает Эмерик.
– Скорее всего, он тоже так думает, – произносит голосок и ставит точку саркастичным смешком.
Обе руки Эмерика находятся в карманах. Левая покрыта запёкшейся кровью. Правая сжимает инструмент убийства. Доминик достаёт прозрачный пакетик с таблетками. Он выжидающе смотрит на Эмерика. Он притворяется, что ищет деньги в карманах. Он понимает, что ещё не поздно повернуть назад. Можно просто уйти или достать левую руку. Тогда Доминик решит, что он сумасшедший и сам уйдёт. Хотя прежде возможно изобьёт Эмерика. Но это не важно. А вот если достать из кармана правую руку… Главное действовать быстро.
Эмерик заглядывает за спину Доминику и, как можно правдоподобнее, изображает на лице испуг. Губы дрожат, рот приоткрыт, глаза расширяются.
– Полиция, – шепчет он, а Доминик, клюнув на уловку, резко оборачивается.
Левой рукой Эмерик хватает Доминика за куртку, прижимая ничего не понимающего наркодилера к сырой стене. Правая рука помогает лезвиям кусачек прикоснуться к сальной шее, покрытой мелкими волосками. Доминик тяжело дышит. От неожиданности он даже не пытается сопротивляться.
– Брось пакетик на землю! Брось на землю! Быстро! – кричит Эмерик. Для подкрепления требования он давит на кусачки, заставляя желтоватую кожу на шее Доминика порваться. Лезвия окрашиваются красным. Они пьют. А Эмерик молит Бога, в которого слабо верит, чтобы никто не зашёл в переулок.
– У тебя будут неприятности парень. Я сам с тебя шкуру сдеру, лучше не делай глупостей, – шипит Доминик, но выпускает пакетик из руки. Слышится лёгкий влажный шлепок.
Эмерик оказывается в затруднительном положении. Необходимо поднять пакетик и убираться, но тогда придётся отпустить Доминика. А это чревато неприятными последствиями. Наркодилер, разозлённый внезапным нападением и болезненной раной, будет жаждать мщения. Но пока Эмерик размышляет, Доминик проявляет инициативу, подписывая себе смертный приговор.
Наркодилер дёргается, старается залезть рукой под куртку. Он толкает Эмерика, а тот, теряя равновесие, вонзает лезвия в шею неудачника. Но это не помогает. Эмерик падает.
Кусачки разрывают шею Доминика сверху вниз, как лист бумаги. Влажный треск и пульсирующие потоки крови. Эмерик едва успевает уклониться от падающего ничком тела. Теперь обе руки парня покрыты кровью.
Доминик дёргается. Кровь течёт медленнее. Наркодилер лежит на животе. Вдруг он выгибается дугой. Напряжённые дрожащие ноги и перекосившаяся голова взмывают ввысь. Солнцезащитные очки едва держатся на носу. Глаза закатываются. Изо рта, как из сырой могилы, вырывается тоскливый хрип. Жизнь покидает тело, и то безвольно опадает, поднимая брызги из мелких луж. Кровь из раны лишь слабо капает.
Кто это говорит?
Где–то мяукает кот. Вдалеке слышатся голоса. А в переулке всё спокойно. Даже течения времени не чувствуется. Окружающее, как снимок старый, неизменный, но вызывающий неясную тревогу.
Эмерик поднимает пакетик с таблетками. Он тут же прилипает к окровавленным пальцам. Парень рассматривает разноцветные таблеточки. Дезингибиторы, психостимуляторы, транквилизаторы – и ещё много интересных слов приходят в голову Эмерика. На самом деле, он понятия не имеет, что это за таблетки и какой эффект оказывают.
– Это мой билет отсюда, – думает он.
Эмерик смотрит на труп. Сила притяжения будто действует на мёртвые тела сильней, чем на живые. Мертвец так плотно прилегает к земле, что, кажется, просто просится в кишащую паразитами холодную почву.
Эмерик бродит вокруг тела.
– Поразительно, сколько в человеке жидкости, – думает он. Кровь Доминика, проникая в трещины асфальта, образует на сером фоне причудливый, почти прекрасный узор. Он напоминает цветок. Эмерик смеётся, закрывая рот рукой, и пачкает лицо в кровь.
– Очень трудно разглядеть красоту, когда вокруг столько грязи, – думает он: – Нелегко найти цветок среди заброшенных безжизненных развалин. Но тем ценнее и прекраснее будет он, когда обнаружится.
Негативное мышление не прозрение, а слабость. Зло создают люди, когда сдаются, когда перестают верить, что несмотря на ужасы и бессмысленность можно хотя бы попытаться повернуть всё к лучшему. Люди становятся теми, кого ненавидят, чтобы делать других такими же и укрепляться в мрачном мировоззрении.
Эмерик задирает голову к покрытой плесенью арке. На лице парня хорошо различается красный отпечаток руки. Он стоит рядом с трупом, нарисовавшим кровью цветок на асфальте, и не может перестать смеяться.
Немного успокоившись, он забирает у Доминика солнцезащитные очки и водружает их на уши.
– Спасибо за подарок, – шепчет он и хихикает.
– Ты прямо, как Рошель, – произносит голос, но Эмерик не отвечает.
Наркодилер пахнет мочой.
Эмерик чувствует смертельную усталость. Истерический смех исчезает, оставляя после ледяное отчаянье. Он понимает, что может сдаться. Он в праве не продолжать борьбу, обречённую на поражение. Зачем спасать Рошель, если она всё равно умрёт? Сколько ещё людей придётся убить или сделать несчастными ради этого? И после всего, достойна ли она спасения? Достоин ли кто–нибудь?
Эмерик хочет лечь рядом с Домиником. Лечь и позвать мёртвого кота. А потом ждать, когда тот сделает, наконец, то зачем приходит каждую ночь. Ждать, когда острые кривые когти откроют путь в неизвестность.
– Нужно где–то помыть руки, – думает Эмерик, с ухмылкой рассматривая пальцы. Он не замечает, как открывает пакетик и высыпает на ладонь одну единственную голубоватую таблеточку. Он вспоминает белую пену на губах Ларри Бэнкса, погибшего от передозировки, а может и от чего–то другого.
– Я могу умереть, – думает Эмерик: – Но тогда я пропущу много интересного. Ведь, как бы ужасно всё не было – это ещё и захватывающе. Ради этого стоит попытаться. Ради слепой надежды, что дальше будет интересней. Хотя, мне и сейчас интересно… Вот только сил уже не осталось.
Голос в голове разрывается в ужасе. Он предупреждает, но Эмерик не слушает. Он поправляет очки, любуясь отражением в луже.
– Теперь я похож на наркодилера, – произносит он, забрасывает голубую таблетку в рот и проглатывает.
Привет сюрреализм!


36–СТРАННЫЕ СТРАННОСТИ

Идёт дождь, а может, и нет. Если да, то капли напоминают капсулы из далёкого космоса. Они взрываются, распространяя живительную субстанцию. Они пожирают пыль. А если нет, то, скорее всего – да.
Эмерик не знает, сколько времени он находится в этом состоянии. Время теперь осязаемо. Он может управлять им силой мысли. Стрелочки, стрелочки. Тик–так, тик–так… Он замедляет, ускоряет, замедляет, ускоряет, останавливает. Иногда отключает. Приятно наблюдать, как атомы скользят в никуда. Они пахнут ветром. Мыслям тесно в голове. Щекотки, щекотки бегают за щеночками. Они вырываются наружу через глаза, рот, уши, ноздри, кожу, анус. Они летают вокруг, как миниатюрные разноцветные мирки.
В каждом можно утонуть навсегда. Неко…
…торые Эмерик хватает, подносит к глазам, рассматривает, вдыхает, слушает. Другие сразу отбрасывает. Шелуха. Шелуха с лапками. Но не все сдаются так просто. Особенно навязчивые щекочут затылок, вгрызаются в ноги, сосут сердце. Главное не обращать на них внимания, как бы трудно это ни было. Такие мысли полны цепей и колючей проволоки. Они всегда голодные. Им всегда мало. Он…
…и всегда кричАААААААААт. Внутри них холодная пустота, там можно потеряться. Когда это происходит, ты становишься левой задней лапкой белки в колесе. Каждый следующий шаг предопределён предыдущим. Выхода нет. Главное не смотреть, не слушать, не касаться. Они должны уйти. Пожалуйста, пусть они уйдут.
Эмерик чувствует, как оголяются кости. Мышцы, ткани, органы – всё исчезает. Он просто скелет, с окровавленными костями кистей. Сломаться проще, чем ничего не делать. Он чувствует, как ветер проникает в чёрные глазницы. Вырывается сквозь челюсть. Скребёт позвоночник и таз.
Как на зло, земля частями начинает проваливаться в темноту. Эмерик старательно обходит всё новые пропасти, опасаясь, что скелетообразная нога сломается в самый неудачный момент. Эмерика почти не удивляет, что из безмерной внепространственной пустоты вверх капает жидкость, напоминающая, ни что иное как, первую слёзу самого первого ребёнка. Эмерик не сомневается, потому что только подобные слёзы издают такой неповторимый светозвук. Это и крик отчаянья и радостный возглас надежды, предвкушение удивительного и скорбь по утраченному небытию.
Небо, сверкающее несуществующими в природе цветами, Эмерик воспринимает, как должное. Но механизированная карета, запряжённая двойкой металлических коней, вызывает неподдельный интерес. Эмерик чуть  не попадает под гусеничные колёса, которые у коней вместо нижней части ног. Глаза коней горят ярким бело–жёлтым светом, под прозрачными боками видны хитросплетения механизмов, которые находятся в постоянном движении. Шестерни крутятся, валы вращаются, клапаны выпускают отработанные газы.
Из окна кареты высовывается лицо мужчины, перевёрнутое вверх ногами. Рот раскрывается там, где должен находиться лоб.
– Смотри куда идёшь, – кричит мужчина. Эмерик отходит в сторону, стараясь не свалиться в пропасти, изрыгающие детские слёзы.
Она липкая на ощупь.
Эмерик заходит в переулок и оказывается на берегу океана. Он бродит почти по колено в ярко–голубой воде, наблюдая, как равносторонний треугольник солнца садится за горизонт.
– Почему я раньше не замечал, что солнце треугольное? – удивляется Эмерик, весело разбрасывая воду ногами: – Это многое объясняет.
Иногда из воды вырастают люди и деревья, но это не важно. Они проходят мимо.
Листья, корабли опускаются на новые земли. Там есть что подумать.
Вдруг под пенными волнами Эмерик замечает тень. Спустя девяносто девять дней она всплывает на поверхность. Это Изабель. Обнажённая Изабель. Эмерик теряет дар речи, а Изабель смеётся. Она манит Эмерика пальчиком, подплывая на расстояние вытянутой кишки. Но когда Эмерик делает шаг к желанному упругому телу, она с радостным визгом уплывает прочь по водам жидкого асфальта.
Эмерик впадает в отчаянье. Он нуждается в помощи. Как только он думает  об этом, рядом появляется Рэнди. Он, как обычно, ерошит волосы на затылке.
– Да, – произносит он: – Эту рыбку нелегко поймать.
Он в подвале.
Рэнди протягивает изумлённому Эмерику длинную чёрную удочку.
– А на что она клюёт? – интересуется Эмерик. Рэнди закатывает глаза: – На тайны. На что же ещё. Он даёт Эмерику чёрную коробку с огромным белым знаком вопроса на крышке. Эмерик смеётся.
Всё так легко.
Он цепляет коробку на крючок и забрасывает в воду.
При виде приманки глаза Изабель загораются в приступе жгучего вожделения. Язык медле…
…нно облизывает пухлые губки. Но когда Изабель подплывает вплотную к коробке, Рэнди хватает Эмерика за руку.
– Стой! – говорит он необычно испуганным голосом: – Это не она. Глаза Рэнди в ужасе распахиваются. Проследив за направлением взгляда, Эмерик понимает почему.
Изабель больше нет. Нет привлекательного молодого тела. Выпуклости, мягкие, приятные, нежные. На месте девушки в воде барахтается чудовищно толстая старуха. Редкие седые волосы облепляют череп, как расплавленный пластик. Необъятное бледное тело с паутиной голубых вен испещрено складками и впадинами, как кора дерева. Обвисшая, покрытая зелёными язвами кожа развевается на ветру, подобно раскатанному тесту. Слепые зрачки напоминают глаза жареной рыбы. Беззубый рот – липкая слюнявая впадина издаёт клокочущее мычание умственно отсталого.
Эмерик в ужасе выбрасывает удочку в воду, словно та покрылась ядовитыми шипами. Старуха разрывает чёрную коробку в клочья. Чудовище, продолжая стенать, плывёт к Эмерику. Но она не доберётся до парня.
Эмерик замечает, как с небом происходит нечто странное. Небо прогибается, словно оно – это натянутая ткань, на которую что–то давит сверху. Небо натягивается всё сильнее, пока образовавшийся перевёрнутый конус не прорывается в вершине.
В ту же секунду вода океана начинает с шумом всасываться в образовавшийся тоннель. Внутри тоннеля кружат шаровые молнии и вспышки непередаваемых ярких цветов.
Всасывающая сила тоннеля невероятна. Океан, с асфальтной водой, вместе с удочкой, коробкой и истошно вопящей старухой исчезает буквально за несколько секунд.
Небо срастается.
У Эмерика захватывает дух от невероятного зрелища океанского дна. Необъятная уходящая вглубь и вдаль пропасть. Ракушки, водоросли, трепыхающиеся рыбы и другие странные существа – всех их тоннель почему–то не забрал. Вдалеке виднеются мрачные позеленевшие скелеты затонувших кораблей. Ни капли воды и асфальта. Океан мёртв.
– Ты это видишь? – спрашивает Эмерик у Рэнди, а тот отвечает:    – Это не она… Это не она… С Рэнди что–то не так. Он застывает, словно манекен.
Глаза не моргают. Рот широко распахнут. Губы не шевелятся, но из глубины рта, как из радио приёмника доносится механический голос: – Это не она… Это не… Не… Это… Она…
Внезапно из головы Рэнди начинают вылетать синие искры. Голос во рту превращается в звук радиопомех. Волосы парня загораются, будто облитые бензином. А левый глаз со щелчком вылетает наружу и повисает на пружине. Эмерик замечает в руке канистру и выбрасывает на дно.
Он ничего не говорит. Всё и так ясно. Рэнди – робот.
Кожа Рэнди плавится, как воск, обнажая металлический каркас. Вскоре вылетает и правый глаз, но он не отрывается от пружины.
Эмерик слегка касается Рэнди, а тот тут же падает и катится вслед за глазом и канистрой на дно, похищенного океана. От неприятного металлического лязга Эмерик закрывает глаза, а когда открывает, он…
…уже стоит на крыше многоэтажки.
Эмерика не удивляет перемена места действия. Это всё таблетки. А может просто сон. Эмерик смотрит вниз.
Высоко.
Фигуры людей едва различимы. Внизу справа яркие разноцветные ниточки слегка разрезают серую атмосферу заброшенности. Это игровая площадка детского садика. Внизу слева сверкающие голубые окна торгового центра. Прямо и вокруг высотные дома, пугающие разнообразием. Тут и там возвышаются строительные краны покосившиеся и ржавые. А на заднем плане грандиозно высокие, отвратно–чёрные цилиндры труб промышленной индустрии. Они без остановки выплёвывают чёрно–зелёные густые клубы дыма. Кажется, что трубы очень близко. Эмерик чувствует исходящий от адских сооружений жар. Можно протянуть руку и коснуться липкой раскалённой поверхности.
Эмерик видит, как шипят стекающие капли ядохимикатов. Он вдыхает тошнотворный запах загрязняющих природу испарений, от которых слезятся глаза в прямом и переносном смысле. Только взглянув на небо, Эмерик вырывается из объятий ужасного наваждения. Он видит птиц.
Это стая ворон. Каждый пернатый дьяволёнок размером с небольшой одноместный самолёт. На лоснящихся боках у ворон изображён узор в виде красно–синей шахматной доски. Эмерик понимает, что это значит.
Кто–то приближается.
Он видит нечто. Неясная фигура. Она идёт по воздуху. Огибает углы высоток, обходит краны.
– Интересно, я всё время был на крыше, даже когда видел океан? – размышляет Эмерик: – Шагнув навстречу Изабель, я мог запросто упасть.
Фигура приближается. Эмерик ощущает лёгкое  помутнение сознания (помутнение в помутнении). Он видит, что фигура – это старуха. И она до боли напоминает жуткое обвисшее создание из похищенного океана.
Так бывает, когда кричишь о тишине.
Старуха ближе с каждой секундой. С каждым шагом.
– Интересно, это сон или, всё–таки, сон? – задумывается Эмерик. Только сейчас, он замечает в окнах домов бледные лица, за грязными стёклами. Они смотрят. Они ждут.
Старушка не падает, опровергая законы физики. Она уверенно шаркает по воздуху на уровне чуть ниже края крыши, где стоит Эмерик. Она прихрамывает на левую ногу. И это не чудовище из окна (по крайней мере, она одета, хоть и скромно, даже можно сказать бедно).
Она подходит к Эмерику и останавливается. Под старушкой десятки этажей и неминуемая смерть на сыром асфальте, но женщину это не волнует. Она недовольно смотрит на Эмерика снизу вверх, прищурив глаза и поджав губы.
– Сейчас она расскажет мне секрет, – мечтает Эмерик: – И я тоже буду ходить по воздуху. Но старушка произносит иное: – Парень, ты бы слез отсюда. Здесь нормальные люди сидят, а ты ногами стоишь. С тобой всё в порядке?
Эмерик отвечает не сразу. Серо–лиловые облака так близко, что можно их погладить. Эмерик протягивает руку. Теперь он замечает, что кроме старухи по воздуху бродят множество людей. Молодые парочки, родители с детьми, подозрительные одиночки, такие же как и он.
Старушка хватает Эмерика за руку: – Парень, ты что пьяный?
Эмерик оглядывается вокруг. Заасфальтированные дорожки, лавки, фонтаны, детские площадки и белые статуи.
Эмерик не на крыше. Он в парке стоит на лавке. На высоте, едва дотягивающей до полметра.
– Всё хорошо, – отвечает он и смотрит вниз.
– Может это иллюзия? – думает он: – И когда я спрыгну, то разобьюсь? Есть лишь один способ узнать правду.
Эмерик прыгает.


37–СТРАННЫЕ СТРАННОСТИ 2

Почти мгновенно ноги встречают твёрдую почву. Эмерик слегка покачивается от пережитого страха (и не только от этого). Он понятия не имеет, где находится. Увидев металлические розовые ворота, он направляется к выходу. Старушка ещё долго смотрит вслед неадекватному парню. Наконец, она грустно вздыхает и уходит.
– Такой молодой, а уже губит свою жизнь, – думает она.
Эмерик разглядывает статуи. Холодные белые камни, посреди мёртвых чёрных деревьев и гниющего ковра листьев вперемешку со снегом. Застывшие фрагменты чужих историй. Безмолвные и всезнающие.
Мелкие, словно живые, капли ползают по изгибам статуй, заставляя непонятно почему организм Эмерика передёрнуться в пароксизме ужаса. Приглядевшись, Эмерик видит, что не все капли прозрачные. Те, что растекаются из глаз каменных изваяний – красные.
– Это так банально, – думает Эмерик и отворачивается. Статуи одновременно поднимают разномастные головы и улыбаются. Но Эмерик этого не видит. Проходя сквозь розовые ворота, он думает: – Жизнь, смерть, любовь – всё это уже было.
Эмерик бродит по улицам. Он не представляет, сколько сейчас время. Да он и не хочет знать.
Темнеет.
Эмерик ощущает тело полым внутри. Он уже не скелет – он воздушный шар. При каждом вдохе он чувствует, как подлетает на несколько сантиметров, а потом опускается. Иногда Эмерик слышит шум из живота, там кто–то бьёт бутылки. В такие моменты он боится, что осколки проткнут тонкую оболочку, и он взорвётся. А после останется лежать на асфальте скомканной тряпочкой. А люди будут ходить по гротескному телу, разрывая остатки оболочки на куски.
Но это чувство проходит.
Во рту Эмерика ужасно сухо. Слюна липкая и противная на вкус. Язык то и дело прилипает к нёбу. Он боится задохнуться.
Эмерик почти не удивляется, когда здания вокруг превращаются в живые, пульсирующие, искажающиеся существа. Миллионы разноразмерных глаз моргают так, что от одного взгляда появляется стойкое ощущение тошноты. И вскоре Эмерика рвёт на тротуар, когда он лицезреет двухэтажный дом, выглядящий как один огромный глаз без век, с разбросанными вокруг верёвками нервов, сосудов и просто каких–то шипящих ошмётков, непонятной консистенции.
Повсюду он видит Рошель. Она безмолвно стоит и смотрит вниз. Когда он подходит к сестре, та поднимает взгляд. Эмерик, вздрогнув, отворачивается. Он до ужаса боится посмотреть сестре в лицо, а когда всё же решается – она исчезает.
Там и тут он видит сцены из прошлого. Он и Рошель.
Он дарит сестрёнке первого уродливого зайца, а та замирает от восторга.
Игра воображения. Это похоже на жизнь, только интересней.
Она сбрасывает с кровати все игрушки, подаренные родителями. Красивые и пушистые они лежат на полу с приклеенной улыбкой и остекленевшим взглядом.
Провал памяти. Это похоже на сон, только быстрее.
Рошель ложится спать с зайцем, у которого полторы руки, – подарок брата.
Эмерик поднимает Рошель на руки и подбрасывает. Она смеётся.
Воспоминания. Это похоже на фантазии, только лживее.
Рошель сидит на кровати, прерывисто и тяжело вздыхает. Эмерик гладит синюю ручку.
Рошель лежит на кровати с закрытыми глазами. Эмерик сидит в углу и плачет, обхватив руками колени.
Любовь. Это похоже на счастье, только больнее.
Фрагменты прошлого длятся не более нескольких секунд, а после исчезают в синеватом тумане.
В окнах загораются уютные жёлтые огоньки. Глаза на стенах под воздействием света плавятся и вытекают.
Когда Эмерик смотрит на прохожих – они хмурятся. Но он уверен, что когда он отворачивается – они начинают улыбаться. Зубы в зубах. Они лишь притворяются недовольными, раздражёнными и озабоченными. В мире, где ничего нельзя объективно доказать (и это утверждение тоже). В мире, где проблемы возникают из неизменного прошлого и несуществующего будущего. В мире, где человека охватывает тоска, когда он одержим иллюзиями отсутствия смерти, из которых вытекает перспектива бесконечно долгой жизни, где каждое решение является неимоверно важным и судьбоносным. Разве можно в этом мире быть чем–то недовольным. Тратить на бесполезное занятие драгоценные секунды удивительной и таинственной жизни. Эмерик думает, что нет. Поэтому он уверен, что люди просто играют роль, притворяются.
Иначе – они больны.
Эмерик чувствует, как дышит мир. В каждом листочке, клочке асфальта, ржавой трубе, раздавленной машиной передней половине собаки – во всём чувствуется жизнь, покой смиренного принятия судьбы и радость обречённого. Это прекрасное чувство – ощущение удивительности и дружелюбности мира. Воздух вокруг, как тёплое домашнее одеяло укутывает и оберегает. Чувство, возвращающее в недавно прошедшее, но кажущееся таким далёким детство.
Эмерик хочет обнимать людей. Они такие мягкие. Он жалеет тех, кто не помнит удивительного чувства детства. Эта непоколебимая уверенность в собственных силах и знание (не вера), что всё будет хорошо.
Это всё таблетки.
Эмерик хочет поделиться душевным покоем и равновесием, а заодно заработать деньги на билеты. Он предлагает людям таблетки из заляпанного кровью пакетика прямо на улице. Он говорит, что они могут взять билет в детство совершенно бесплатно. Но при желании они могут пожертвовать немного денег, сколько не жалко. Эмерик чувствует, что введение людей в состояние счастья и уверенности гораздо важнее денег и их с Рошель будущей поездки.
Но люди этого не понимают.
Они со смехом отшатываются от бледного растрёпанного парня с красным отпечатком руки на лице. Какие–то ребята даже фотографируются с ним. Кто–то берёт таблетки. Они думают, что всё это – шутка. Они думают, что Эмерик – клоун, стилизованный под жанр ужасов, рекламирующий новый вид конфет или завлекающий в какое–то развлекательное заведение.
Две девочки берут таблетки и проглатывают. Они уходят в сумрак, разрываемый разноцветным холодным светом фонарей и пророчащими эпилептический припадок яркими рекламными вывесками. Они смеются.
– Скоро вы узнаете, каким сильным может быть смех, – думает Эмерик: – Иногда от него разрывается сердце.
Вдруг парню становится плохо. Мир больше не такой добрый и приветливый. Эмерика тошнит от одной мысли о прикосновении к человеку. Всё ощущается пустым, серым и бессмысленным. И самое главное – опасным. Тревога. Уж…
…ас. Смерть. Страх.
Он пытается думать о хорошем. В голове возникает мысль: – Если не можешь видеть красоту в грязной луже, то не сумеешь наслаждаться чудесным видом моря, лесов и гор. Но в данный момент, эта мысль ощущается настолько абсурдной, лицемерной и надуманной, что горло парня издаёт клокочущий звук. Он сгибается пополам. Но вместо потока рвоты из перекошенного рта вырываются лишь пара капель тягучей горькой желчи.
Он забывает, что пару секунд назад хотел утопить мир в любви. Теперь он хочет утопить кого–нибудь по–настоящему. Он хочет убивать.
Эмерик чувствует грубый толчок в спину. Мимо проходит краснолицый грузный мужчина средних лет в безвкусных белых туфлях.
– Посторонись! – злобно бросает он, не замедляя шага. Но когда он смотрит на Эмерика, лицо мужчины принимает цвет безвкусных туфель.
Эмерик жалеет, что не может ломать кости силой мысли, как Рошель. Но он всё равно пробует. Сосредоточенно пялится на мужчину. Но ничего не происходит.
Мужчина, пугливо оборачиваясь, быстро переходит улицу. Он рассказывает полицейским о парне, покрытом кровью и рвотой. Он говорит, что видел в руках парня что–то похожее на нож. Но когда мужчина в сопровождении полицейских возвращаются на другую сторону улицы – Эмерика там уже нет.
Парень с удивлением смотрит на кусачки в руке и прячет их в сумку. Оглядываясь по сторонам, он удивляется ещё больше. Он вновь на крыше высотки. Он не помнит, как здесь оказался. Помнит только таблетку. Одну или две.
От бесчисленных огней вокруг замирает сердце. С наступлением темноты огни города иногда не уступают самим звёздам. Эмерик желает это проверить. Но когда он поднимает голову – звёзд не видно. Только мерцающие огни дирижаблей, напоминающих небесных китов или плавающие горы. Несколько прекрасных секунд Эмерик чувствует покой, но это проходит.
Всё возвращается.
Странный гул раздаётся сзади. Эмерик оборачивается на шум. Волосы застилают глаза от ветра. Сейчас парень напоминает тонкую тень на фоне бесконечных огней. Тень, готовую зажечься ярчайшим пламенем и вернуться домой.
То, что Эмерик сперва принимает за вертикальный гроб, неизвестно зачем установленный на крыше, оказывается лифтом. Двери разъезжаются, кресты антенн и неровная поверхность крыши заливаются слепящим белым светом. Эмерик прикрывает глаза, но сквозь пальцы он видит, что из лифта кто–то выходит.
Глаза парня адаптируются. Он видит незнакомца. Это голубь.


38–ЧЕЛОВЕК–ГОЛУБЬ

Голубь одет в чёрный свитер с серым узором, брюки и совершенно неуместные оранжевые пушистые тапочки. Следовательно, это скорее человек–голубь. Эмерика это не удивляет.
Человек–голубь некоторое время нерешительно топчется возле лифта, а потом подходит к Эмерику.
– Я надеюсь, ты не собираешься прыгать, мальчик? – говорит голубь, глядя на ниточки дорог внизу: – Иначе ты разобьёшься.
– К сожалению, нет, – отвечает Эмерик: – Скорее всего, сейчас я стою на лавке в каком–нибудь парке или дворе, а ты просто прилетел поклевать крошек или семечек. И мне только кажется, что я с тобой разговариваю.
– Прилетел? – переспрашивает человек–голубь.
– Ну да, ты ведь голубь, хотя свитер симпатичный, – отвечает Эмерик.
– Вот оно как, – человек–голубь удивлённо открывает клюв: – Что же, спасибо.
Какое–то время они оба молчат. Наконец, голубь говорит: – Всё же не советую тебе прыгать.
– Но как, тогда я узнаю, где я? На крыше или на лавке? – спрашивает Эмерик, но голубь словно не слушает.
– Я прихожу сюда каждый вечер, – говорит он: – Мне нравится побыть над всем этим шумом и суетой. Послушать тишину, редкие звуки, которые лишь подчёркивают необъятности неслышимого. Посмотреть на огни, подумать. Днём всё выглядит по–другому. Кажется, что всё просто и ясно, а вот ночью всё иначе. Я прихожу сюда, чтобы вспомнить, что на самом деле я не знаю ничего. А все знания – это только жалкие судорожные попытки разума объяснить происходящее.
Голубь кладёт крыло на плечо Эмерика и продолжает: – Все мировоззрения: научное, религиозное, философское, моё или никакое – это лишь варианты веры. Понимаешь?
Эмерик неуверенно кивает. Голубь вздыхает: – Ты сам выбираешь то, что хочешь видеть и в результате видишь. Ты сам выбираешь отношение ко всему. Просто есть популярные варианты мировоззрений. Когда люди принимают одно из них, оставшиеся вызывают у них чувство дискомфорта. Приверженец любого мировоззрения всегда пытается обратить в свою веру других, чтобы чувствовать себя уверенней. Как и я это делаю сейчас. Я пытаюсь огородить тебя от совершения глупостей. Люди могут быть невыносимыми. Я знаю. Их доводы могут казаться неопровержимыми, и ты начинаешь сомневаться в собственной правоте, и как следствие, не хочешь существовать в мире, который тебя не понимает и не принимает.
– Я не знаю, есть ли путь обратно оттуда, – голубь кивает на пропасть за краем крыши: – Но я знаю, что когда понимаешь, что все люди на самом деле ничего не знают, то становится гораздо легче. Все их жаркие споры вызывают лишь смех.
– А во что ты веришь? – спрашивает Эмерик.
– Я верю во всё, я ни во что не верю, – загадочно отвечает голубь, пытаясь изобразить клювом улыбку: – Я верю, что всё возможно и невозможно в равной степени, и узнать правду, мне не дано.
Голубь уходит к лифту, но на полпути оборачивается.
– Но если после всех моих слов, ты ещё хочешь прыгать, то прыгай, – говорит он:  – Это твоя жизнь. Делай, что хочешь. Кто знает, может там тебя ждёт более удивительный мир… Хотя, может и нет.
– Так во что мне верить? – спрашивает Эмерик срывающимся голосом. От философствований человека–голубя у парня кружится голова. Голубь вновь пытается изобразить улыбку.
– На этот вопрос можешь ответить только ты, – говорит он и уходит.
Эмерик наблюдает, как голубь крылом нажимает на кнопку и ждёт лифт.
– Хочешь, пойдём со мной? – вдруг спрашивает голубь, и Эмерик соглашается. Он чувствует одновременно гнетущую потерянность и невообразимое счастье свободы.
Они вместе входят в лифт. Когда двери со скрипом закрываются, голубь крылом достаёт из кармана брюк семечки. Подмигнув Эмерику, он разбрасывает их по полу и начинает с аппетитом клевать.


39–ШЕСТЬ ГОЛОВ НА СТЕНЕ

Лифт спускается слишком долго. Они закопаны. Они в космосе. Их нет. Вечность в тесном лифте с человеком–голубем – это уже не смешно.
Голубь продолжает клевать, забавно подёргивая головой. Он оставляет на полу несколько семечек и указывает крылом на зёрна, предлагая Эмерику подкрепиться. Но тот отказывается, несмотря на чудовищный голод. В то же время, он понимает, что недалёк час, когда он с животной жадностью будет слизывать семечки с пола.
Проходит вечность, и двери лифта разъезжаются. Запутанный коридор, редкие лампочки. Невзрачная дверь №1030. Человек–голубь хлопает крыльями по карманам, извлекает ключи.
Велосипед валяется на краю дороги.
Эмерик смотрит на руки, покрытые кровью Доминика. Запёкшиеся, грязные кровавые разводы без предупреждения превращаются в большие и маленькие рты. Они скалятся жёлтыми зубами, выпускают белые языки и говорят голосом Доминика. Они кривляются и улыбаются.
– Убийца, – говорят они: – Тебе никогда не смыть эту кровь! Тебе никогда от нас не избавиться!
Эмерик прячет руки в карманы.
Квартира человека–голубя не похожа на гнездо. Это скромное жилище одинокого человека. Единственная примечательная деталь – книги. Они повсюду.
Среди книг на одной из полок стоит фотография. На изображении женщина–голубь в зелёном платье и мальчик–голубь в синей кепке.
– Ууууу… – говорит человек–голубь: – Ууу… Уу…
– Что?
– Я спрашиваю, это твоя кровь? На руках и лице.
– Я ограбил одного наркодилера, а он случайно наткнулся шеей на мои кусачки. Вот так и получилось. Но моя кровь тоже тут есть.
Эмерик не уверен, но кажется, что голова голубя под слоем перьев бледнеет. А через секунду человек–голубь уже смеётся.
– Я рад, что ты не утратил чувства юмора, – говорит он.
– А я рад, что голуби не умеют вызывать полицию, – думает Эмерик.
Он моет руки. Рты неправы. Кровь смывается довольно легко. А вот один из ненасытных ртов пытается отгрызть руку и даже заглатывает несколько пальцев.
Эмерик чувствует, что пора выбираться отсюда. Где–то в глубине души он понимает, что происходит нечто странное, ненормальное. Он думает о Рошель и надеется, что она дома.
– Интересно, а она не хотела бы подружиться с человеком–голубем? – думает он.
Это сумасшествие. Это бред совершенно нормального человека. Это Эмерик пьёт на кухне чай вместе с человеком–голубем.
Несмотря на холодное время года, за окном летают насекомые. Человек–голубь не сводит с мотыльков голодных глаз.
– Я не согласен с тобой, – произносит вдруг Эмерик: – По поводу того, что люди ничего не знают.
– Уууу… Ууу… – отвечает голубь.
– Если я брошу кружку на пол, – продолжает Эмерик, демонстрируя голубю полупустую кружку: – То она разобьётся.
– Ууу… Может быть, может быть, – отвечает голубь: – Но как ты об этом узнаешь?
– Увижу.
– Увидишь… То есть ты примешь, как данность объективность своих чувств, – произносит голубь: – Всегда что–то принимается как данность. Все знания известные человеку базируются на определённой системе условностей, внутри которой они существуют и имеют смысл. Абсолютно правдивое знание неизвестно человеку. Я не утверждаю, что оно вообще не существует. Просто для того, чтобы его найти необходимо избавиться от всех условностей. Надо перестать быть человеком. Надо быть ничем, быть всем. Возможно, надо умереть, а потом умереть внутри смерти ещё несколько раз, чтобы докопаться до дна, до сути. Уууу… Уу… А что касается кружки, ты не сможешь доказать существование кружки, пола, себя мира и самого процесса разрушения, не углубляясь в условности. Да и что тут думать. Язык, на котором мы с тобой общаемся – всего лишь ещё одна условность. Всё, что мы произносим – ложь по природе.
Глаз человека–голубя направлен в окно, а другой на Эмерика. Эти глаза слепы. Эти глаза видят всё. Эмерику не нравится человек–голубь. Он говорит немыслимые вещи. Парню вновь становится плохо.
Дыхание Эмерика останавливается, так птица на полном ходу врезается в самолёт. Он протирает глаза, но видение не исчезает.
Они там. Они висят на стене за спиной человека–голубя. Он неуклюже пытается влить чай в клюв, но большая часть напитка оказывается на свитере. Голубь не замечает этого. А Эмерик не может не обратить внимания на одну не ускользающую деталь.
Это человеческие головы. Шесть штук. Они, подобно трофеям, выставлены напоказ. Восковая кожа, открытые рты, выбеленные зубы. Стеклообразные шарики глаз тоскливо отражают свет.
Чай едва не вырывается из желудка парня, когда он видит, что у каждого из шести лиц индивидуальное эмоциональное выражение.
Грусть. Радость. Удивление. Умиление. Злость. Безразличие.
Эмерик старательно скрывает нервную дрожь, по сантиметру охватывающую всё тело. Кажется, голубь всё замечает, но не подаёт вида.
Ещё одна жуткая деталь. Эмерик совершенно отчётливо слышит шорох, стук и шелест бьющихся огромных крыльев из комнаты через стену. Дверь в которую заперта. Только сейчас Эмерик замечает несколько увесистых щеколд и цепочек на двери.
Зубная щётка воткнута в забор.
Эмерик вспоминает женщину–голубя в зелёном платье и мальчика–голубя в синей кепке с фотографии на книжной полке.
– Я подумал, что это его жена и сын, – размышляет Эмерик: – Я решил, что они умерли и даже пожалел его, но что если…
– Что если они ещё живы, – угадывает мысли саркастичный голос в голове Эмерика. Голос, которому Эмерик безумно рад, как старому доброму другу.
– Этот голубь не верит, что всё происходит на самом деле, – посмеивается саркастичный голосок: – Для него не существует ни добра, ни зла. Единственное, что он хочет – это найти абсолютное знание…
– Возможно, надо умереть, а потом умереть внутри смерти ещё несколько раз, чтобы докопаться до дна, до сути… – вспоминает Эмерик:  – Но сам он здесь – живой. Значит, он проводит эксперименты над своими…
Эмерик отрешённо пялится на дверь, не в силах вымолвить ни слова. Ужасная цепочка событий, родившаяся в разуме, сковывает всё тело. Голубь чувствует, что ситуация приобретает не совсем приятный оттенок. Он ёрзает на стуле и говорит: – Уууу… Ууу…
– Мне пора идти, – Эмерик вываливается из–за стола. Локоть задевает кружку с остатками остывшего чая. Она падает на пол и с оглушительным грохотом разбивается.
Не ощущая пола под ногами, Эмерик бросается к входной двери. Он с радостью выдыхает, когда обнаруживает, что она не заперта.
Уже находясь в подъезде, он оборачивается. Он ожидает увидеть сзади разъярённого человека–голубя с каким–нибудь колюще–режущим объектом, зажатым в крыле. Но тот продолжает спокойно сидеть за кухонным столом.
– Ты не сможешь уйти, – произносит человек–голубь: – Потому что тебя здесь и не было! Он смеётся, разливая чай из клюва на оранжевые тапочки.


40–НОЧЬ УЖАСНЫХ СКИДОК

Эмерик не входит в лифт.
– Хватит с меня этих бесконечных поездок и запертых помещений, – думает он. Парень, как ветер проносится над несколькими лестничными пролётами. На ходу он закидывает в рот таблетку и с наслаждением рассасывает.
Он буквально выпрыгивает в чудесную ночь под призрачный свет фонарей.
Обернись, я нашёптываю тебе на ухо.
То, что ты меня не видишь, не значит, что меня нет.
Слушай… Слушай… Слушай… Слышишь? Этот голос…
Это я.
Это я забираюсь в твою голову.
Эмерик бежит из двора в двор, пересекает улицы. Только стук сердца в ушах. Стук туфель об асфальт. Вокруг люди, огни и машины. Это ночной Энгельгарт. Он пробуждает тайные желания. Он развязывает руки. Он разрушает стену дневного лицемерия. Он пробуждает чувства и воображение. Он зовёт.
Происходит что–то странное.
Эмерик замирает в страхе.
Это похоже на обратную перемотку в видео.
Люди ходят спинами вперёд. Машины ездят задом. Капли дождя взлетают в небо. Редкие жёлтые листья возвращаются на ветви. Окурки прыгают обратно в пальцы вульгарно одетым женщинам, стоящим вдоль стены. Рассеянный в воздухе дым собирается в видимый серо–синий поток и извивающейся струйкой проникает в гниющее нутро за ярко накрашенными губами. Рвота и плевки возвращается во рты. Люди спиной входят в магазины, кладут товар на прилавок, а продавцы протягивают деньги.
В женщину, неподвижно сидящую у стены, окружённую зеваками, по капле возвращается кровь. Зеваки спинами расходятся. Женщина жутко поднимается, извиваясь всем телом. Она похожа на одержимую. К женщине подбегает спиной парень в чёрном капюшоне. Он резко вкладывает женщине в руку красивую кожаную сумочку и несколько раз вынимает нож из живота. Затем он убегает спиной в противоположную сторону. Женщина спиной входит в ювелирный магазин.
Лежащий на животе мужчина поднимается, как манекен, при помощи неведомой силы. Над головой мужчины собирается жидкость янтарного цвета. Постепенно, по осколочку, вокруг жидкости образуется бутылка. Когда процесс завершается, бутылка взлетает на балкон приблизительно тринадцатого этажа.
Всё мерцает. Всё замирает. Всё живёт. Всё пульсирует.
Ничего нет.
Эмерик бежит прочь. Он не представляет, где находится. Он выбирает самый яркий источник света и, как мотылёк, летит туда.
Это здание торгового центра. Он рвётся внутрь. Он расталкивает толпу людей. Он мечтает потеряться, забыться.
Огромное чёрное полотно растянуто над входом. На полотне расплывчатыми фиолетовыми буквами, напоминающими ручейки крови, написано:
НОЧЬ УЖАСНЫХ СКИДОК!
Эмерик оглядывается. Вокруг бродят убийцы, с окровавленными топорами и ножами. Жуткие ходячие трупы фотографируются. Вампиры обнимаются с оборотнями. Привидения смеются.
Эмерик улыбается.
– Я дома, – шепчет он.
Управляющие торговым центром используют праздник ужасов, чтобы распродать по дешёвке остатки товара, но Эмерика это мало волнует. Всем ведь весело.
Вокруг бесконечные витрины, огни и продавцы в стилизованных под праздник костюмах. Особенно запоминаются четыре образа.
Мясник с бешеными глазами. Он одет в окровавленный белый колпак и фартук поверх строгого чёрного костюма. В руках огромный тесак, естественно покрытый красными каплями.
Девочка, с лицом цвета земли с могилы, спрятанным за длинными грязными прядями волос болотного цвета.
Жуткий клоун.
Окровавленный труп, в костюме медсестры. Она весьма привлекательна, но передвигается так, будто руки и ноги переломаны в нескольких местах.
Разумеется – они актёры. Должны ими быть. Хотя, иногда Эмерику кажется, что всё происходит по–настоящему.
Он надевает очки Доминика. Видно конечно хуже, но лучше чем в солнечный день. Количество света, бьющего со всех сторон, непозволительно велико. Люди со смехом фотографируются с ужасной четвёркой. Эмерик не разделяет общего веселья. У парня нехорошее предчувствие. Эти четверо выглядят слишком натурально. Они напоминают чудовищ, которые притворяются людьми, одетыми в костюмы чудовищ. Они лишь ждут удобного момента для нападения. Переглядываются, многозначительно улыбаются.
Эмерик плотнее натягивает очки.
– Они не должны видеть мои глаза, – шепчет он слишком громко для разговора с самим собой: – Иначе они всё поймут… Они поймут…
Эмерик бродит в костюмированной толпе. Никто не обращает на парня внимания. Никто не знает, что остатки крови на руках и лице Эмерика принадлежат человеку, который прошлым утром был ещё жив.
Эмерик смотрит вверх. Бесконечные этажи, клонированные эскалаторы с разноцветными статуэтками людей. Сверкающие подобно льду стены витрин, освещённые изнутри завлекающими огнями. Шум сотен голосов.
Эмерик пробирается сквозь толпу. Он оглядывается и встречается взглядом с Рэнди. Тот стоит в компании одноклассников. Даже сквозь очки Эмерик видит лёгкий готический грим на лице Рэнди. Парень выглядит отрешённым. Рэнди неловко дёргается, кажется внутри парня кипит борьба. Но через несколько секунд он отворачивается и карикатурно увлечённо пытается возобновить разговор с приятелями.
Эмерик не обижается. Он тоже не собирается подходить к Рэнди.
Он ведь робот.
Атмосферу безумия подкрепляет священник. Он бродит в чёрной рясе среди людей, непрестанно стенает и молится.
– Одумайтесь люди, – причитает он: – Это дьявольский праздник! Своим поведением вы укрепляете власть Сатаны! Расходитесь по домам пока не поздно! Вы в опасности! Берегитесь! Берегитесь посланников ада!
Эмерик хватает священника за руку.
– Вы правы, вы правы, святой отец! – произносит он, задыхаясь: – Я вам верю! Я тоже это чувствую! Но чем я могу помочь? Мы должны как–то эвакуировать людей или…
Священник кивает и улыбается. А после делает немыслимое. Он осторожно отодвигает Эмерика в сторону, как шаткий столик, заставленный дорогими бокалами. Избавившись от преграды, священник продолжает путь скорби и стенает: – Берегитесь! Я буду молиться за вас! Берегитесь служителей тьмы!
Эмерик какое–то время смотрит священнику вслед.
– Неужели он тоже играет роль, или он один из них? – недоумевает он. Но спустя секунду парня привлекает громкая танцевальная электронная музыка, разбавленная компьютеризированным женским вокалом.
Он отрешённо движется на звук. Он останавливается, когда из–за толпы уже невозможно пройти. Люди окружают сцену, расположенную прямо в широком проходе торгового центра между двумя обувными магазинами. Позади сцены отключённый эскалатор.
В глаза бьют разноцветные прожектора и светомузыка. На сцене пять девушек. Четыре из них танцуют. Все девушки стройные и подтянутые. Каблуки, чулки, короткие юбки и миниатюрных размеров рубашечки подчёркивают аппетитные прелести танцовщиц. У танцующей четвёрки длинные прямые чёрные волосы, которыми девушки сексуально встряхивают и играются, не забывая извиваться всем телом.
На переднем плане пятая девушка. В отличие от остальных – она блондинка и одета в чёрный обтягивающий латекс. Она поёт. И Эмерик слышит, как латекс, облегающий возбуждающие выпуклости девушки, приятно поскрипывает при каждом движении.
Не уходи надолго в реальность.
Эмерик снимает очки, чтобы лучше разглядеть представление. Теперь он замечает, что лица всех девушек необычно бледны, как лунный свет глубокой ночью. Глаза красавиц тонут в насыщенных и объёмных чёрных тенях. Губы развратниц бордово–красные. Из уголков рта вниз стекают алые струйки.
– Вампирши–проститутки, – смеётся Эмерик. Но смех длится не долго.
Откуда–то сзади звучит раздирающий уши отчаянный крик ужаса.
Музыка смолкает. Певица и танцовщицы щурят глаза, пытаясь разглядеть со сцены, что происходит.
Все остальные, включая Эмерика, оборачиваются. Вновь звучит душераздирающий женский крик. В окружающей напряжённой тишине он звучит до тошноты реалистично. Сердце Эмерика сжимается.
За странным криком возникают, не менее жуткие, стенания священника.
– Я предупреждал! Предупреждал! – надрывается он: – Посланники Дьявола здесь! Берегитесь!
Слова священника тонут во всеобщем изумлённом вздохе. Эмерик не верит глазам. Он списывает происходящее на таблетки. Но люди вокруг, судя по застывшим в припадке ужаса лицам, тоже это видят.
Вдалеке на высоту двух человеческих ростов начинает бить мощный фонтан.
Алый фонтан.
Шоу начинается!


41–ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Толпа делится на три фронта. Одни застывают на месте, как статуи. Другие медленно пятятся назад. А третьи (большинство) бросаются навстречу крикам и кровавому фонтану.
Эмерик среди последней группы. Поток несёт парня вперёд. Кто–то с отрывистым возгласом падает, но этого никто не замечает. Все хотят как можно скорее узреть самое дорогостоящее зрелище – смерть человека.
Все, кроме Эмерика. Он понимает, что священник прав, а та ужасная четвёрка – натуральные служители зла. Они уже убили кого–то, судя по высоченному фонтану крови, который, пульсируя, становится всё ниже. Они убьют снова. Но больше всего Эмерик боится не этого. Он страшится увидеть там Рошель.
– Я должен вмешаться… Я должен помочь… – шепчет Эмерик:          – Хватит смертей… Хватит…
Эмерик бесцеремонно расталкивает людей. Как–никак, он спешит спасать жизни. Наконец, он прорывается на край круга, образованного толпой.
Внутри круга происходит действо, окрашивающее блестящие белые плитки пола в кровавые тона. Действо, достойное кошмара сумасшедшего.
В центре на коленях сидит труп обезглавленной женщины. Из укороченной шеи вверх ещё бьёт красный фонтанчик. Голова женщины с открытым ртом, вывалившимся языком и закатанными глазами находятся в руках Жуткого клоуна. Он держит голову за волосы и бегает по краю живого круга, пугая людей.
Но как ни странно и ужасно Эмерику это осознавать – на лицах вокруг больше улыбок, чем гримас ужаса.
А ещё на лицах кровь.
В круг врывается священник.
– Что вы наделали? Что вы наделали? – вопрошает он, но в ответ звучит лишь смех ужасной четвёрки.
Священник протягивает вперёд руку, сжимающую распятье. Но клоун лёгким движением выбивает крест из рук святого отца.
– Да поможет мне Бог! – кричит священник и достаёт из складок рясы новое оружие.
Это дробовик.
Священник берёт на прицел клоуна. Тот поднимает руки и роняет голову, скалясь мерзкой улыбкой.
– Почему он не стреляет? – не понимает Эмерик.
Тем временем, девочка в белом одеянии вместе с мясником прижимают к полу очередную жертву мужского пола. Раздаются предсмертные крики. Тесак поднимается и опускается. Части тела отделяются от жертвы слишком легко. А крови вокруг слишком много. И она слишком яркая.
– Не такая, как у того мужика из переулка и Ларри, – размышляет Эмерик: – И не такая, как у котов…
Но долго размышлять об этом Эмерик не может. Переломанный труп медсестры ковыляет прямо к женщине с ребёнком. Они стоят на краю круга.
Они лёгкая добыча.
Эмерик выхватывает кусачки и бросается на помощь.
Платформа высоко в воздухе. На ней двое. Они смотрят на всех и смеются.
Он набрасывается на медсестру сзади и валит на пол. Слишком легко. Он удивляется, когда замечает, что труп очень похож на вполне живую девушку. Она тёплая и приятно пахнет духами. Ещё больше Эмерик удивляется, когда труп начинает орать: – Помогите! Помогите! Охрана!
Две пары рук стальными клещами хватают Эмерика и оттаскивают от девушки. Это священник и охранник в синей форме.
– Он ведь не участвует? – спрашивает охранник. Священник качает головой.
Жуткий клоун, девочка в белом, мясник, их жертва, обезглавленная женщина, священник, охранник, недовольный труп медсестры, толпа – все смотрят на Эмерика.
Молчание стегает сильнее плётки.
– Парень, ты в порядке? – спрашивает охранник: – Слушай, не мешай…
Но Эмерик не слушает. Он бежит прочь, а толпа расступается, опасаясь заразиться безумием, прикоснувшись к сумасшедшему.
Эмерик несётся к выходу, навстречу бодрящему ночному воздуху. Теперь он понимает бездействие толпы, странное поведение священника и появление необычной крови.
Это просто представление. Здесь всё не настоящее.
Стены картонные. Люди куклы. Даже ветра нет и воздуха тоже. Если на всё это не смотреть, то оно исчезнет. Кто это всё построил? Зачем существует вся эта жуткая игра? Куда она ведёт?
– Я хочу выбраться! Выпустите меня! Хватит! Я больше не могу! – кричит Эмерик в небо.
Шоу продолжается под смех и аплодисменты. Никто не замечает, как вслед за сумасшедшим к выходу идёт парень с лёгким готическим гримом на лице.
Он нервно ерошит светлые волосы на затылке.


42–РЭНДИ В ГОСТЯХ У РОШЕЛЬ

Время близится к полуночи. Луна слегка подсвечивает края облаков призрачным светом. Вокруг кипит ночная жизнь.
Рэнди находит Эмерика быстро. Тот лежит в мрачной подворотне под лунной тенью многоэтажек недалеко от торгового центра. Эмерик лежит на животе возле наполненного мусорного контейнера.
Небольшие продолговатые лужи жёлтой слизи, как следы какого–нибудь инопланетного чудовища, ведут к телу. Вокруг разбросаны обрывки газет, мелкий мусор и разноцветные таблетки. В правой руке Эмерик сжимает маленький целлофановый пакетик.
– Твою мать, – произносит Рэнди: – Твою мать! Рэнди так сильно чешет затылок, что на мокром асфальте позади парня накапливается приличная куча светлых волос. Он ходит взад–вперёд, туда и обратно.
– Нет, – говорит он: – Зачем это мне? Он выходит из переулка несколько раз и всегда возвращается обратно.
– Твою мать, – повторяет он: – Твою мать.
Рэнди не знает, что делать. Он больше всего на свете хочет оказаться дома, а не дрожать от холода в грязной и опасной подворотне. Он не хочет прикасаться к Эмерику. От парня дурно пахнет и веет (как бы глупо это ни звучало) некой мощной негативной энергией, вызывающей сковывающее чувство томительного страха и неясную вязкую тревогу. Но вспоминая горящие мерзкими желаниями глаза уличного грабителя и своевременную, хоть и доведённую до крайней степени жестокости, помощь Эмерика, Рэнди не может просто так оставить здесь парня. Не так он воспитан. Он также не может вызвать Эмерику на помощь скорую помощь и полицию. Это будет нечестно, так как случай спасения Рэнди всё ещё не разглашён. Это их тайна, других она не касается.
– Каким бы безумным и ужасным он не был, и чтобы он не совершил, – размышляет Рэнди: – Он меня спас. И я верну ему долг. Никто об этом не узнает. Это тоже будет нашей тайной.
Круг замкнётся.
Рэнди радует перспектива рассчитаться с Эмериком. Теперь остаётся решить, как это лучше сделать. Рэнди решает доставить Эмерика домой. Вот только общественный транспорт в такое позднее время не ходит.
– Ничего страшного, – думает Рэнди: – Вызову такси.
На миг Рэнди охватывает неприятный дезориентирующий ужас. Он думает, что не вспомнит адрес, который Эмерик называл когда–то, приглашая его с Кристиной. Но через несколько мучительных секунд Рэнди всё же вспоминает название улицы, номер дома и квартиры.
Он ногами разбрасывает таблетки от тела. Слегка пинает Эмерика, а тот еле слышно стонет.
– Спасибо, что живой, – думает Рэнди: – Это хорошо. Он забирает из руки Эмерика пакетик с таблеткой и прячет в карман. Несколько глубоких вдохов, чтобы успокоится, и Рэнди вызывает такси.
Вскоре из редеющего потока автомобилей выныривает синяя легковая машина. Сырой переулок заливает яркий жёлтый свет. Не без труда Рэнди грузит бесчувственное тело на заднее сиденье и устраивается там же. Надев улыбку под кодовым названием – «не надо лишних вопросов», Рэнди говорит хмурому водителю адрес.
Глядя на чёрные вены проводов, провисающие от одного столба к другому, Рэнди мечтает только об одном. Он мечтает, чтобы Эмерика не вырвало. Но тот сидит тихо, разве что порой нервно вздрагивает, как от кошмарного сна. Глаза Эмерика открыты, но зрачков не видно. Рэнди думает, что только самые никчёмные, бессмысленные и ничего в принципе не меняющие мечты имеют свойство сбываться.
Яркие огни центра города сменяются потусторонним светом фонарей, который нежно и таинственно обволакивает чёрные зигзаги мёртвых ветвей деревьев.
Во дворе дома Эмерика фонари разбавляют ночной воздух оранжевым светом.
Прежде чем выйти из машины Рэнди просит таксиста, чтобы тот подождал, разумеется, не бесплатно. Таксист недовольно кивает.
Рэнди перекидывает руку Эмерика через шею и неуклюже медленно вываливается наружу. К счастью Эмерик не в полностью отключённом состоянии. Он неуверенно, но верно стоит на ногах и даже пытается идти. Перед тем, как войти в подъезд Рэнди смотрит наверх. В окне третьего этажа он замечает тёмный силуэт и две горящие зелёные точки.
– Я совсем забыл про его сестру, – думает Рэнди: – Как там её? Рошель! Точно. Наверное, она сильно волнуется, да и родители тоже.
Несмотря на улучшение  состояния Эмерика, путь на третий этаж кажется Рэнди вечностью, спрятанной внутри вечности. Во время тяжёлого подъёма Рэнди слепо (спасибо, взбесившимся мерцающим лампочкам) вглядывается в номера на дверях в поисках нужного.
Когда поиски заканчиваются, Рэнди не сдерживается от восторженного возгласа. Он прислоняет неадекватного к стене рядом с дверью и нажимает на кнопку звонка. Он слышит дребезжащий электронный сигнал где–то внутри за стенами и уже придумывает, что будет говорить, объясняя столь поздний и неприличный визит. Но даже когда, потеряв всё терпение, Рэнди несколько раз громко и нервно стучит в дверь – никто не открывает.
Разозлившись, Рэнди дёргает за ручку и тут же проваливается в темноту прихожей вместе с Эмериком, которого он хватает за куртку, пытаясь сохранить равновесие.
Дверь оказывается открытой. И Рэнди ещё не догадывается, какие ужасные открытия ждут там – в темноте. Но скоро он узнает. Узнает и пожалеет, что не убежал, когда была возможность.
Рэнди от страха сразу вскакивает на ноги. А Эмерик со стоном садится, прислоняется к стене и бормочет: – Прости… Прости меня сестрёнка…
Рэнди не обращает на это внимания. Эти слова могут быть чем угодно от сердечного извинения до наркотического бреда.
Рэнди знает, что в квартире больше никого нет. И дело тут не только в темноте. Главное – это звенящая тишина, от которой всё внутри сжимается. Только еле слышное тиканье часов и приглушённый звук музыки, которую слушают соседи, нарушают безмолвие квартиры.
Исключительно ради приличия Рэнди спрашивает у темноты:            – Здравствуйте! Есть кто дома?
Ответа нет. Это не удивляет Рэнди, а даже немного успокаивает.
Глаза парня привыкают к темноте. Он начинает различать смутные очертания предметов. С радостью он находит выключатель и включает свет.
Решив проблему с темнотой, Рэнди замечает ужасное зловоние, исходящее будто отовсюду. Этот удручающий факт едва не заставляет Рэнди бросить Эмерика прямо здесь на полу и уйти с чувством выполненного долга. Но он решает довести дело до конца. Тем более дверь в комнату прямо по коридору приоткрыта. И там даже виднеется подобие мерцания.
– Со светом всё не так страшно, – думает Рэнди, не осознавая, как заблуждается. Он подхватывает Эмерика под руки и ведёт в комнату.
Оказывается, что мерцание издаёт монитор компьютера. Рэнди бросает Эмерика на кровать прямо в одежде. И тот тут же сворачивается калачиком.
Рэнди облегчённо улыбается. Шорох за спиной заставляет парня похолодеть и моментально обернуться. Он смотрит на подоконник.
Там никого нет.
Уши – хорошая приманка для рыб.
Огни за окном расплываются в глазах Рэнди. Он старается успокоить неистово колотящееся сердце и ледяную дрожь, щекочущую кожу. На столе он замечает уже знакомые жуткие кукольные глазки. Воспоминания о том кошмарном дне вспыхивают с новой силой.
Грязная рука, затыкающая рот. Грязные глаза. Грязное дыхание, залепляющее ноздри влажным, зловонным, горячим потоком.
Снова шорох.
Это агонизирующие тени проклятых душ извиваются на стенах, или во всём виновато дрожащее мерцание монитора?
Возле шкафа, напоминающего врата в страну неведомых кошмаров, Рэнди замечает коробку. Тёмные, когтистые палочки, свисающие с края коробки, ни с чем не спутаешь. Это кошачьи лапки.
– Значит, это точно был он… – думает Рэнди. Он с отвращением смотрит на Эмерика: – Я думал, что ты странный, а ты больной.
Вонь в комнате ощущается гораздо сильнее. Она сконцентрирована здесь. Рэнди кажется, что он заперт в ящике с тысячами разлагающихся тел. Но сейчас он знает причину тошнотворного запаха. По крайней мере, он думает, что знает.
Прямо под горящим прямоугольником монитора лежит раскрытая книга. Рэнди неуверенно подходит ближе, чтобы рассмотреть странное изображение. Звуки каждого шага слышатся, как яростный летний гром. На картинке пугало вырывает мужчине сердце. И также как и Эмерик недавно, Рэнди замечает неровную стрелочку в сторону жертвы и жуткую подпись примитивными неказистыми печатными буквами.
– Кристина… – шёпотом читает Рэнди: – Кристина… Кристина… Кристина…
В голове парня, как раковая опухоль, формируется ужасная догадка, которую он пока не готов до конца осознать и сформулировать в законченный логический вывод.
Снова шорох.
Рэнди оборачивается к шкафу. То, что он видит, заставляет части тела парня налиться чугунной тяжестью. Так чувствует себя человек, когда в самый страшный момент сна, он не может пошевелиться, проснуться. В таком случае несчастному остаётся лишь обречённо наблюдать за происходящим.
Коробка с игрушками и кошачьими лапками немного передвинута. Дверца шкафа открыта, обнажая жадную, всегда голодную темноту.
Рэнди, кажется, что даже при сильном желании, он не сможет отсюда убежать. По неизвестным причинам в воображении парня проносятся картины из прошлого. Впечатления, решения, случайности – всё, что в конце концов привело в эту пропахшую смертью комнату.
Всё кажется таким далёким, мимолётным и незначительным. Он чувствует лёгкие уколы сожаления о нескольких утраченных возможностях и похороненных мечтах. А ещё Рэнди ощущает чей–то тяжёлый пронизывающий взгляд на спине.
На сей раз он оборачивается медленно и осторожно. Благоразумное решение, ведь внезапное появление того, что он видит на подоконнике, наверняка остановило бы разрывающееся от страха сердце.
На подоконнике кто–то сидит.
Приглядевшись, Рэнди понимает, что это девочка.
– Нет, не просто девочка, – думает Рэнди: – Это Рошель, наверное, она испугалась меня и пряталась в шкафу.
– Привет, – говорит Рэнди: – Я учусь с твоим братом в одном классе и… Прежде чем закончить фразу Рэнди понимает, что ответа не будет. Парня охватывает такой отвратительный ужас, что он едва не лишается сознания. Даже мерцающий сумрак комнаты не способен скрыть кошмарного факта.
Рошель – это кукла.
Оцепенев, Рэнди разглядывает грязное, порванное, лиловое платье, кое–как надетое на существо, больше напоминающее рисунок больного чёрной меланхолией ребёнка, чем человека. Это просто мягкая игрушка, переодетая в девочку. Кукла лишь размерами напоминает десятилетнюю девочку. Белая ткань, набитая неизвестно чем, испещрена жуткими неровными швами.
– Но как она оказалась на подоконнике? – размышляет Рэнди:            – Может Эмерик так пытается шутить?
Но Эмерик лежит, свернувшись в позе эмбриона, как и лежал. Рэнди пытается убедить себя, что он просто не заметил куклу, когда вошёл, но понимает, что это не так. Мысль о самостоятельно передвигающейся кукле измученный разум парня пока не в силах принять.
Рэнди разглядывает глаза куклы Рошель. Вернее два стеклянных многоугольника бутылочного зелёного цвета. Они разного размера и грубо вмонтированы в ткань, словно насмехаясь над анатомической точностью. Зелёные стекляшки – изумрудные глаза игрушки всегда отражают свет и ничего не выражают, разве что являются симптомом тяжёлой душевной болезни человека, создавшего их.
Под платьем на бледно–синей ткани Рэнди замечает рисунок нонаграммы с узором из анкхов. Мысль, что это настоящая татуировка, не посещает Рэнди.
Растрёпанные ярко–бирюзовые волосы, напоминающие проволоку, прикрывает красная шапка с помпоном. Опуская взгляд, Рэнди чувствует, что опускается на новый уровень ужаса. Чем ниже, тем страшнее. Он понимает, что дна у этой пропасти нет. И когда кажется, что хуже быть не может, случается нечто ещё более кошмарное.
Он дирижирует скальпелем.
Руки игрушки одеты в чёрные кожаные перчатки без пальцев. Но не это пугает Рэнди. В правой руке кукла сжимает бледно–жёлтое ухо. Ещё одна догадка. Ещё один взрыв в сердце. Ещё один полный отвращения взгляд, брошенный на Эмерика.
Рэнди понимает, что надо бежать, но он не находит сил управлять телом. Он стоит, слегка подрагивая. Он сам становится похож на заводную игрушку.
Подобно выстрелу, раздаётся щелчок. Происходит то, что вырывает Рэнди из томных объятий оцепенения и заставляет парня с криком бежать из комнаты, больше напоминающей музей абсурда, ненормальности и психических расстройств.
Нечеловечески широкий провал рта Рошель открывается. Из тёмной бездны на пол с вызывающим онемение и дрожь внутренних органов стуком сыплются белые камешки. Это таблетки.
Когда Рэнди пробегает мимо спальни родителей Эмерика, он к несчастью для собственного душевного покоя, бросает туда мимолётный взгляд. Этого хватает, чтобы ногам парня приобрести дополнительное ускорение.
На фоне окна, в которое бесцеремонно врывается оранжевый свет фонарей, Рэнди видит руку, ногу и голову, подвешенные к потолку, одному психу Эмерику известно каким образом.
В подъезде Рэнди несётся вниз, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. В голове парня, как назойливые мухи, носятся параноидальные мысли: – Он говорил, что она больна… А она умерла… Или он убил её? У неё ухо… Это ухо Ларри… Больной урод… Наверное, он и родителей убил… Кто был в той комнате… Отрезает лапы котам… С ума сойти… С ума сойти… А рисунок… Рисунок и надпись… Кристина… Он думает, что убив Кристину, сможет вернуть Рошель… Пусть попробует… Пусть попробует, тогда посмотрим, кто умрёт первым!
Жуткие истории, которые Рэнди рассказывал отец полицейский, подогревают воображение парня. Трудно передать словами насколько счастлив Рэнди, когда видит, что синее такси, покрытое слабой изморосью, всё ещё ждёт.
Рэнди запрыгивает в машину. Недовольный таксист интересуется: – Куда теперь? А Рэнди, с трудом скрывая нервное возбуждение, говорит: – Куда угодно, только быстрее! Но таксист отказывается ехать и даже грозит высадить Рэнди, если тот не назовёт конкретный пункт назначения. Слегка успокоившись, Рэнди называет адрес.
По дороге домой жуткая мысль крутится в голове парня: – Он сделал куклу сестры и кормил её таблетками… Он пытался её вылечить…


Часть 6–СУББОТА

43–СМЕРТЬ ВО СНЕ

Эмерик видит сон.
Безумие наркотического опьянения пробивает брешь в защитной системе памяти, которая оберегает парня от чудовищных воспоминаний. Оберегала. По этой или иной причине парень во сне чрезвычайно ярко, живо и даже болезненно вспоминает то, что так долго и безуспешно пытался спрятать сам от себя.
Он вспоминает, как умерла Рошель.
Майнтаун. Несколько месяцев назад. Пока всё хорошо, если такое вообще возможно. Жаркое лето, тяжёлое для Рошель, но она как никогда весело играет в прятки, танцует и подолгу смотрит на звёзды. Вместе с этим Эмерик всё чаще замечает, что Рошель зачитывается Белой книгой. В такие моменты она иногда бросает на брата странный пугающий взгляд. Она хочет что–то сказать, но боится.
Наконец, она решается. Она говорит: – Я скоро умру. Я это чувствую. Эмерик пытается возражать, но не особо усердно. Он тоже это чувствует.
– Когда это случится, – говорит она: – Ты сделаешь то, что я тебе скажу.
Эмерик соглашается.
Рошель продолжает заниматься любимыми делами. Они танцуют и играют. Однако, Эмерик ощущает, что они не одни. Незримое и тяжёлое присутствие кого–то третьего давит на парня с каждым днём всё сильнее. Вскоре он понимает, что чужак – это смерть. Эмерик постоянно видит рядом с Рошель холодную тень, напоминающую воронку, которая высасывает из девочки силы каплю за каплей.
Рошель увядает. Всё чаще весёлые огоньки гаснут в зелёных глазах, оставляя место отрешённости и безразличию. Рошель часто долго смотрит в одну точку немигающим взглядом. Что она там видит?
Не проходит и недели после судьбоносного разговора брата с сестрой, как мрачные предчувствия Рошель сбываются.
Смерть приходит ночью. Звёзды и фонари как никогда ярко светят в окно. А может, это чувства Эмерика обостряются до предела при виде чудовищного приступа, убивающего сестрёнку. Она задыхается и синеет. Тело неистово трясётся, пытаясь разогнать никчёмную кровь по сосудам, но тщетно.
– Помни… – хрипит Рошель: – Помни, что ты обещал…
Эмерик забивается в угол. Пелена слёз застилает глаза. Он дрожит даже сильнее Рошель (тогда у девочки были тёмные волосы). Она протягивает синюшно–бледную руку к брату, желая почувствовать тепло родного человека перед смертью, но тот трясёт головой и отстраняется.
Когда рука Рошель бессильно свисает с кровати – часы показывают 3:10.
Кружись по трубам, вылетая обратно в тело.
Открытый гроб с Рошель стоит на нескольких стульях. Приходят родственники и знакомые, чтобы попрощаться с девочкой. Рошель лежит тихо. Но Эмерик боится заглянуть сестре даже в закрытые глаза. Он знает, чего она хочет.
Все расходятся. Остаются только Эмерик и родители, которых он тоже просит выйти, ссылаясь на то, что хочет побыть с сестрой наедине. Папа поправляет очки. Они с мамой понимающе кивают и тихо, дабы не потревожить покойную, выходят.
Когда дверь за родителями закрывается – Эмерик достаёт кусачки (в первый, но далеко не в последний раз). Он дрожащими пальцами снимает чёрную туфлю с левой ноги сестрёнки. Кусачки щёлкает четыре раза, выпуская наружу тёмную вязкую кровь.
– Было пять, теперь один, – думает Эмерик, даже не догадываясь, что это выражение ещё долго будет терзать больной рассудок. Он надевает чёрную туфлю обратно на мёртвую ножку и прячет в карман четыре маленьких холодных пальчика.
Во время похорон Рошель погода ясная. На кладбище царит жаркий и прекрасный летний день, разбавляемый лёгким ветерком. Никаких туч, никакого дождя. Природа не плачет. Она словно знает, что Рошель покинула этот мир ненадолго.
Скоро она вернётся.
Позже. Отец советует Эмерику не бросать изготовление игрушек. Он говорит, что любимое занятие поможет справиться с тяжёлой утратой. Эмерик не спорит, но после смерти Рошель, он делает одну единственную игрушку. Самую лучшую. Самую живую. Он делает Рошель. Заново.
Эмерик сшивает, набивает, одевает, вставляет, покупает волосы, красит приклеивает. Он смеётся и плачет. Он помещает четыре частички настоящей Рошель внутрь куклы вместе с кукольными глазками и кошачьими лапками (всё, как приказывала Рошель). Он знает, что всё это вскоре начнёт разлагаться и вонять. Но Эмерик готов это терпеть. Такова цена возвращения сестрёнки.
Когда Эмерик с улыбкой показывает отцу куклу Рошель. Тот молча выходит из комнаты. Из–за стены Эмерик слышит, как что–то разбивается.
Ночью Эмерик читает выписку непонятных слов из Белой книги с листка, который Рошель предусмотрительно дала брату перед смертью. Он стоит над куклой, сидящей на стуле. Он ломает язык о слова, написанные кривыми печатными буквами. Мерзкие слова, хоть и неизвестные, вызывают приступы леденящего ужаса.
Эмерик ждёт ветра небытия и грома ада, но ничего не происходит. Страх начинается тогда, когда Эмерик хочет отдохнуть от чтения тёмных заклинаний, но не может этого сделать. Руки продолжают судорожно сжимать листок. Рот выплёвывает слова со всё нарастающей скоростью, яростью и силой. Со странной смесью надежды, радости и ужаса Эмерик замечает, как взгляд стеклянных глаз Рошель становится более осмысленным, а чёрная дыра рта слегка дёргается.
В следующее мгновение голову парня пронзает чудовищная, как удар кувалды, боль. Мир перед глазами начинает копировать, высмеивать и пожирать сам себя. Изнутри подсознания разрастается гул миллиардов голосов. Меланхоличные стоны, смех и крики ужаса. Эмерик представляет океан трупов величиной со Вселенную. А среди них частица бесконечно меньше атома. Это Рошель. Она приближается. Она летит на зов. Эмерик узнаёт голос сестрёнки. Он чувствует привкус крови во рту. Слова тёмного ритуала разрывают горло буквально. Они вылетают вместе с красными каплями. Спустя ничего, они, наконец, замолкают. Сила отвратительных слов отпускает Эмерика, бросая использованное тело парня на пол, как тряпку. Крики становятся невыносимыми.
Тьма застилает сознание Эмерика.
Конец и начало неделимы.
Когда парень просыпается – Рошель не сидит на стуле. Она стоит и улыбается рядом. Эмерик вспоминает, что он всё ещё внутри сна. А происходящее – лишь воспоминания вперемешку с фантазией.
Кукла анатомически лишь отдалённо напоминает девочку. Но теперь, когда она «жива» – кукла с каждой секундой приобретает вид прежней Рошель. Тончайшие мерцающие струйки призрачной ауры Рошель обволакивают бездушное набитое разлагающимися останками тело куклы, заставляя игрушечные конечности двигаться. Дух Рошель, как трёхмерная голограмма накладывается на куклу. И иногда за бледным полупрозрачным телом не видно игрушечного скелета, испещрённого швами, стеклянных глаз и чёрного разорванного рта.
Поначалу Рошель вовсю радуется возвращённой жизни. Но недолго. Она быстро слабеет и начинает меняться. Она ищет друзей и находит. Она забирает человеческие жизни. Нутро куклы наполняется частями тел убитых. А внешность девочки пополняется сувенирами, взятыми у трупов. Частички, впитавшие часть жизни несчастных. Линзы и кольцо Кори. Шапка Тома. Перчатки Леры. И это лишь то, что известно Эмерику. Но на самом деле, он знает, что сувениров намного больше.
Рошель двигается только в присутствии Эмерика, либо на улице, укрывшись под длинной курткой с капюшоном. Она не показывается родителям. Единственные, кто знают, что Рошель превратилась в живую куклу – это Эмерик и те, кого Рошель уже убила.
Бессмертие порождает монстров.
С каждым новым другом Рошель становится сильнее. Эмерик чувствует пульсирующую внутри куклы тёмную мощь. Дух Рошель, окружающий игрушку становится более чётким. Правда видят этот дух лишь те, кому Рошель позволяет.
Со временем, гибрид девочки и куклы приобретает совершенно сверхъестественные способности. Телекинез, телепатия, левитация – это только вершина айсберга. Но чем больше она получает тёмных сил, тем меньше в девочке остаётся человеческого.
Ещё в Майнтауне отец заваливает Эмерика вопросами о странном тошнотворном запахе, пропитавшем комнату парня. Но Эмерик в ответ лишь пожимает плечами. А отец с болезненной подозрительностью вглядывается в стеклянные глаза куклы.
Переезд в Энгельгарт Эмерик расценивает как удачную возможность для Рошель стать прежней. Но ситуация лишь ухудшается. Рошель продолжает заводить друзей, а Эмерик погружается в бездонную пучину самообмана. Он не желает признавать, что отрезал у мёртвой сестрёнки четыре пальца и на этой основе создал ужасное чудовище. Он начинает верить, что кукла и есть прежняя Рошель. Более того он пытается убедить в этом родителей. Но так как родители видят в Рошель лишь куклу, то решают, что Эмерик сошёл с ума.
Осознание собственного сумасшествия даётся Эмерику во сне чрезвычайно нелегко. Он понимает, насколько бессмысленно было всё, что он делал в Энгельгарте. Подумать только, он ругался из–за куклы с родителями, думал, что они собираются её убить, винил родителей за безразличие и разговаривал с доктором по поводу лечения сестры, которая уже давно умерла. Это ведь бред. И Эмерику становится смешно, потому что он понимает, что даже такое сумасшествие случилось на самом деле. Он тому участник и свидетель. Он ходил по городу галлюцинировал и отрезал лапки котам. Он ходил в школу и говорил одноклассникам, что Рошель больна. Он легко убил человека, защищая Рэнди, чтобы добраться до Кристины ради Рошель. Ради мёртвой сестры. Ради восставшей куклы, желающей жить вечно. Он убил Доминика, украл наркотики, чтобы заработать деньги на два билета. Эмерик представляет, как подходит к кассе и говорит:     – Дайте мне два билета да Майнтауна. Один обычный, а другой для куклы, набитой кошачьими лапками, пальцами, ушами и кровью. В которую я поместил дух моей мёртвой сестры с помощью тёмного ритуала из книги Адама Вульфа – сумасшедшего чревовещателя, обнаруженного мёртвым в окружении кукол.
Самое интересное, что всё это продолжалось бы и дальше, если бы не звонок классной руководительницы. Она грубо напомнила Эмерику, что прежняя Рошель мертва. Он так и пребывал бы в объятьях иллюзий, если бы не удачно сложившиеся обстоятельства и непредсказуемое воздействие неизвестных наркотиков.
Эмерик чувствует, как где–то внутри разрушилась стена, удерживающая ужасную и мерзкую правду. Но вместе с этим парню становится легче. Он понимает, что находясь во власти самообмана, он лишь ухудшал ситуацию, помогая Рошель увеличивать силы и терять остатки человечности. Он ни чем не лучше воскресшей жуткой пародии на сестру, а даже хуже. Он помог Рошель сделать особую татуировку из Белой книги и приносил ингредиенты для поддержания жизни чудовища, отвергая очевидные факты.
Эти откровения во сне приводят Эмерика к самой страшной правде.
Они с Рошель, сами того не замечая, превратились в существ, которых ненавидели. Они стали теми, кто заботится лишь о выживании. И забыли, зачем они вообще это делают. Зачем выживают.
Рошель набивает нутро элементами, поддерживающими жизнь, сверх необходимого. Она больше не смотрит на звёзды, не играет в прятки и не танцует. Эмерик больше не делает игрушки. Он сосредоточен лишь на помощи Рошель. Он забыл себя, перестал прислушиваться к внутреннему голосу, подсказывающему правильный путь. Он стал глубоко несчастным и обвинял в этом весь мир, хотя причина всегда находилась рядом – внутри измученной души, брошенной в бездонную яму под названием «Потом».
Он всё ещё прыгает там один.
Потерявшись в бессмысленном неосознанном выживании, Эмерик с сестрой превратились в гротескные копии людей, безумно накапливающих деньги, не взирая на приносимые страдания. Они стали похожи на людей, потерявших себя, несущих смерть и разрушение ради популярного иллюзорного заменителя бессмертия – денег и власти.
Эмерик принимает осознание крайней неправильности и ужасности прошлых поступков с  холодным спокойствием мертвеца. Прошлое нельзя изменить. Но можно попытаться изменить настоящее. Он думает, что созидание сложнее разрушения, поэтому оно и ценится больше. Хотя человек–голубь сказал бы, что мы не можем этого знать наверняка. Он бы сказал, что созидание и разрушение – это лишь образы, порождённые чувствами, объективность и существование которых мы не сможем доказать. Как и существование себя, мира вокруг и даже этих мыслей, похожих на мимолётные вспышки в темноте, оставляющие после себя лишь пустоту.
Однако Эмерик в это не верит. А вере доводы логики не страшны.
Единственное, что сейчас хочет парень – это не дать Рошель подружиться с Кристиной. Он понимает, что один хороший поступок не перечеркнёт сотни плохих, но это уже кое–что. Он остановит Рошель. Когда проснётся.
Если проснётся…
Пока эти мысли, собранные в один постоянно изменяющийся клубок, формируют сон Эмерика – Рошель из окна наблюдает, как Рэнди садится в такси.
Вскоре машина уезжает, оставляя в воздухе уныло затихающий звук работающего двигателя.
Немного полюбовавшись переливающимися огнями города, Рошель спрыгивает с подоконника и подходит к кровати. Она кладёт мягкую игрушечную руку на лоб брата. Она отдёргивает занавес разума Эмерика так же легко, как шторку у окна. Несколько секунд она разглядывает, слушает и прочувствывает мысли Эмерика.
– Братик… Братик… – шепчет Рошель, поглаживая Эмерика по щеке покрытой холодным потом: – Ты спас меня, а теперь собираешься убить. Разве семья так поступает? Хорошо, что я у тебя такая умная, правда? Другая давно бы наделала глупостей. Спи спокойно братик. Завтра мы обязательно увидимся и всё обсудим. Я уверена, что ты изменишь мнение и сделаешь правильный выбор. А сейчас, извини, мне пора.
Рошель целует Эмерика в губы кривым ртом. На кровать из тёмного провала высыпаются ещё несколько таблеток.
Она надевает зелёную куртку и уходит. Рошель решает навестить родителей в отеле «Синий Снег».
И она надеется успеть туда, пока время не перевалит за 3:10.


44–КРОВАВЫЙ ЯЗЫК

На фасаде белоснежного девятнадцатиэтажного здания горит ярко–голубая надпись – «СИНИЙ СНЕГ». Выше на стенах из гирлянд составлены огромные переливающиеся синие снежинки. Создаётся впечатление, что они падают. Тёмные и освещённые проёмы окон порождают странный гнетущий узор, напоминающий то ли об утраченном тепле детства, то ли о холодности и бессмысленности механизированной жизни людей.
Вокруг царит будоражащая тихая ночь. Отдалённые звуки машин и редкий возглас запоздалого гуляки – заставляют подрагивать сердце.
У тех, у кого оно есть, разумеется.
Лучше не открывай.
Отель с двух боков зажат мрачными серыми многоэтажками, лишь первые этажи выглядят живыми благодаря многочисленным кафе и магазинам.
Мало кто замечает, как в узкий мрачный переулок между отелем и соседним домом заходит маленькая девочка в зелёной куртке. Спасшись от надоедливой иллюминации ночного города, она сбрасывает с головы капюшон. Красная шапка с помпоном не позволяет ветру разметать яркие, как ледяное пламя ада, бирюзовые волосы.
Девочка внимательно и с сомнением оглядывает чёрный и мокрый от дождя скелет пожарной лестницы.
– Я бы на твоём месте туда не лазил, – произносит хриплый голос. Рошель оборачивается на звук резко, как от пощёчины.
Возле стены, напротив огромных мусорных контейнеров, на куче тряпья сидит бездомный и курит нечто настолько крошечное, что это можно назвать наноокурком. По коричневому от грязи лицу и лающему голосу возраст бродяги определить более чем невозможно. Рошель это и не к чему.
Бродяга собирается сказать что–то ещё, но когда глаза Рошель вспыхивают зелёным – бедняга уже не владеет телом. Он неуклюже, как плохо сконструированный робот, поднимается на ноги и поворачивается к девочке лицом. Грязные щёки бродяги начинают нервно дрожать, пока не разъезжаются в вымученную улыбку, обнажая редкие зубы. Глаза бездомного не улыбаются. Они источают немой безысходный ужас. Он открывает рот шире и уверенным движением запихивает дымящийся окурок в рот. Он прижимает раскалённый табак к нёбному язычку. Слышится отвратительное шипение. Рошель улыбается. Бездомный сглатывает. Он засовывает руку в нутро всё глубже, а потом резко дёргает вниз. Раздаётся треск, напоминающий выстрел. Поломанная нижняя челюсть бродяги висит на лоскутах кожи, как на ниточках. На асфальт капает кровь. Бродяга не кричит, а лишь тихо хрипит. Их глаз несчастного текут слёзы. Он умоляюще смотрит на Рошель, а после вырывает язык, помогая зубами.
Кровь уже не капает, а льётся. Посреди лица бездомного огромная кровоточащая дыра, как от ружейного выстрела. Он опускается на одно колено, как жених, и протягивает девочке красный язык на распростёртой ладони. Но Рошель высокомерно качает головой. Бездомный кладёт язык в карман и начинает биться головой о стену.
Когда белая стена отеля уже не такая белая, он на подгибающихся ногах идёт к ржавому мусорному контейнеру. Бездомный забирается внутрь и бережно закрывает крышку.
Тишина.
Рошель не собирается дружить с какими–то грязными бездомными и принимать от них сувениры. У девочки достаточно друзей, чтобы быть более разборчивой.
– Всё же, это было весело, – думает она.
Рошель вдыхает промозглый воздух, но ничего не чувствует.
Она оглядывается, поднимает лицо к тёмному звёздному небу, слегка разводит в стороны бледные руки в кожаных перчатках, зажигает глаза и взлетает.


45–ПОДАРКИ ПОД ОДЕЯЛОМ

В это время на девятом этаже в номере 931 мадам Клейн смотрит в зеркало. Босым ногам холодно на голой плитке ванной комнаты, но женщину это не волнует. Она разглядывает новые золотые серьги в ушах – подарок мужа на годовщину свадьбы. Чудесный подарок. Она опускает взгляд на грудь прекрасно различимую под прозрачным розовым пеньюаром. Когда–то аппетитные выпуклости по вине возраста и вскармливания двоих детей потеряли прежнюю упругость и форму. Но всё же, под влиянием тусклого освещения или удачно подобранного пеньюара, женщина выглядит более чем соблазнительно. Мадам Клейн когтистыми руками впивается в груди, сжимает и приподнимает. Она игриво закусывает губу и тут же начинает смеяться над нелепостью, отражающейся в зеркале.
– Крошка, ты в порядке? – доносится из–за двери голос месье Клейна.
– Ты готов получить свой подарок? – спрашивает она в ответ.
– Ещё несколько минут и моя готовность исчезнет.
Мадам Клейн улыбается… В один из последних раз в жизни.
Пока месье Клейн на видавшей виды двуспальной кровати под равномерный скрип получает подарок – Рошель бродит по пустынным коридорам несколькими этажами ниже. Она ищет родителей.
Рошель заглядывает в мысли постояльцам и работникам отеля. Она ищет в их мыслях знакомые лица и заставляет забыть странную бледную девочку. Вскоре, поиски оканчиваются успехом. В мыслях одной горничной Рошель видит лица родителей и промелькнувший потёртый золотистый номер 931 на двери. Рошель удовлетворённо улыбается и входит в лифт, собираясь на девятый этаж.
Месье и мадам Клейн, вспотевшие и раскрасневшиеся, лежат на кровати и держатся за руки. Они наслаждаются тишиной и покоем. Месье Клейн никак не может отдышаться.
– Это был лучший подарок в моей жизни, – говорит он.
– Мне тоже твой понравился, – улыбается она.
– Милая, ты знаешь…
– Что?
– Несмотря… Несмотря на всё плохое, что с нами случилось… Это были прекрасные семнадцать лет. Я ни на что их не променял бы. Я рад, что ты со мной.
– Спасибо… Я люблю тебя.
– И я…
Они целуются.
– Как ты думаешь? Мы правильно поступили, что оставили Эмерика одного? – спрашивает она.
– Честно, не знаю… Возможно, немного самостоятельности ему не повредит. Есть шанс, что побывав со своими иллюзиями наедине, он осознает их нереальность. И перестанет так реагировать на эту куклу. Хотя, отчасти я сам в этом виноват… Я не оспаривал его идею, что кукла это Рошель, чтобы выяснить, почему он так думает. Он настолько верил, что кукла – это Рошель, что даже пытался её лечить. А потом он сказал, что кукла принимает таблетки только с ним вместе. Прямо как… Тогда я решил это использовать и сказал, что сам буду покупать лекарства для Рошель… То есть для куклы… Извини… В коробку из–под таблеток, которые когда–то принимала Рошель, я клал средство против галлюцинаций. Помнишь, я же тебе рассказывал?
– Помню. И я до сих пор против этих твоих психологических игр и экспериментов. Это же наш сын.
– Я понимаю, но я должен был попробовать. Так вот, моя тактика подыгрывания его иллюзиям и тайного подкладывания лекарств оказалась в корне неверной. Мне придётся медленно искоренять мысль, что Рошель вселилась в куклу у него из сознания. Мне придётся убедить его, что то, что он видит – это ложь, порождённая подсознательными мечтами. Мне придётся доказать ему, что он ненормальный и заставить добровольно пойти на лечение.
– А это возможно?
– Конечно. Он справится, и я ему помогу. Мы поможем.
Несколько минут они молчат.
Пока собираешь грибы лучше не оборачиваться.
– Ты ещё не спишь? – заговаривает он.
– Нет.
– Я хотел спросить, как ты себя чувствуешь?
– В смысле?
– Я говорю о причине, по которой мы вообще здесь. Ты говорила, что не можешь находиться дома. Сейчас, тебе лучше?
– Да спасибо… Что послушался меня.
– Я готов на всё ради тебя дорогая. Но ты же понимаешь, что…
– Нет, я так больше не могу. Прости меня. Прости… Я пытаюсь убедить себя, что мне всё это показалось. Я вспоминаю, что моё желание вернуть Рошель порождает обман чувств, но я в это не верю. Милый, пожалуйста, посмотри на меня! Я не сумасшедшая! Я знаю, что я слышала! Она ходила там, а потом разговаривала! Это был голос Рошель! Нашей девочки, понимаешь…
– Успокойся, успокойся…
– Не надо меня успокаивать! Ты мне не веришь…
– Я верю, что ты в это веришь.
– Этого мало.
– Наука до сих пор не нашла никаких убедительных доказательств в пользу существования загробной жизни.
– То, что она их не нашла – это не значит, что их нет…
– Как по мне, так это всё сказки, для тех, кто боится смерти.
– А как же душа…
– Люди – это лишь высокоорганизованные животные. А душа – лишь порождение воображения.
– Я не смогу научно доказать тебе обратное, но неужели ты не чувствуешь, несмотря на доводы логики.
– Я верю только в то, что мне дают пять органов чувств.
– А что если…
– Крошка, мы ведь осмотрели вместе эту куклу, в тот раз, когда Эмерик нас заметил. Он ещё сказал, что мы пытаемся её убить. Ты же видела, как и я, что это всего лишь игрушка. Плохо сделанная и ужасно пахнущая, но игрушка.
– Не знаю, может она притворялась или…
– Ты же понимаешь, что мысль о том, что игрушка может притворяться – крайне бредовая. Я думаю беспочвенная вера в это нашего мальчика повлияла и на тебя. Ты ведь целыми днями дома сидишь. Вот и придумала себе… Но ничего страшного. Я помогу ему. И тебе тоже.
– Себе помоги.
Мадам Клейн накрывается одеялом и отворачивается.
– Милая, ну не обижайся. Всё ведь было так хорошо, – говорит месье Клейн, но ответа не получает.
Он закрывает глаза и уже собирается спать, когда слышит тихий голос за дверью.
– Папа… Папа… Папа… Это я…


46–ОСКОЛОК И НОС

Месье Клейн встаёт и уходит в ванную комнату.
Вскоре, от нестерпимой вони просыпается мадам Клейн. Рука женщина обнаруживает на месте мужа холодную пустоту. Она не на шутку пугается. С ужасом, сковывающим все конечности, она ощущает в номере чьё–то постороннее присутствие. Слепо пялясь в темноту, она замечает разноцветную кляксу в углу и две горящие зелёные точки.
Это Рошель. И мадам Клейн более чем уверена, что кривой чёрный рот перекошен злорадной усмешкой. 
Окна внутри дверей. Они действуют по–разному.
Мадам Клейн вынуждена искать утешения в спасительном убеждении, что происходящее – не более чем сон. Просто ночной кошмар, вызванный небольшой перепалкой с мужем. Это точно сон. Иначе, как объяснить этот тошнотворный ужас и то, что она совершенно не может пошевелиться, закричать и даже закрыть глаза.
Однако мадам Клейн догадывается, что всё не так просто. Последняя надежда на благополучный исход событий гаснет, когда мадам Клейн слышит будоражащий, отчётливый и громкий звон бьющегося стекла из ванной комнаты.
Спустя мгновение оттуда появляется месье Клейн. Мадам отмечает, что пустоте глаз мужа может позавидовать разве что пересохший колодец. В правой руке он сжимает продолговатый осколок стекла, напоминающий наконечник копья. Пальцы обвивают тёмные струйки крови.
Рошель медленно приближается к кровати. Она желает видеть.
Глаза мадам Клейн наполняются слезами. Она не видит, но чувствует, как муж выдёргивает золотые подарки из ушей, разрывая мочки, как бумагу. Он отрезает жене нос осколком стекла и вонзает орудие женщине в левый глаз.
Происходящее занимает не больше минуты. Оно лишено возгласов. Только влажный шёпот стекла, ведущего жуткий диалог с человеческим лицом.
Месье Клейн передаёт Рошель серьги и нос жены. Он ложится рядом с ещё подрагивающей мадам Клейн и обнимает агонизирующее тело.
– Я люблю тебя, – шепчет он, но никто не отвечает.
Рошель вонзает серьги в голову под пряди бирюзовых волос – туда, где у обычных девочек бывают уши. Она засовывает нос матери под платье и идёт к подоконнику. Уверенным движением она открывает окно. Она на секунду поворачивается спиной к мерцающей и промозглой ночной дали.
– Пока папочка, – говорит она и шагает в пустоту.
Холодный ветер треплет дешёвые шторы. А жители девятого этажа отеля «Синий снег» в страхе просыпаются, услышав полный нестерпимой боли и непереносимого отчаянья крик мужчины.
Они растут внутри.


47–ДУШ И ПРИЗНАНИЯ

Впервые в жизни Эмерик просыпается благодаря поцелую девушки. Несмотря на длительный сон, парень чувствует невероятную усталость, разбитость в теле и липкую сухость во рту. Тем не менее, он прекрасно помнит сон–воспоминание, проливающий свет на нынешнее ужасное положение вещей. Зато теперь Эмерик не терзается выбором между одинаково чудовищными вариантами поступков. Он точно знает, что делать. Он должен остановить Рошель и спасти Кристину. Всё просто.
От этих мыслей Эмерику становится невыразимо легко. Окружающие предметы из серых безжизненных декораций превращаются в яркие объекты взаимодействия. Звуки приятно ласкают слух. Тело из апатичного облачка преобразуется в послушного и верного помощника. Разум работает чётко и точно, подобно механизму часов. А жизнь обретает неведомый до этого смысл.
Изабель стоит у кровати. Она наклоняется и вновь целует Эмерика. На девушке всё то же распахнутое кожаное пальто. Под пальто бросается в глаза великолепное короткое чёрно–белое платье. Элегантные руки обтягивают чёрные кружевные перчатки, а чёрные кружевные чулки заканчиваются посередине томных бёдер, приковывая взгляд. Аккуратненькие беленькие туфельки дополняют  и подчёркивают образ. Светлые волосы Изабель игриво растрёпаны. На лице лёгкий грим мертвеца, который бесспорно идёт девушке.
– Как ты вошла? – интересуется Эмерик.
– И тебе привет, – улыбается она: – Дверь была открыта.
В окне Эмерик видит поблёскивающие в синей сумеречной дымке разноцветные огоньки. Уже вечер.
– А ты так и не переоделся с позавчера или специально нарядился на вечеринку и, просто не дождавшись меня, слегка задремал? – спрашивает Изабель. Эмерик только сейчас понимает, что лежит на кровати в куртке, поверх повседневной одежды. Он разглядывает красноватые крапинки на белой рубашке и понимает, что не знает, чья это кровь – Ларри или Доминика.
– Хотя, какая уже разница, – успокаивается Эмерик.
– А где твоя сестра? – задаёт Изабель невинный вопрос, заставляющий Эмерика вскочить на ноги и безумно оглядываться вокруг. Рошель в комнате нет. А это значит лишь одно – она направляется в школу №76.
– Пойдём, нам надо спешить! – бросается Эмерик вон из комнаты, но Изабель останавливает парня.
– Куда? Зачем? – не понимает она.
– Рошель, она в школе… Она подружится с Кристиной… То есть убьёт… Надо остановить… – у Эмерика заплетается язык и кружится голова, но он всё равно пытается выбраться из комнаты.
Слёзы и стены.
Однако, Изабель настроена не менее серьёзно и не выпускает парня, на жалея праздничного наряда.
– Ты говорил, что твоя сестра смертельно больна, – задыхаясь, произносит Изабель, прикрывая проход растопыренными руками.
– Она не больна… Она живая, в смысле… Ты не поймёшь… мне надо успеть на эту вечеринку, иначе Кристина, а может и кто ещё, умрут, – не успокаивается Эмерик. Он продолжает буйствовать, пока Изабель не объясняет, что вечеринка начнётся не так уж скоро, и что время ещё есть.
– Мы не выйдем отсюда, пока ты мне всё не объяснишь, – Изабель скрещивает руки на груди, а Эмерик без сил опускается на кровать.
– Может мне просто убить её, – задумывается он и машинальным взглядом начинает искать кусачки. Но сразу же понимает, что убийство разрушит путь созидания, к которому он с таким трудом пришёл. Оно этого не стоит. Эмерик не готов жертвовать одной жизнью ради спасения другой. Он уже не такой, как прежде.
Он предлагает Изабель присесть рядом, заверив девушку, что не сбежит, и начинает рассказывать.
Он повествует о коте, о первом рождении Рошель, о болезни, о Белой книге Адама Вульфа, о смерти Рошель, о кукле, о втором рождении, об убийствах людей и животных, об ужасной коробке, наполненной частями игрушек и живых существ, о докторе Лайере, Ларри Бэнксе, Томе, Лере, Доминике, о человеке–голубе.
Эмерик рассказывает, что последнее, что он помнит со вчерашнего дня – это Рэнди, повторяющий фразу: – Твою мать! Он рассказывает о нынешних намерениях касательно Рошель.
Изабель долго молчит. Эмерик ждёт, что она закричит, убежит, вызовет полицию. Он ждёт, когда появятся отвращение и ужас на лице девушки. Но ничего этого не происходит. Изабель отвечает лаконично: – Я тебя понимаю. На твоём месте, я бы поступила так же.
– Рэнди рассказывал мне сегодня, что видел тебя в торговом центре и помог добраться домой, – говорит она: – Хотя, в последнее время он ведёт себя странновато и мало разговаривает.
– Рэнди? – вскидывает брови Эмерик: – С ним всё в порядке?
– Да, а что? – отвечает Изабель.
Эмерик молчит.
– Почему Рошель не сделала Рэнди другом? – размышляет он, и тут же в голове отвечает: – Она оставила Рэнди в живых, чтобы добраться до Кристины. До сердца Кристины. Она, конечно, могла заглянуть в мысли Рэнди и узнать, где они живут, но Рошель видимо решила воспользоваться стопроцентным вариантом. Или она решила посетить вечеринку или ещё что–нибудь не менее бредовое. В любом случае – это известно лишь самой Рошель.
– Ну, а теперь, мы можем идти? – осторожно произносит Эмерик: – Я ведь тебе всё рассказал…
– Обязательно пойдём, но после того, как ты примешь душ и переоденешься, – с улыбкой отвечает Изабель: – Выглядишь просто ужасно.
Эмерик не спорит.
Сбросив грязную, пропахшую потом и кровью одежду, Эмерик ощущает непередаваемое блаженство. Горячие упругие струи воды, разливают огонь по венам. Вместе с грязью с тела смывается усталость. Мысли окончательно приходят в порядок, а сомнения покидают сердце. На несколько мгновений Эмерик закрывает глаза, вдыхает приятный фруктовый запах геля для душа и размышляет о новой жизни, которую он начнёт после того, как остановит Рошель и спасёт Кристину. О жизни с Изабель. О своей жизни. Он не замечает, как за полупрозрачной, запотевшей и покрытой каплями стенкой душевой кабинки появляется длинная чёрная тень.
Она приближается и только, когда она подходит вплотную, Эмерик вздрагивает, но прежде чем он начинает кричать, тень произносит: – Я бы зашла к тебе, но грим не хочу портить. Эмерик облегчённо смеётся. Это Изабель.
Когда он выходит из душа – девушки уже нет.
Свет полосками вырывается наружу через ножевые раны.
Изабель сидит на кровати. Она старается дышать ртом. Запах смерти ещё долго не покинет эти стены. Но девушка не жалуется. Она всё понимает. Эмерик надевает чистую одежду. Только рубашку он берёт с красными крапинками крови Ларри (по совету Изабель). Эмерик застёгивает пуговицы на заляпанных кровью рукавах. Он ищет кусачки в сумке, в комнате, везде, но не находит. Он замечает ещё пропажи. В их числе Белая книга, остатки кукольных глазок и несколько кошачьих лапок из коробки с игрушками. Больше всего Эмерика беспокоят кусачки. Он так привык к инструменту, что потеря оружия ощущается, как утрата конечности. К тому же, он опасается, что с кусачками сверхъестественная дьявольская сила Рошель только увеличится. Ведь это инструмент, даровавший новой Рошель жизнь. Инструмент, способствовавший добыче первых и самых главных ингредиентов для проведения ритуала – частичек настоящей Рошель.
Внезапно,  Изабель прижимает Эмерика к стене и целует.
– Не шевелись, – говорит она и достаёт из маленькой чёрно–белой сумочки чёрный косметический карандаш и белую пудру. Она рисует глубокие тени вокруг глаз Эмерика и делает щёки парня бледными. Финальный штрих – она рисует несколько кривых чёрных трещин, напоминающих больные вены, на бледном лице.
– Ты должен соответствовать тематике вечеринки, иначе тебя не впустят, – объясняет Изабель очевидные вещи.
– Я понял, – говорит Эмерик: – Теперь мы можем идти?
– Подожди, есть ещё кое–что.
– Что?
– Эта девочка – Лера. Она ещё здесь?
– Думаю, да.
– Можно я взгляну на неё?
– Что? Но зачем?
– Я ни разу не видела мёртвого человека «вживую». Если ты понимаешь, о чём я. Мне хотелось бы заглянуть ей в глаза. Думаю, я увидела бы там ответы. Наверное, они отражают обратную сторону жизни и показывают, что будет после…
– Нет!
– Ну, пожалуйста.
– Нет. Во–первых – мы и так потеряли много времени. А во–вторых – в глазах мертвецов нет ответов. Я смотрел. Я искал, но там лишь пустота и безразличие, мёртвый блеск и новые вопросы.
Изабель выглядит недовольной, но не спорит. Эмерик надевает чёрную куртку с капюшоном. Они выдвигаются. Когда парочка проходит мимо двери в спальню родителей, Эмерик замечает жадный взгляд Изабель, но ничего не говорит. Он запирает дверь. Он забывает, что звонка от отца так и не было. Он не знает, что мамы уже нет в живых.
Они спускаются вниз по лестнице. Дверь в квартиру Тома опечатана полицией. Ещё до того, как выйти за дверь подъезда, Эмерик слышит снаружи женский плач и обменивается с Изабель вопросительными взглядами.
Свежий воздух придаёт Эмерику новые силы. Огни поблёскивают как–то особенно приветливо. Вечерний шум города заставляет сердце радостно биться в такт. Сразу же Эмерик узнаёт источник плача. Это женщина–стрекоза, в несуразной одежде – мама Леры. Она рыдает, сидя на лавке. Эмерик и Изабель проходят мимо, не сказав ни слова. Изабель вопросительно смотрит на Эмерика, а тот кивает.
Они направляются на остановку.
– Я знала, знала, – смеётся Изабель: – Знала, что есть неведомые области существования, недоступные человеческим чувствам и невидимые в повседневной жизни. Ты вернул сестру из другого мира – это так интересно. Большинство сказало бы, что это невозможно – вернуть человека в куклу.
Эмерик слушает молча. Он не упоминает, сколько жизней было угроблено ради возвращения существа, лишь отдалённо напоминающего Рошель. Вместо этого, он вспоминает размышления человека–голубя и говорит: – Если кто–то говорит, что что–то невозможно, то он лжёт. Чтобы объективно доказать, что что–то невозможно надо побывать одновременно в каждой точке всех миров и во все времена, а это невозможно. Поэтому я тоже вру. И вообще любое слово – это уже заведомая ложь. Слово лишь указатель, ключ к мысленным образам, которые формируют представление. Если для человека нечто не имеет словесного обозначения, то оно не существует. Но это не значит, что оно не существует для мира. Слова, как назойливые верёвки с крюками, разрывают ум в разные стороны и мешают осознать цельную картину всего, если она вообще существует. Опираться на слова всё равно, что строить лестницу на Луну из игральных карт, которые может и не карты вовсе или их вообще нет.
Изабель внимательно слушает, а потом произносит: – Да ты не просто сумасшедший, так ещё и умный. Эмерик вновь вспоминает мысли человека–голубя и говорит: – Я считаю, что умных людей нет. А ум – понятие субъективное. Что такое ум? Способность решать логические задачи? Умение жить счастливо? Способность творить? Или умение зарабатывать деньги? Для всего этого необходим ум, но как оценить величину ума в совершенно разных областях? Математик может с лёгкостью решать уравнения, но не знать нот, а композитор может сочинять симфонии, но не знать простейших математических формул. Однако это не значит, что кто–то из них умный, а кто–то глупый. Люди разные и пути их развития тоже разные. Человек считает умным другого человека, если тот преуспел в сфере, интересующей первого. Люди, называющие себя умными, а других глупыми, считают свой путь развития единственно правильным и поэтому наиболее важным. Из–за этого люди, сторонящиеся принятых популярных путей развития, чувствуют себя никчёмными и одинокими. Но это не так. Каждый путь одинаково важен, даже если им идёт лишь один человек.
Обморожение и радость, когда приходит конец.
Изабель задумывается. А тем временем в облаке голубоватого света подъезжает трамвай. Парочка заходит внутрь.
– Например, для меня ум характеризуется наибольшим числом точек зрения, с помощью которых человек может рассматривать одну и ту же ситуацию, – продолжает Эмерик: – Но я уверен, многие поспорили бы со мной.
Изабель задумчиво хмурится и произносит: – В твоих словах есть смысл. Я думаю, что если у человека просто нет таких чувств, чтобы увидеть мир таким, какой он есть на самом деле. И это барьер, через который не переступить, ведь даже сами мои размышления основаны на нём. Неужели нам не вырваться за пределы своих чувств. Как насекомое живёт в своём мире и не знает таких человеческих понятий, как искусство, музыка, желания, страсть, любовь и ненависть, так и мы заперты в мире, который нельзя переступить с помощью данных нам чувств. Неужели высший смысл и цельная картина нашего и других миров так и останется для нас недостижимой тайной? Иногда мне кажется, что я знаю ответ. Это происходит, когда я сижу на улице в ночной тишине, наблюдая за безмолвным существованием окружающего мира. Я погружаюсь в это, тону. И вдруг какой–то одинокий отдалённый звук наполняет всё вокруг очевидным пониманием и смыслом. Это прекрасное чувство, вызывающее внутреннюю дрожь и мурашки. Оно похоже на слияние всех чувств и одновременно не является ими, а представляет собой нечто совершенно иное.
Эмерик ещё раз вспоминает слова человека–голубя и говорит:            – Уууу… Ууу… Уу… Ууууу…
Изабель ничего не понимает, а Эмерик смеётся. Они держатся за руки, но молчат, погружённые каждый в собственные размышления. А за окнами проносятся дома, люди, машины и пелена вечерних сумерек.
Только сейчас Эмерик понимает, что не представляет, как именно собирается останавливать Рошель. И что вся эта затея больше напоминает самоубийство.
Позволь мне открыть дверь, что ты прячешь в своих снах.


48–ДАР

ЭПДД (Энгельгартский пансионат для душевнобольных) мрачной массивной громадиной закрывает тёмно–лиловое звёздное небо.
Пациент палаты №535 – тощий мужчина с седеющими волосами неопределённого возраста, со всё нарастающим ужасом ждёт, когда погасят свет. Он подходит к окну. За непробиваемым стеклом виднеются вертикальные прутья решётки. По частям сооружения стекают тоненькие струйки воды. Пока пациент видит лишь отражение перепуганного лица над белой пижамой. Но он точно знает, что стоит свету погаснуть, как таинственные просторы за окном и гнетущая темнота палаты набросятся на больное воображение, как голодные псы на кусок гнилого мяса. Он пытается наслаждаться последними мгновениями безопасности, но близость неведомого ужаса лишает последних сил и отнимает остатки рассудка.
Пациент страдает психическими расстройствами, которые врачи классифицируют как – онейроидную манию. Однако пациент абсолютно уверен, что врачи заблуждаются. Это не болезнь, а дар.
Необъяснимый, тяжёлый, жуткий, но дар. Он позволяет видеть, что другие не могут. Иные кошмарные грани мира и невообразимых существ, которые населяют эти туманные перспективы. Именно поэтому пациенту шесть лет назад пришлось убить жену и дочь.
Они уехали отдыхать в какую–то экзотическую страну, название которой он благополучно забыл. В то время, одинокими бессонными ночами в сознание пациента начал неумолимо проникать дар видеть другие грани мира. Сначала это были блики неземных цветов, расцветающие в темноте на стенах и потолке. Со временем яркие пульсирующие пятна соединились в жуткие подобия окон, за которыми копошилось нечто настолько мерзкое, что нынешний пациент начинал неистово кричать и с силой пытался заткнуть глаза руками. Но даже тогда он не мог избавиться от кошмарных звуков сопения, копошения и бульканья, издаваемых неведомыми существами.
Голая женщина с рогами.
С каждым днём проклятый дар становился сильнее. Пациент начал замечать, что многие люди буквально облеплены жуткими тварями, а некоторые, без преувеличения, являются ими. Из туристической поездки вернулись жена и дочь, а худшие опасения пациента подтвердились. Две самые родные женщины оказались осклизлыми существами с зеленоватыми бугристыми грибовидными головами, покрытыми множеством воронкообразных ртов, постоянно с хрипов всасывающих воздух. Неказистые тела существ сплошь усеивали маленькие отростки, по всей видимости, выполняющие функции осязания и обоняния одновременно. На существах совершенно нелепо и даже отвратительно смотрелась человеческая одежда. Общаться с ними у пациента не было никакого желания. Однако, он делал это иногда, когда существа более менее обретали форму прежних жены и дочери. Но он постоянно помнил, что они лишь притворяются людьми и не шёл на близкий контакт. Поведение пациента очень расстраивало существ. Они часто рыдали и просили пациента обратиться к врачу, но тот был глух к мольбам.
Всё закончилось, когда за очередным обедом пациент увидел, как тварь, притворяющаяся дочерью, поглощала человеческую пищу с помощью чудовищной грибообразной головы и ртов воронок. Узрев кошмарный акт питания, пациент решил, что должен оказать миру неоценимую услугу.
Маленькому существу он воткнул вилку в горло и провернул (кровь твари, как ни странно очень напоминала человеческую). Существо побольше он задушил кухонным полотенцем.
Полиция и врачи долго спорили, кому достанется пациент. Но в итоге он оказался здесь – в ЭПДД. Врачи постоянно водят пациента на странные, болезненные, исследовательские процедуры и задают неоднозначные вопросы.
– Наивные глупцы! – думает пациент: – Им никогда не узнать правды. А если они её узнают, то будут тщательно скрывать, иначе окажутся, в лучшем случае – на моём месте.
Пациент разглядывает в отражении необычно большие и тёмные глаза.
– Интересно, – думает он: – А она была этим существом, когда я на ней женился? А дочь родилась такой? Или они стали такими после поездки? А если бы у меня не проявился дар, я так бы и жил с ними? Спал в одной кровати, целовался, обнимался?
Размышления пациента грубо прерываются. Во всех палатах ЭПДД одновременно гаснет свет.
Он не придёт.
Неистовый крик ужаса рвётся изо рта пациента, но тот с трудом сдерживается. Он знает, что вопль вызовет в палату грубых плохо пахнущих санитаров и медсестру с бледным безразличным лицом, под которым лишь пациент способен разглядеть копошащихся жукоподобных существ. Санитары применят силу. Будет больно, но это не так страшно как то, что за этим последует. Холодная игла болезненно проникнет под кожу. Тогда–то сознание начнёт заволакивать тяжёлая пелена апатии. Конечности задёргаются, словно чужие, а после способность двигаться и ощущать пропадёт вовсе. И пациент останется один на один с тёмнотой.
Это недопустимо.
Некоторое время пациент сидит на полу, прислонившись спиной к  койке. Он с силой зажмуривается и прикусывает кулак. Это может длиться до утра, но, внезапно, уши пациента против воли улавливают жуткие отдалённые завывания, доносящиеся снаружи. На секунду любопытство пересиливает страх. Пациент подходит к окну.
Сердце пациента на миг замирает от великолепной безбрежности ночного неба и просторов, раскинувшихся за окном. Далеко за чёрными высокими кольями забора ЭПДД, на опушке тёмного таинственного леса виднеется готический силуэт заброшенного монастыря. Он освещён серебристым сиянием луны. Она висит выше и правее подобно одинокому фонарю.
Монастырь кажется абсолютно безжизненным, но пациент знает, что это не так. Сущность твари, видимая лишь пациенту, прорезая стены, выходит за пределы здания. Ни окно, ни решётка, ни приличное расстояние не мешают пациенту рассмотреть составляющие сущности. Жуткое открытие заставляет тело пациента конвульсировать в приступе неистовой дрожи, а горло разрывается криком, который уже невозможно сдержать.
Окружённая ореолом потусторонних огней сущность не имеет определённой формы. Это ураган, хаос, состоящий из переломанных, кровоточащих и кричащих тел людей и котов. Они оплетены побегами какого–то неизвестного пациенту (но от этого не менее кошмарного) растения. Неизменной остаётся лишь вершина сущности. Там – на коктейле из тел, как на троне, сидит маленькая девочка.
Санитары врываются в палату №535 и оттаскивают пациента от окна. Прижатый к полу, он всё же продолжает кричать и биться.
А ты умеешь читать между строк.
– В ней десятки… Десятки людей… – вопит пациент: – Люди и кошки! Люди и коты! Она забрала их… Она забрала всех… Их жизни… Их души! Нет… Нет! Вы не понимаете!
Пациент чувствует боль и холод иглы.
– Тихо! Тихо! – кричит медсестра, прямо на ухо: – Успокойся!
Пациент видит, как под бледным лицом женщины копошатся жукоподобные твари. Они размножаются.
Он кричит сильней, пока транквилизатор не начинает действовать. Пускающего слюни и молчаливого человека кладут на койку. И слова пациента уже никого не волнуют.
Я тебя слышу.


49–МОНАСТЫРЬ БУДУЩИХ ТРУПОВ

Через разбитую в нескольких местах разноцветную мозаику витражного окна монастыря Рошель видит, как гаснут большинство огней ЭПДД. Она стоит у окна ещё несколько минут и уходит вглубь просторного зала. Она идёт среди как зря расставленных деревянных скамеек. Они до отказа заполнены тёмными неподвижными силуэтами людей.
Можно подумать, что они мертвы. Но на самом деле они спят. Здесь в основном молодые парни, девушки и люди среднего возраста. Ночные гуляки, пойманные поодиночке и группами парализующим взглядом зелёных глаз Рошель. С помощью сверхъестественной силы она держит несчастных в состоянии близком к коме.
Запас друзей на будущее. Они, как дрова в поленнице, которые лежат лишь для того, чтобы однажды стать топливом для печи. Единственное, что у них есть – это сон. Единственное, что их ждёт – это смерть. Ставки сделаны, победителя нет.
На спинках скамеек, на полу, на ступенях, на подоконниках – повсюду стоят толстые бледно–жёлтые свечи, покрытые застывшими каплями воска. Но ни одна не горит. Мерцающего голубого света Луны, проникающего через витражи, вполне достаточно Рошель.
На алтаре стоит картонная коробка, где остатки игрушек покоятся под толстым слоем кошачьих лапок и кукольных глазок. Рядом с коробкой лежат окровавленные кусачки с белыми ручками и Белая книга. Справа от алтаря в полутораметровую кучу свалены «использованные» друзья. Переломанные конечности, торчащие из кучи, придают сооружению вид гротескного дерева. Раскрытые рты и пустые глаза.
К алтарю приставлено старое треснувшее зеркало с причудливой чёрной рамой. Рошель нашла зеркало на свалке неподалёку. Вглядываясь в отражение, Рошель поправляет серёжки.
Мамин подарок. Она готовится к вечеринке. Она выливает на голову и тело духи, принесённые из дома, флакон за флаконом. Она старается перебить тошнотворный запах разлагающихся лапок и человеческих останков, исходящий изнутри тела куклы. Сегодня она не будет надевать куртку с капюшоном. Сегодня она не будет прятаться. В эту вторую праздничную ночь, когда люди одеваются в мертвецов и монстров, она спокойно сольётся с толпой. Сегодня она наденет только самые лучшие подарки.
Поправляя чёрные кожаные перчатки и красную шапку, Рошель размышляет о цене возвращения из другого мира. За всё приходится платить. Эмерик этого не знает, но какое–то время Рошель находит друзей не только для себя. Она добывает приятелей для сил и существ, которые позволяют девочке существовать на грани миров. Она платит кровавую дань за неестественную жизнь.
А существам всегда мало.
Когда Рошель даёт им одного друга – они просят двух, когда десять – сотню. Рошель понимает, что подобное бессмертие гораздо хуже смерти. Лучше кануть в небытие, пойти дальше из мира в мир, чем быть рабом вечно недовольных, вечно голодных и злых тварей. Единственный способ надолго избавиться от необходимости добывать друзей – вырвать сердце из груди Кристины и провести соответствующий ритуал. Можно конечно взять сердце другой девочки, но Рошель ощущает, что только с сердцем Кристины она обретёт истинную силу. Они похожи. И мерзкие существа постоянно напоминают Рошель об этом. Они также напоминают, что никто кроме Эмерика не должен знать, что она жива, если она конечно не хочет добывать для существ гораздо большее количество друзей и заниматься по–настоящему скверными делами.
Эмерик может знать о существовании Рошель, ведь именно он провёл ритуал. Она может убить всех, но этого будет мало. Поэтому Рошель согласна с этими правилами. Она сама не хочет, чтобы люди знали, что она воскресла ещё потому, что они, узрев неведомое, испугаются и как обычно попытаются это уничтожить. Именно по этим причинам сегодняшняя ночь, как нельзя лучше подходит Рошель для осуществления задуманного.
Скрипучие голоса, напоминающие звуки карканья ворон и разрываемого металла, нашёптывают Рошель, что она должна торопиться.
Только вы можете это прочитать. Остальные не видят.
– Я существую, но я потеряла то, почему ценила жизнь, – размышляет Рошель: – Я потеряла такие важные мелочи, как настоящие чувства, свободу и ответственность. Я не хочу вечно жить в одиночестве, прислуживая этим мерзким тварям! Если мне не удастся выполнить задуманное – я постараюсь расторгнуть контракт. Если это ещё возможно.
Рошель берёт кусачки.
Она поднимает лицо к расписанному потолку и разводит руки в стороны. Через мгновение кукла в развевающемся лиловом платье вылетает в ночь через огромную дыру в витражном стекле.
Этой секунды не избежать.


50–ПИСТОЛЕТ СПЯЩЕГО

– Ты не врёшь? Не врёшь? – смеясь, спрашивает Кристина.
– Конечно, нет, – уверяет Рэнди: – Ты будешь там самой красивой.
На Кристине воздушное переливающееся всеми цветами радуги пышное платье. Красивые крылья бабочки сверкают за спиной девочки. В руке золотистая волшебная палочка с муляжом человеческого пальца на конце. Лицо расписано яркими красками. На щеках две маленькие серебристые звёздочки. Они напоминают Рэнди о нонаграмме на груди куклы этого психа–убийцы Эмерика. Парня вдруг пробирает неприятная дрожь. Он в чёрном классическом костюме. Нарочитая потёртость и грязь придаёт одеянию загробный вид. На лице изображена трупная бледность, а во рту вставные клыки.
Они дома собираются на школьную вечеринку. Кристина со смехом кружится в платье перед зеркалом. Прямо как Рошель в заброшенном монастыре в компании мертвецов и коматозников.
Рэнди слышит, как мама моет посуду на кухне.
– Тебе помочь, мам? – кричит он, а мама отвечает: – Не надо, собирайтесь лучше быстрей, а то опоздаете, и тогда сам будешь успокаивать сестру.
– Как хочешь, – кричит Рэнди. Он не испытывает никакого желания помогать матери. Он лишь хочет убедиться, что та находится на кухне.
– Ну что, пойдём? – бодро говорит Кристина.
– Подожди немного, я в туалет зайду, – отвечает Рэнди.
– Быстрее, – надувает губки девочка.
Рэнди идёт не в туалет. Он направляется в спальню родителей. Он вспоминает, как Эмерик бросался на артистов в торговом центре. Он вспоминает куклу Рошель. Стеклянные глаза. Кривой рот, набитый таблетками. Он вспоминает странную Белую книгу, жуткую иллюстрацию и недвусмысленную надпись – КРИСТИНА.
– Он спас меня, тогда в переулке, а я спас его, доставив домой из подворотни возле торгового центра, – размышляет Рэнди: – Он должен догадаться, что я знаю, кто он такой, что я знаю всё о Рошель. Он должен понимать, что он в безвыходном положении. Он должен скрываться. Бежать, куда глаза глядят. Полиция найдёт его. Но они должны сделать это сами, без моей помощи. Они не должны знать, что я покрывал убийцу. Что я был в какой–то степени благодарен ему. Я проявил малодушие, я испугался. Но это не важно. Он уже в бегах. Он должен там быть. Он должен оставить планы по поводу Кристины, ведь я помог ему. Но он же псих… Так спокойно… Я подготовлюсь… он не придёт на вечеринку… Не посмеет… Это слишком рискованно. Там будет много людей. А что если ему уже всё равно? Что тогда?
Рэнди вспоминает жуткие истории отца. Люди способны на всё. Нельзя полагаться на туманные предположения.
– Но и выдавать без крайней необходимости свою косвенную причастность к убийствам без крайней необходимости я тоже не буду, – решает Рэнди: – Я подготовлюсь.
Рэнди осторожно открывает дверь в спальню родителей, пытаясь отделаться от назойливой страшной мысли: – Все жертвы Эмерика с момента, как я узнал, что он убийца, лежат и на моей совести.
– Да я ненавижу себя за то, что я не смог себя спасти, – продолжает размышлять Рэнди: – И за то, что не сдал его сразу, но это не значит, что я буду ломать себе жизнь. А ещё, это не значит, что я буду прятаться дома и не отпускать Кристину погулять. Это мои ошибки, и я разберусь с ними сам.
В глубине души Рэнди понимает, что была ещё одна причина, кроме благодарности и чувства собственной никчёмности, чтобы не сдавать Эмерика.
– Я боялся, – признаётся Рэнди: – А теперь я хочу всё исправить, но боюсь только сильнее. Потому что не сделал необходимое вовремя. Я не буду его сдавать, но и Кристину без защиты не оставлю.
Вы нормальны. Я это пишу для вас.
Рэнди в спальне родителей. На кровати темнеет силуэт отца. Комната освещается лишь мерцающими, синеватыми вспышками широкоэкранного телевизора, висящего под потолком. В комнате отчётливо чувствуется запах алкоголя. Рядом с кроватью на маленьком деревянном столике стоит практически пустая бутылка виски. Янтарные капельки на дне одинокой рюмки. Поломанные плитки шоколада чернеют в фольге.
– Папа, – тихо зовёт Рэнди, но отец не отвечает. Волосатая грудь поднимается и опускается. Из горла доносится глухое ворчание храпа. Он спит.
Сегодня у отца выходной. А по выходным он часто прикладывается к бутылке. Рэнди не винит отца за это. Папа никогда и пальцем не притрагивается к членам семьи, находясь в пьяном и трезвом состоянии. Он никогда не устраивает сумасшедших пьяных выходок. Он будто стыдится пагубной привычки. В такие моменты, он тихо уходит в спальню и прячется наедине с внутренними демонами. Кристина и Рэнди обычно не видят отца пьяным. А если это и происходит, тот с выражением истинного раскаяния на лице очень долго извиняется. Хотя никто и не обижается. Все всё понимают. Разумеется, алкоголь не выход. Но это – временная анестезия, стирающая из памяти отца чудовищные тёмные стороны людей, несущих бессмысленное насилие, последствие которого он наблюдает на работе каждый день.
Рэнди обходит кровать, приближается к шкафу. Он осторожно открывает дверцу. Она предательски скрипит. Рэнди прислушивается. Только храп и монотонное бормотание телевизора. Среди рубашек и пиджаков Рэнди находит рабочую форму на вешалке. Но не она нужна парню. Рука скользит внутрь, пока не натыкается на грубую кожу кобуры. Рэнди извлекает папин пистолет. Он несколько раз щёлкает предохранитель, проверяет наличие патронов. Он вспоминает, как они с отцом ходили на стрельбище. Стрелять оказалось гораздо труднее, чем показывают в фильмах. Но Рэнди неплохо справлялся для новичка.
– Рэнди, Рэнди, сынок, – отрывистый шёпот отца. Рэнди замирает. Оборачиваясь, он судорожно старается придумать оправдания. Он вспоминает, как отец говорил, что не простит, если он возьмёт пистолет без разрешения. Потому что этим он подвергнет опасности не только себя, но и всех вокруг.
Рэнди ожидает увидеть блестящие от алкоголя красные, удивлённые глаза отца. Но они закрыты. Отец спит и разговаривает во сне.
У Рэнди кружится голова от облегчения. Он ещё раз проверяет предохранитель и кладёт пистолет во внутренний карман пиджака. Тот сильно оттягивается. Пистолет тяжёлый. Рэнди надеется, что никто не обратит внимания на нечто, выпирающее из–под пиджака, а если обратит, то примет это за часть образа.
Рэнди осторожно движется к двери. Сердце тяжёлым молотом колотит в груди. Он очень нервничает. Он боится, что даже если Эмерика полиция поймает самостоятельно, тот расскажет, что Рэнди всё знал. И что тогда будет? Рэнди не знает. И эта неизвестность пугает больше всего. Он воображает, как попадает в тюрьму. Родные и друзья с презрением отвернутся. И всё из–за того, что Рэнди однажды испугался поступить правильно. Это гнетёт.
Парень тихонько прикрывает дверь. Он думает, что не может знать, как всё сложится. Но он может защитить Кристину, не подставив себя. Для этого и нужен пистолет. Рэнди не собирается ни в кого стрелять.
– Если я увижу Эмерика, я попытаюсь с ним поговорить, попытаюсь напугать, – размышляет он: – Скажу, что вызову полицию. А если он не послушается, то припугну пистолетом. А если и это не поможет, и он будет представлять опасность для Кристины и ещё кого–то, тогда я на самом деле вызову полицию. Нельзя подвергать опасности других, придётся рискнуть собственным благополучием.
Рэнди обнаруживает в кармане пакетик с таблеткой, что он забрал у Эмерика. Он нервничает и думает, что если волнение усилится, то он забросит таблетку под язык. От одной ничего не будет. Он уже пробовал такие. Мысли обретут подвижность и уверенность, сомнения исчезнут, а тело станет бодрым и энергичным. На роковое мгновение он забывает, что от подобных наркотиков умер Ларри.
К сожалению, Рэнди не знает, что это не та таблетка, которую он уже принимал.
Ради вас я рву свою душу на слова.
– Мам, тебе точно помощь не нужна? – кричит Рэнди.
– Ещё один вопрос, и вы оба останетесь дома.
– Всё, всё, – смеётся Рэнди, который так же далёк от весёлости, как похороны ребёнка.
– Мама на кухне, – думает он: – Это хорошо.
Рэнди вдыхает запах квартиры, знакомый с детства. Так пахнет дом. Так пахнет покой, радость и защищённость. Откуда неприятное, холодное и скользкое чувство расставания внутри? Почему он так фатально уверен, что вдыхает запах дома в последний раз?
– Ну, мы пойдём или нет? – ноет Кристина.
– Уже идём, – улыбается Рэнди одними губами.
Злая фея Кристина и вампир Рэнди выходят в подъезд.
– Мне кажется, что всё будет здорово. И на вечеринке случится что–то удивительное и невероятное, – радостно говорит Кристина. Рэнди тоже это чувствует.
Вот только радость это чувство не вызывает.





51–ПРАЗДНИК УЖАСОВ

Светофоры возле школы №76 тревожно моргают, предвещая нечто страшное. Так сердце человека отбивает аритмию, когда тот бежит от убийцы. Сигналы автомобилей напоминают крики несчастных, которым заживо отрывают конечности.
Лети, как мышь, когда улыбается Луна.
В Энгельгарте вечер, но на небе уже вовсю свирепствует ночь. Тьма позволяет огням города и звёздам слиться в один прекрасный будоражащий поток. На улицах слышится смех. Прогуливаются наряженные в праздничные костюмы компании.
Полное название праздника – Энтсетзен Деабинихь. Однако, из–за трудоёмкого произношения люди обычно прибегают к различным сокращениям. Праздник отмечается в конце осени и не носит религиозный характер. Событие празднуется два дня и две ночи подряд. Принято считать, что в первые день и ночь неведомые силы зла врываются в души людей, заставляя их одеваться в костюмы чудовищ, монстров и убийц.
Тогда люди устраивают розыгрыши. Иногда – довольно жестокие. Единственная цель которых – напугать друг друга как можно сильнее. Считается, что весь второй день силы тьмы всё ещё управляют людьми. Поэтому празднующие вновь облачаются в костюмы. Кульминация происходит в ночь вторых суток. Празднующие собираются в большие компании, и ровно в полночь силы зла покидают бренные тела. Люди стряхивают с себя оцепенение одержимости, радостно приветствуют друг друга. Принято дарить подарок человеку, которого ты напугал в течение первых суток. Так приносятся извинения за действия неведомых тёмных сил, чьему влиянию человек поддался. Остаток ночи люди всё ещё в костюмах развлекаются, как могут.
Несмотря на видимую мрачность, праздник обычно проходит очень весело. Розыгрыш носят чисто символический характер. Никто конечно не застрахован от сумасшедших фанатиков, воспринимающих праздник слишком серьёзно. Всё–таки люди умирают во время розыгрышей на Энтсетзен Деабинихь крайне редко. Зато, подарки дарят щедрые и чаще связанные с темой ужасов, но не обязательно. Никто не знает откуда взялся этот праздник. Некоторые верят, что он действительно послан тёмными силами.
Наиболее популярен праздник среди молодёжи, но обязательных возрастных ограничений нет. Энтсетзен Деабинихь позволяет людям творчески мыслить, придумывая розыгрыши, и побыть пару дней любимым персонажем жанра ужасов, одевая костюм, который может быть любым, как классическим так и нет. Некоторые сами создают новые образы.
Порой забавно наблюдать, как наряды отражают скрытые желания людей. Девушки одеваются в сверхсексуальных дьяволиц, а парни в бессмертных циничных убийц.
Иногда хочется, чтобы костюм был просто костюмом. Но глядя на наряды некоторых, кажется, что человек – это бездна тьмы и света, надевающая мясной костюмчик.


52–МОНСТРЫ В ШКОЛЕ

Эмерик и Изабель стоят возле красного забора. Тёмный массив школы давит сверху и напоминает скорее заброшенную психиатрическую лечебницу, где в самых дальних углах всё ещё бродят умалишённые и кричат от ужаса и ненависти. Что, в принципе, соответствует атмосфере праздника.
Почти все окна украшены приклеенными изнутри к стеклу бумажками. Это молочно–белые лица, разноцветные глаза, открывающиеся в неожиданных местах, лишённые жалости, нежности и всяких человеческих чувств. Рты с гнилыми и окровавленными зубами и беззубые заплесневевшие воронки, больше напоминающие след ноги в трясине болота. Перепончатые крылья, крылья с перьями, напоминающие изогнутые кости, а ещё крылья, похожие на листья деревьев. Прямые рога – пики. Шерсть – чёрный огонь. Щупальца – инопланетные черви. Порождения безумной фантазии школьников взирают из мрака окон. Они ужасны. Они парадоксальны. И всё же, когда вглядываешься в эти гротескные силуэты, возникает суицидальное, но от этого не менее привлекательное желание войти в пустынное здание, побродить по тёмным одиноким коридорам, прислушиваясь к малейшим шорохам и скрипам, от которых замирает сердце, и проникнуть в тайны неведомого.
Он больше так не будет.
Изабель и Эмерик обмениваются молчаливыми взглядами и входят в школьные ворота.
Они замечают, что в окнах столовой на первом этаже в темноте мелькают разноцветные огни, и приглушённо слышна музыка, как из подвала. Рядом со зданием, как обычно, стоят и перемещаются группки школьников. Только теперь они не просто ученики, а лохматые, осклизлые, вывернутые, бледные, клыкастые твари.
Красные огоньки сигарет вспыхивают и гаснут тут и там. Синий дым серым облаком плавает над головами и взмывает в небо. Возбуждённый гул голосов, взрывы хлопушек и смех. Монстры передают друг другу неприметные бутылки, которые судя по запаху, содержат нечто покрепче, чем сок. Некоторые из специальных праздничных разбрызгивателей поливают окружающих искусственной кровью, усиливая всеобщее веселье и вызывая недовольные возгласы от особенно брезгливых чудовищ.
Никто не подозревает, что скоро прольётся настоящая кровь.
Эмерик пытается разглядеть в толпе Рэнди или Кристину, чтобы предупредить ребят о возможной опасности. Но тщетно. Это всё равно, что искать определённые несколько капель в океане.
Не теряя надежды на успех, Эмерик размышляет о прошедшей жизни. Она представляется парню неоднозначными вспышками кадров воспоминаний, которые происходили с ним или с кем–то другим, а может всё это лишь снилось когда–то или грезилось наяву. Чувства, нарисованные многоликими пальцами на стекле души парня, стираются и тускнеют, как высыхает запотевшее стекло. Но рисунки и слова чувств никогда не исчезают со стекла полностью. Нужен лишь человек, которого ты допустишь достаточно близко, чтобы он сделал позабытые слова, изображения и чувства отчётливо видимыми, подышав на стекло.
Круг замыкается. Всё возвращается.
Эмерик смотрит на взволнованное лицо Изабель и берёт девушку за руку. Изабель улыбается. Нужен только один человек, чтобы вернуть боль и радость. Нужен только один человек, чтобы понять, что всё было не напрасно.
Несмотря на позднюю осень, наряды девушек монстров поражают откровенностью. Кожа и латекс, глубокие декольте (у тех красавиц, у кого уже появилась грудь), обнажённые ноги и всё остальное, что едва умещается в рамках приличия (как бока некоторых девушек в узких штанах), которые у каждой разные и обратно–пропорциональны длине юбки.
Изабель бросает на Эмерика полушутливые подозрительные взгляды, но по всей видимости, полуголые девушки сейчас находятся в самом конце списка интересов парня.
– Не видишь их? – спрашивает она.
– Нет.
– Я тоже. Давай разделимся и…
– Нет.
– Но почему?
– Чтобы ни случилось, мы не будем разделяться, – нервно бросает Эмерик и останавливается. Немного успокоившись, он добавляет: – Если мы разделимся, я всё равно никого не найду, потому что буду постоянно думать всё ли с тобой в порядке. Эмерик вспоминает, как Рошель спрашивала красивей ли она, чем Изабель.
– Если она и сделает кого–то сегодня своим другом, то пусть это будет Кристина или Рэнди, но не ты, – думает он.
Изабель долго недовольно смотрит на Эмерика. Наконец, губы девушки трогает улыбка. Она нежно целует парня в щёку и произносит:    – Ты прав. Я тоже буду думать только о тебе.
Вдруг минута любовной идиллии жестоко обрывается всеобщим испуганным вздохом. Взгляды собравшихся обращаются вверх. Несколько маленьких девочек начинают хныкать. Больше смех не слышен, только испуганный ропот и приглушённая музыка, которая теперь кажется далёкой, чужой и ненастоящей.
Изабель и Эмерик переглядываются. В головах обоих одновременно мелькает одна и та же жуткая мысль: – Кто–то собирается прыгать с крыши.
Это не просто шорох.


53–РАЗМАЗАННОЕ МЯСО

На секунду, Эмерик воображает, что увидит Рошель, стоящую на крыше. Зелёные глаза будут победно гореть, а бледные пальцы будут сжимать волосы с голов, оторванных у друзей. Но Рошель там нет. Лишь маленький мальчик в странном фиолетовом костюме инопланетянина и совершенно неуместной широкополой красной шляпе.
– Эй, Джампер! Ты что там делаешь? – раздаётся взволнованный голос из толпы. Это парень с десятками глаз, нарисованных на лице. Эмерик думает, что снова испытывает приступ галлюцинаций, но вскоре понимает, что это не так. У парня с неестественным количеством глаз из живота торчит дополнительная пара искусственных (по мнению Эмерика) рук.
– Братишка, не будь дураком! Решил меня разыграть? Ничего не получится, – говорит четырёхрукий. Он пытается улыбаться, но улыбка натягивается и рвётся, как леска, за которую пытаются вытащить труп кита.
– Нет Рик, это не розыгрыш, – взвизгивает фиолетовый инопланетянин. Он раскачивается на краю и едва удерживает красную шляпу от сильного порыва ветра.
Нарисованные глаза уже не могут скрыть, как лицо Рика приобретает молочный оттенок.
Эмерик прикидывает, что пролетев несколько этажей, Джампер скорее всего выживет, но возможно станет инвалидом.
– Хотя, у него есть и все шансы умереть, в случае неудачного падения, – размышляет Эмерик.
Джампер вновь шатается на краю. Изабель машинально хватает Эмерика за руку. Он отвечает молчаливым удивлением, но она, не мигая, смотрит вверх, и парень следует примеру девушки. Почему–то Эмерику кажется, что волнение Изабель вызвано не переживаниями за жизнь Джампера. Напротив, она безумно боится, что он так и останется стоять на крыше. Она боится, что не услышит предсмертный крик. Боится, что не увидит, как осмысленность покидает глаза мальчика. Эмерик вспоминает, как Изабель рвалась посмотреть на труп Леры. Парня передёргивает липкий холод.
– Возможно, надо умереть, а потом умереть внутри смерти ещё несколько раз, чтобы докопаться до дна, до сути, – вспоминает он слова человека–голубя. Сейчас эта фраза не кажется такой глупой.
– Помнишь, я получил плохую оценку по математике, – возобновляет писк Джампер: – Мама тогда сказала, что ей такой сын не нужен.
Рик отчаянно вытаращивает глаза. Он оглядывается в поисках поддержки, но ребята из толпы молчат и отводят глаза.
– Она не это имела ввиду. Она не хочет твоей смерти, никто не хочет. Она просто… Просто… – кричит Рик, словно извиняясь.
– Не важно. Уже не важно, – вскрикивает Джампер: – Для меня уже всё кончено.
– Ты не сделаешь этого! Не сделаешь! – взрывается Рик, но Джампер не отвечает. Он отходит от края так, что даже красной шляпы не видно.
Лишь одно мгновение кажется, что всё страшное уже позади. Но вдруг на крыше возникает движение. И в следующую секунду маленькое тельце в фиолетовом костюме и красной шляпе летит вниз, будто падает со звёздного неба. А монстры из темноты окон безмолвно и злорадно наблюдают.
Ошарашенный крик толпы перекрывает визг Джампера. Рука Изабель, норовит сломать Эмерику пальцы. Все смотрят на маленького самоубийцу, и только Эмерик успевает бросить взгляд на Рика. Лицо парня выражает ужас, тупое непонимание и внутреннюю поломку. Кажется, что Рика кто–то со всей силы несколько раз ударил головой об асфальт.
В последнюю секунду Эмерик переводит взгляд на Джампера. То, что он видит, заставляет парня ещё раз усомниться в здравости собственного рассудка. Эмерик ожидает увидеть переломанные, вывернутые конечности и пробитую голову, но не это.
Некоторые школьники делают невольное движение вперёд, будто собираются поймать мальчика, но тут же отходят. Собственные жизни им дороже. За секунду до столкновения какой–то вампир оттаскивает засмотревшуюся на падение девочку с крыльями бабочки за спиной. Туда, где секунду назад была нога девочки, приземляется Джампер и…
Он взрывается. Буквально. Кожа вместе с фиолетовым костюмом лопаются, разрываются, словно воздушный шар. Обнажаются мясные внутренности – бывший Джампер, взвизгивающий с крыши. Ноги близко стоящих чудовищ забрызгивает кровь. Отчётливо слышно, как кого–то тошнит. Красная шляпа отлетает в сторону. Все молча разглядывают мясной фарш, стараясь осознать мысль, что это маленький мальчик.
Несмотря на ужас ситуации – вокруг витает ощущение нереальности происходящего. Все чувствуют, что здесь что–то не так. Но они слишком ошеломлены, чтобы понять, в чём дело. Вид кровавого мяса активирует переключатели в головах собравшихся. Логическое мышление уходит на второй план, уступая место первобытному ужасу.
– Нет… НЕТ! – это Рик бросается к телу брата. Из дыр в руках, ногах, животе и шеи Джампера вылезают куски мяса.
Рубить топором, а потом покурить на снегу.
На глазах Рика пелена слёз, но стоит парню приблизиться к изувеченному телу, как маска скорби сменяется удивлением.
С крыши доносится весёлый визгливый смех. Всё сразу становится понятно. Всё это розыгрыш. Обычный случай для праздника Энтсетзен Деабинихь. Тело на асфальте – это лишь кукла в костюме, как у Джампера, в шляпе для привлечения внимания, набитая мясом, для реалистичности и создания драматического эффекта.
Все вновь смотрят на крышу школы. Джампер в том же костюме, но уже без шляпы заливается смехом. Рядом с ним ещё несколько ребят (очевидно, помощники в осуществлении розыгрыша). Некоторые школьники внизу тоже начинают смеяться, но таких единицы. Большинство считают розыгрыш слишком жестоким и опасным. Да и смех отдельных личностей больше похож на истерическое хихиканье человека, чудом избежавшего смерти под колёсами поезда. В этом смехе море неадекватности и лишь капля веселья.
– Я убью тебя! Убью! Слышишь Джампер? Мама узнает об этом! – надрывается Рик.
– Подожди, подожди, братишка. Ты ещё не видел свой подарок, – продолжает умирать со смеху Джампер. Но Рик уже скрывается за школьными дверями.
Все возвращаются к своим делам. Представление окончено.
Изабель и Эмерик молча переглядываются. Они возобновляют неспешную прогулку в поисках Рэнди и Кристины. Но вновь терпят неудачу.
Эмерик разглядывает тяжёлое, раскинувшее огромные чёрные ветви, дерево, увешенное кормушками для птиц. Он не удивляется, когда среди разноцветных домиков замечает мрачные трупы повешенных.
– Ну вот, опять, – говорит Эмерик больше себе, чем кому–то.
– Что такое? – вежливо и осторожно интересуется Изабель.
– Я опять вижу на дереве повешенных людей, наверное, снова галлюцинации.
Изабель смеётся.
– Тебе смешно?
– Это не галлюцинации, – отвечает Изабель: – Это украшения для праздника. Их каждый год вешают.
– А… Ну ладно, – произносит Эмерик с явным облегчением.
– Чуть не забыла, – вскрикивает Изабель: – У меня же есть для тебя подарок.
– Подарок?
– Да. Ты что глухой? Сегодня же праздник.
– А разве подарки дарят не только тем, кого разыграли?
– Нет, не только. Но если ты хочешь, чтобы всё было официально, то будем считать, что я разыграла тебя тогда в подъезде, когда сказала, что знаю, что ты убийца. Ты ведь испугался?
– Да. Но розыгрышем это вряд ли назовёшь. Я же и правда…
– Не важно.
– Прости, но у меня для тебя ничего нет. Я как–то не подумал. И не ожидал. Мы ведь только познакомились.
– Ничего страшного. У тебя были более важные дела для беспокойства. И ты вообще собирался уезжать обратно в Майнтаун и бросить меня тут одну, – в этот момент Изабель игриво хмурит брови, а Эмерик не знает, что сказать.
– А по поводу того, как давно мы знакомы можешь не переживать, – продолжает она: – Бывает, что знаешь людей всю жизнь и ничего к ним не испытываешь, а бывает только встретишь человека и сразу… Вот с тобой у меня так. Изабель смущённо опускает глаза, а Эмерик нежно берёт девушку за руку.
Они немного бродят среди курящих, пьющих и смеющихся монстров. Эмерик нарушает молчание: – Так, что это за подарок?
– Это сюрприз, – улыбается Изабель: – Узнаешь в полночь, как положено.
– Хорошо, я не против, – Эмерик целует Изабель в мягкие сладкие губы.
– Может, зайдём внутрь и поищем их там? – предлагает Изабель после поцелуя, со всё ещё закрытыми глазами. Эмерик соглашается.
Перед школьными дверями они медлят. Эмерик ощущает, будто две иглы пронзают спину и вгрызаются во внутренности. Он оборачивается.
За толпой чудовищ, деревом с чучелами, красным забором, потолком автомобилей, тревожно мигающими светофорами, в темноте мрачного переулка он видит два сверкающих зелёных глаза. Когда парень моргает – глаза не исчезают.
Эмерик крепче обнимает Изабель, та удивлена, но не сопротивляется.
– Как я мог думать бросить её, – размышляет он: – Теперь я никогда её не отпущу. Никогда.
Они заходят внутрь. Эмерик думает, что в последний раз он испытывал такой необъятный, гнетущий и безысходный ужас перед тем, как умерла Рошель.
Только теперь он боится не за сестру.


54–СИАМСКИЕ БЛИЗНЯШКИ АЗИАТКИ

Всю дорогу до школы Рэнди надеется, что всё происходящее – розыгрыш. Он понимает, что надеяться на это – абсурд, но ничего не может поделать. Разум просто отказывается принимать реальность ситуации.
– Может он разыграл меня, – размышляет Рэнди: – Начал заранее рассказывать про больную сестру, потом договорился с тем мужиком из переулка об инсценировке нападения и убийства. Он знал, что я не сдам его полиции и останусь должником. Но откуда? Как? А потом, он в торговом центре изобразил неадекватного передо мной, зная, что меня замучает совесть, и я помогу ему добраться до дома. Для чего? Чтобы я увидел, что Рошель не больна? Что она лишь кукла, набитая таблетками и чем–то вонючим? Но как он подстроил убийство в переулке, если я сам предложил проводить его до магазина? Он же не мог знать, что я пойду. Не мог! И это всё, не считая притянутости и бессмысленности подобного розыгрыша. Зачем ему придумывать такую изощрённую шутку ради человека, которого он едва знает? Либо он гений розыгрыша, либо… Кто? Убийца? Неужели это всё происходит на самом деле? Зачем я подвергаю Кристину опасности?
Кристина, предвкушая веселье, не отрывает глаз от окна трамвая. Девочка с любопытством разглядывает пёструю наряженную толпу и разноцветные огни города. А Рэнди напоминает себе, что: во–первых – Кристина очень хочет попасть на вечеринку, во–вторых – Эмерик уже, наверное, далеко отсюда и вряд ли явится на праздник, а в–третьих – он (Рэнди) не желает выдавать преступную халатность и беспечность, которую он проявил, не сдав Эмерика в полицию СРАЗУ.
Тем не менее, Рэнди продолжает надеяться, что если и увидит Эмерика в школе, то он будет с большим и дорогим подарком. Хотя, в глубине подсознания Рэнди понимает, что разум порой готов создавать чудовищные построения домыслов, чтобы не признавать ужасной правды.
Рэнди, как может, старается скрыть негативные размышления и тёмные эмоции. Он не хочет портить настроение Кристине. Но разрушающие разум и душу чувства тяжёлой вины и не отпускающего страха вызывает некорректную работу нервных окончаний. Каждый сантиметр тела бросает вызов стандартным реакциям на раздражители, присущие нормальному человеку (при условии, что он существует).
Мышцы, жилы, сосуды устраивают дьявольские пляски, оргии и битвы друг с другом под классическим костюмом Рэнди. Лицо парня дёргается, будто под кожей ползают змеи и сверчки. Это уже не лицо, а маска. И в сочетании с гримом и вампирскими клыками вид парня приобретает воистину пугающие свойства. Так выглядит отец за секунду до того, как он примет решение убить всех родных, пока они спят. Так сумасшествие выглядывает из души, ломая тело, слепым, но ненавидящим взглядом.
Звон колоколов уже близко.
Пистолет тяжёлым камнем лежит в кармане пиджака. Рэнди размышляет, что он будет делать, если тот выпадет наружу у всех на глазах. Наверное, тогда Рэнди просто убежит. Рассмеётся, как безумный и бросится в окно трамвая, прямо на ходу, пытаясь сбежать. Жалкая попытка суицида. Он сорвётся. Он уже близок к этому. Нервы на пределе.
Рэнди кое–что вспоминает. Это заставляет затылок парня онеметь от ужаса, и почувствовать, как внутренние органы всасываются друг в друга, превращаясь в чужеродную кашу. Он, как одержимый, шарит по карманам. Он так напуган, что забывает про осторожность. Пистолет вываливается из кармана, но Рэнди успевает вовремя подхватить оружие и вернуть на место. Но это не самое страшное.
Рэнди вспоминает, что он забыл. Подарок для Изабель. Серебряное объёмное сердечко на цепочке. Переключив внимание на пистолет и Эмерика, он забывает о главном.
– Нужно возвращаться, – думает Рэнди: – Но Кристина… Я не могу её оставить… Я не успею… Твою мать… ТВОЮ МАТЬ!
Рэнди разрывается между тем, чтобы остаться с сестрой и тем, чтобы вернуться за подарком. В итоге он выбирает Кристину. Внутри парня поселяется омерзительное чувство, совершённой глупости, исправление которой, в теории, приведёт только к другим глупостям и ужасным последствиям.
Но вдруг измождённое лицо Рэнди озаряет улыбка. Рука нащупывает во внешнем кармане пиджака маленькую коробочку. Рэнди вынимает находку и проверяет. Подарок на месте. Сердечко поблёскивает в тусклом освещении трамвая. Всё вокруг кажется приветливым и пропитанным смыслом.
Рэнди бережно прячет подарок обратно, а руку оставляет снаружи, чтобы чувствовать очертания коробочки под тканью. Он ничего больше не потеряет.
Бисеринки пота по очереди скатываются под рубашкой парня, охлаждая тело. Ощущение будто чья–то ледяная рука легко и нежно гладит спину, живот, касается рёбер. Но Рэнди это больше не волнует. Он представляет, как дарит подарок Изабель. Они целуются. Изабель видит в этом подарке не просто кулон. Она видит то значение, которое вкладывает туда Рэнди. Она видит годы, проведённые за одной партой. Она видит намёки, и как будто случайные прикосновения, от которых по телу пробегает ток. А место прикосновения ощущается, как тёплое священное пятнышко, которое хочется беречь вечно. Она видит годы тайной любви. Она всё понимает и отвечает взаимностью.
Это всё пальцы, это не я.
В поток приятных мыслей Рэнди кривыми когтями вцепляются сомнения. Эмерик, снова он. Рэнди вспоминает, как они с Изабель жарко обсуждали странного новичка, и как спустя пару дней она уже категорически отказывалась это делать. Причина Рэнди неизвестна. А самый очевидный ответ парень отгоняет от сознания, как назойливого комара. Этот ответ просто неприемлем.
Рэнди не собирается разыгрывать Изабель. Он не хочет пугать девушку, к которой испытывает нежные чувства. Только подарок, ничего больше.
– Можно было ей сказать, что наш новичок – убийца, – размышляет Рэнди: – Наверное, она испугалась бы. Но это и не розыгрыш. Это правда.
Беспокойство за Кристину. Сомнения по поводу взаимности чувств Изабель. Неуверенность. Страх перед Эмериком и ужас от ожидания тяжёлых поворотов судьбы давят на Рэнди. Он смотрит на Кристину. Та увлечена видом за окном. Рэнди вновь залезает рукой в карман. Он не ищет. Он прекрасно знает, что там лежит. Надо лишь немного успокоиться. Небольшой допинг, чтобы придать мыслям ясность и уверенность. Рэнди достаёт пакетик. Он с сомнением смотрит на одну единственную таблетку.
Раздумья длятся не долго. Рэнди достаёт таблетку, забрасывает в рот, раскусывает, проглатывает. Почти приятный вкус.
– Что это? – Кристина подозрительно взирает на брата.
– Да, ничего, – глаза парня смотрят на всё, кроме сестры: – Просто мятная конфета.
– Я тоже хочу.
– Извини, это была последняя.
– Мог бы и поделиться!
Рэнди снисходительно пожимает плечами. На губах глупая улыбка. Кристина заканчивает допрос, возвращая взгляд окну.
Спустя десять минут, они встают, чтобы выйти на остановке. Рэнди видит, как крылья на спине сестры начинают трепетать, как у настоящей бабочки. Даже лучше. Звёзды на лице девочки начинают разговаривать. Они читают стихи, которые Рэнди когда–то учил в школе. Он понимает, что таблетка уже действует. А ещё он осознаёт, что таких он ещё не пробовал. Он ещё раз проверяет подарок и пистолет. Парню страшно.
Они идут по мокрому тротуару, вдоль красного школьного забора. Рэнди не понимает. Ничего не понимает.
Почему провода, натянутые между бетонными столбами, между крышами домов, на мостах, так похожи на выпущенные кишки. Бледно–розовые, пульсирующие, прозрачные и влажные трубки. Кишки трескает ветер. Это не сильно удивляет Рэнди. Лишь непонимание безразличное и пустое. Гораздо больше парня поражает, что внутри кишок.
Это головы. Уменьшенные детские головы. Лица младенцев, состарившиеся или облитые кислотой. Они текут по кишечнику в потоке слизи. Но зачем они поют?
Эта песенка хорошо знако…
…мая Рэнди. Хор радостных детских голосов. Песенка из любимой телепередачи Кристины. Что–то про дружбу, солнечное счастье и ванильные пористые облачка. Но знакомый мотив порой меняется, и головы вдруг выкрикивают фразы связанные с оргиями при участии животных и о жестокой, принудительной содомии, которую необходимо прописывать людям вместо лекарства от кашля.
Прекрасная детская песенка. Но из уст состарившихся уродливых голов она звучит неправильно, мерзко. Гнилые рты, поющие ангельскими голосами. Это похоже на ситуацию, когда один человек спасает жизнь другому, а спасённый в благодарность убивает спасителя. Так не должно быть. Это гротескно и страшно. Так бежит безногий, так живёт мёртвый, так грязь льётся из кристально чистого источника.
Если разделить шесть глаз пополам, то получится двенадцать половинок глаза или неплохая каша.
Рэнди боится смотреть на Кристину. Если лицо девочки, как воск, стекает по костям черепа – он не желает этого видеть. Если кожа девочки становится складчатой серой и кишащей миниатюрными собако–воронами, как фантасмагория наркомана, то пусть будет так. Он не пове…
…рнётся. Не будет.
Рэнди слышит мычание. Не просто бессвязные звуки, а хорошо различимый мотив. Кристина напевает мелодию вместе с уродливыми головами в проводах–кишках. Но Рэнди не сдастся. Он не посмотрит.
Навстречу движется трамвай. Токоприёмник скользит по контактной сети, порождая яркое голубое свечение и искры. Всему виной вечерняя изморозь. Скоро зима.
Кристина продолжает напевать. Голос звучит всё настойчивей, или это только кажется? Кусочки песенки, словно бесчисленные свёрла, вгрызаются в опьянённое сознание Рэнди. Они заполняют всё. Они растууууут. Они чешутся.
Трамвай приближается.
Рэнди решает толкнуть Кристину на рельсы. Простой логичный выход из неприятной ситуации. Главное не поворачиваться. Главное правильно рассчитать время (чтобы трамвай не сбросил скорость) и силу (чтобы не перетолкнуть девочку через рельсы в безопасное место). Удачный удар, и сестрёнка лежит поперёк параллельных металлических линий, ожидает судьбу. Да пусть ожидает. Пууууусть. Они не перестанут петь.
Отвернувшись, Рэнди прижмёт ноги сестрёнки к асфальту, чтобы она не сбежала или не улетела (крылья то у девочки имеются). Когда трамвай утащит большую часть Кристины, размазывая останки по рельсам – Рэнди возьмёт одну ногу девочки на память. Он погуляет с ногой на празднике (возможно, даже выиграет приз за лучший костюм). Он отнесёт ногу маме и папе, скажет, что произошёл досадный несчастный случай. Он больше не будет волноваться, что псих Эмерик доберётся до Кристины и использует сестрёнку в грязных ритуалах из странной книги. Он…
Пока Рэнди размышляет – трамвай проезжает мимо. Песенка стихает, и Рэнди успокаивается. Кристина тянет брата за руку. Спустя секунду они уже часть толпы празднующих возле школы №76.
От огромного количества людей вокруг, у Рэнди начинает кружиться голова. Слишком много громких голосов, ярких красок и будоражащих запахов. Рэнди чувствует, что он заперт в маленькой коробке с сотнями людей, а коробку неистово трясёт во все стороны капризный ребёнок. Лица, руки, тела налетают на Рэнди отовсюду. О том, чтобы искать Эмерика и Изабель не может быть и речи. Рэнди едва не теряет самого себя. Школьники прижимаются к парню снова и снова. В каждой точке прикосновения радужной светомузыкой взрываются и расцветают чувства. Эмоции колеблются от почти абсолютной ненависти до маниакального сексуального влечения и чистой любви.
Рэнди хочет выхватить пистолет и просто начать стрелять вокруг, без разбора. Но он этого не делает. Помогают крылья Кристины, порхающие где–то рядом и очертания подарка для Изабель в кармане пиджака.
Рэнди смотрит на дерево, где висят кормушки. Только там уже не только кормушки. С веток свисают десятки копий Рэнди. Они хором поют песенку из любимой передачи Кристины, а потом кричат: – Твою мать!
Спустя мгновение на дереве ничего не висит ни людей, ни кормушек.
Больше всего в толпе Рэнди привлекают девушки. Они пахнут слишком приятно, слишком сладко. Рэнди хочет их сож…
…рать, а не съесть. Он хочет хватать их за волосы, запихивать благоухающие шелковистые пряди в ноздри и рот. Он хочет вгрызаться во вкусную кожу, забраться в тёплые упругие молодые тела и разорвать их изнутри.
Рэнди делает вид, что спотыкается и падает лицом прямиком в пышную полуоткрытую грудь одной подвыпившей особы. Несколько чудесных мгновений парень чувствует языком биение сердца девушки. Удовольствие длится не долго. Девушка со смехом отталкивает Рэнди. Он проходит пару шагов и вновь падает. На этот раз он впивается зубами одной девушке в заднюю часть бедра, чуть пониже ягодицы. Сквозь тонкие обтягивающие штаны он покусывает стройную, но мясистую ногу. Он не хочет причинить боль, только удовольствие. От нахлынувшей эйфории парень едва не теряет сознание. Эта девушка уже не смеётся. Она отдёргивает ногу. Вампирские клыки Рэнди падают на плитку школьной дорожки. Он поднимает накладные зубы и вставляет в рот вместе с грязью. Он улыбается и невинно пожимает плечами, как бы извиняясь. Девушка почти бегом устремляется прочь.
Рэнди надеется, что Кристина не видела всего этого. И он прав – девочки нигде нет.
Рэнди практически физически ощущает тишину. Он засовывает пальцы в уши, потому что думает, что оглох. Он готов биться головой об стену, в безумной надежде услышать хоть какой–нибудь звук. Тишина слишком страшна. Она полная, всеобъемлющая, безразличная, вечная. Рэнди предпочтет слышать самые ужасные звуки. Например, крики беременной женщины и визг ещё не сформировавшегося ребёнка из живота, когда их варят в собственной кипящей крови. Он выдержит это. Будет плохая ситуация – чудовищный кошмар. Но это значит, что можно будет страдать, и будет иметь место шанс изменить всё к лучшему. Это не так ужасно, как ничего. Когда ничего нельзя изменить, потому что менять нечего, ведь ничего нет.
Бродить среди крестов под дождём.
Рэнди боится, что если закроет глаза, то не сможет их открыть. Сны, которые возникнут перед мысленным взором, не дадут разомкнуть веки. Они будут слишком прекрасны, слишком осмысленны. Рэнди потеряет контроль над телом. И когда мир накренится – он покатится, сбивая людей как кегли, и свалится за край Вселенной. Куда? Рэнди надеется, что не в ничего.
Только музыка, доносящаяся из–за школьных стен, помогает парню оставаться в сознании. Эти чудесные приглушенные звуки. Неповторимое сочетание вводящих в транс первобытных ритмов и запредельных компьютерно–космических мелодий, наводящих на мысли о планетах, полностью покрытых вечно светящимися в безразличной темноте лабиринтами бесконечных городов из камня, металла и живой плоти.
С почти безграничным облегчением Рэнди замечает Кристину. Она стоит прямо возле школьной стены и, как и все школьники–чудовища, смотрит вверх. Проследив за взглядом толпы, Рэнди приходит в ужас. Странное существо, перемахнув через край крыши, падает прямо на Кристину.
Не задумываясь, Рэнди бросается вперёд. Он в последнюю секунду спасает сестрёнку от рокового столкновения. Он слышит за спиной звук влажного тяжёлого удара. Очевидно, что существо достигло земли. Но спустя некоторое время бессвязные разговоры и смех вокруг возобновляются. Значит, ничего серьёзного не произошло.
Вместо благодарности Рэнди получает от Кристины раздражённый взгляд. Девочка нервно вырывается из рук брата.
– Ты какой–то странный сегодня, – говорит она: – Я лучше пойду к подругам. Не ищи меня, встретимся дома.
– Подожди! – только и успевает крикнуть Рэнди, но Кристина вместе с крыльями растворяется в пёстрой толпе.
– Твою мать! – вновь ругается Рэнди. Он думает, что если Эмерик здесь, то скоро сестрёнке мало не покажется. Он вспоминает картинку, где пугало вырывает у человека сердце.
Рэнди кажется, что он замечает Кристину входящей внутрь здания. Он стремительно направляется туда, не обращая внимания на недвусмысленные подмигивания, улыбки и прикосновения подвыпивших девушек.
Парень проходит мимо места, где он недавно спас Кристину. Вид распростёртого на земле существа заставляет парня остановиться. Это сиамские близняшки азиатки, сросшиеся спинами. Они в фиолетовых костюмах школьниц и в красных ковбойских шляпах. Две растрёпанные копны волос напоминают паучьи гнёзда. Руки, как поломанные ветки кустов. Ноги, высовывающиеся из–под коротеньких юбок, разбросаны в стороны. От тел растекаются ручейки крови. Какой–то тошнотворный фарш лежит между ног близняшек. Он вытекает из… Он вываливается прямо из их…
Не важно.
Рэнди переводит взгляд на тёмные окна школы. Тут же парень содрогается от омерзения. Он ожидает увидеть страшные лица монстров и убийц, вырезанные из бумаги и приклеенные к стёклам, но не это. Это слишком отвратительно и неправильно.
В каждом проклятом окне Рэнди видит их. Изабель и Эмерика. Парочка, выполненная с практически фотографической точностью, красуется во всех прямоугольниках окон, как во множестве экранов мониторов. Зрелище вызывает у Рэнди крайне неприятные чувства. Но не это заставляет руку парня машинально потянуться к рукоятке пистолета, преследуя желание разнести выстрелами все стёкла вдребезги.
Они целуются. Изабель и Эмерик. В каждом окне, они плотно прижимаются друг к другу. Лица преображены страстью. Они целуются так, будто это происходит в первый раз. Безостановочно, отчаянно, смачно. Они словно высасывают друг из друга внутренности. Никакого стыда, всё естественно и открыто. Носы жадно и прерывисто втягивают воздух. Губа и языки поглощены работой. Руки пытаются ухватиться за всё и сразу.
У Рэнди в голове рождаются два варианта возникновения причин происходящего. Первый – все ученики школы знают, что он влюблён в Изабель и таким образом пытаются поиздеваться над ним. Второй – это всё таблетка. Рэнди склоняется ко второму варианту. Но руку из кармана с пистолетом, всё же, извлекает с трудом.
Рэнди отводит взгляд от мерзкой сцены и злобно сплёвывает на асфальт. Он поднимается на крыльцо и оборачивается.
Все до одного школьники, заполнившие двор, – голые. Они принимают самые разнообразные эротические позы. Они занимаются тем, что изображённым на стёклах Эмерику и Изабель наверняка даже не снится. Очередной побочный эффект таблетки. Рэнди на секунду становится стыдно за собственное подсознание.
В следующую секунду он замечает вдалеке среди тёмных домов какое–то странное движение. Это нечто, напоминающее гору переплетённых тел, с маленькой зеленоглазой фигуркой на вершине. Но парень уже не обращает внимания. Если воспринимать всерьёз каждое бредовое видение, посланное таблеткой, и поддаваться на провокации галлюцинаций, то можно обезуметь.
Рэнди входит в школьные двери, отправляется на поиски сестры. Все мирные варианты разрешения возможного конфликта исчезают из наркотически–возбуждённого и потому озлобленного мозга Рэнди. Он думает, что если увидит Эмерика рядом с Кристиной или Изабель, то выпустит в ненавистное лицо всю обойму.
Я знаю, почему ты вздрагиваешь по ночам.


55–КУКЛА И ПТИЦЫ

Рошель покидает заброшенный монастырь. Она летит на вечеринку. Бледные пальчики сжимают кусачки. Встречный ветер заставляет лиловое платье плотно обтянуть тонкое тело. Бирюзовые волосы развеваются подобно космическому сиянию. Зелёные стекляшки глаз горят, как холодные звёзды. Они всасывают мир, а выплёвывают ярость и сосредоточенность.
Она не кукла, не девочка и не потусторонняя тварь. Она нечто совершенно иное. Нечто неизмеримо прекрасное в своей ужасности.
Рошель наслаждается полётом. Холодный ветер и чудесный вид на Энгельгарт. Она пролетает между полуразрушенными небоскрёбами. Дома внизу кажутся пустотелыми чёрными детскими кубиками. А окна – это дырки в кубиках, сквозь которые пробивается свет, горящих внутри свечей.
Рошель видит освещённые фонарями и автомобилями дороги, мосты, эстакады, заполненные змейками поездов. Громадные, широкие, каменные трубы заводов, окружённые высоченными заборами с ржавой колючей проволокой. Только людей не видно. Они меньше насекомых.
С этой высоты город, словно игрушечный, переливается огнями и подогревает воображение тёмными неосвещёнными пятнами.
– Я могу разрушить это всё, – думает Рошель: – Легко… Следует лишь немного поднапрячься. Но она этого не делает. Чем больше жизней она заберёт, тем больше потребуют неведомые существа. Эти странные создания, ползающие по границам миров. Эти твари не жидкие и не твёрдые. Их агрегатное состояние не похоже ни на что. Их нельзя сравнить ни с чем известным человеку, разве что с материализовавшимся безумным потоком воображения в сочетании с отвердевшей тишиной, сверх космическими силами и материями, собранными в кулаке безвременно состарившегося младенца.
Рошель перепрыгивает с одной крыши на другую, заставляя стайки птиц испуганно взлетать. Просто ради удовольствия. Опуская взгляд в провалы между зданиями, она вновь не видит людей.
– А они и не достойны, чтобы я их видела, – размышляет Рошель:      – Не все конечно. А те, чья жизнь сплошная физиология. Те, кто выживают, не понимая, зачем это делают. Те, кто боятся себя и отворачиваются от помощи другим. Они могли бы побросать бессмысленные и скучные дела. Выйти на улицы, петь, танцевать и любить друг друга, сплотиться и заботиться об окружающих. Горько плакать об умерших и безумно радоваться новой жизни. И самое главное – без страха и с честью взглянуть в лицо неизбежности смерти. Принять неотвратимость распада физического тела, когда бы это ни произошло, а не гнаться всю жизнь за иллюзиями бессмертия, теряя драгоценные секунды.
Для них смерть – это игра, шутка, которая  случается с кем угодно, только не с ними. Они надевают костюмы монстров, чтобы скрыть страх. Ужас того, что ни деньги, ни техника, ничто не может спасти от смерти. Даже если обеспечить вечную жизнь на планете получится, то со временем разрушится сама планета, галактика, весь мир. Последний день наступит для каждого. Никому не сбежать. А они слишком мало времени уделяют важным вещам. Тому, что не купить. Любовь. Дружба. Обретение смысла.
Рошель замирает на краю крыши и продолжает размышлять:            – Человечество потеряло человечность в ту секунду, когда первый человек умер ради общего блага. Каждая жизнь важна так же, как и общее благо и даже больше. И пока жизнь каждого человека не будет являться важнейшим и непоколебимым приоритетом – человечество не добьётся общего блага. Они оправдывают собственную бесчеловечность животной и механизированной природой сути человека – миф, который они сами и выдумали. Только почти никто не заметил, что люди превратились в животных и машины, лишь после того, как сами поверили, что являются таковыми.
Отражение в зеркале всё чувствует.
Неприятное озарение посещает сознание куклы на крыше.
– Я ни чем не лучше их! – яростно шепчет она, неистово запуская руки в бирюзовые волосы: – Моя неестественная жизнь и чудовищная сила – всё это мне дают эти уродливые существа. Но они могут всё и забрать. Я стала их слугой! Только и думаю, как доставить им больше «друзей». У меня совсем нет времени на то, что мне нравится. На танцы, на звёзды, на жизнь! Зачем я это делаю?!
Рошель трясётся. Немного успокоившись, она думает: – Ладно. Сердце Кристины может немного исправить положение. А если не получится – придётся прибегнуть к запасному плану.
Она продолжает прыгать с крыши на крышу. Неказистая, дурно–пахнущая кукла, чьи внутренности забиты кровью, частями людей, котов и неведомыми ужасными силами, которые преобразуют некрококтейль в энергию существования. Энергию, состоящую из ужаса и мук, которые испытывали ингредиенты  получившегося состава, прежде чем попасть в стакан под названием – Рошель. Энергию непрожитых жизней.
На очередной крыше небоскрёба Рошель видит мужчину в чёрном свитере, с красивым серым узором, и странных оранжевых пушистых тапочках. Мужчина тоже замечает жутковатую девочку, стоящую на краю бетонных перил на фоне жёлто–синих огней города и темноты ночного неба. Заляпанное платье, бледные конечности и всезнающий взгляд зелёных глаз.
Несколько секунд он широко раскрытыми глазами разглядывает девочку. А после вдруг начинает смеяться. Он хохочет так сильно, что сгибается пополам и падает на колени.
Рошель, тем временем, путешествует по мыслям мужчины.
Она видит квартиру. Запертая дверь возле кухни. Там внутри темнота, женщина и мальчик. Двое последних в разорванной и грязной одежде. Они прикованы цепями к стенам, пальцы постоянно царапают ошейники, плотно облегающие горло, но замки слишком крепкие.
Рошель разглядывает уже катающегося по крыше от смеха мужчину. Один оранжевый тапок слетает с ноги. Рошель улыбается. Она шевелит пальчиками. Со стороны кажется, что она щекочет воздух. На самом деле она дёргает за определённые ниточки материи, недоступные человеку. Ещё пара едва уловимых движений пальцами, и ошейники с лязгом падают на пол с измученных пленников.
Секунду они не могут поверить собственному счастью. Ещё пара движений бледных игрушечных палочек. Запертая дверь медленно открывается. Пленники щурятся от яркого электрического света. Женщина хватает мальчика – они бегут вон из квартиры.
Их глаз мужчины текут слёзы от смеха. А Рошель уверена, что вернувшись в квартиру, он уже не будет смеяться.
Мятежный дух Рошель мечется от добродетели к бессмысленной жестокости. Она готова спасти котёнка, застрявшего на фонарном столбе, а после заблокировать все выходы и поджечь сиротский приют, со спящими внутри детьми.
Она понимает, что подобные мысли очень схожи с мыслями людей. Но она не такая. Не должна такой быть. Она лучше. Она осознала такое, что большинству не понять за всю жизнь.
Она злится и взлетает всё выше и выше, пока истерический смех не растворяется где–то внизу, как отголосок кошмара.
Рошель взлетает к облакам. Она парит среди дирижаблей. Воздухоплавающие корабли размерами напоминают небоскрёбы, только располагаются горизонтально. Яркий свет прожекторов пронзает и ласкает облака, с нежностью маньяка новичка. Так крем обливает тёмный шоколад. В сотнях иллюминаторов теплятся уютные огоньки.
Крохотная фигурка Рошель смотрится на фоне дирижаблей, как маленькая лиловая капелька рядом с гигантскими чёрными горами, обволакиваемыми мягкими крыльями тёмных облаков. Внизу Рошель наблюдает стайки птиц. Зелёные глаза загораются, заставляя нескольких существ, против воли лететь в цепкие бледные руки. Рошель желает проверить послужат ли крылья хорошей альтернативой кошачьим лапкам.
Лезвия кусачек сверкают подобно серебристым молниям. Хруст костей. Струйки крови падают вниз – на крыши машин, на головы прохожих. Перья летят во все стороны. Рошель запихивает крылья внутрь кукольного тела. Туда, где ползают насекомые. Она ликует. Жалобные крики птиц никто не слышит. Никто кроме Рошель. Она желает веселиться. Она прижимает трепещущие бескрылые тела к груди и летит к дирижаблям. Она пролетает вдоль иллюминаторов. Она ищет жертву и находит.
Полный полулысый мужчина попивает алкоголь из маленькой бутылочки и любуется ночным городом, когда в круглом окне появляется маленькая девочка, окружённая светящейся аурой потусторонней силы. Она безумно улыбается и бросает ещё живое тельце птицы прямо в стекло. Мягкий комочек расплющивается на гладкой поверхности, умалишённый от боли глаз птицы таращится на мужчину, а крохотное сердечко продолжает бешено колотиться, размазывая и разбрызгивая кровь по стеклу и стенам дирижабля.
Красивое дерево растёт из головы девушки.
Мужчина едва не давится выпивкой, а Рошель на этом не останавливается. Она ищет тех, кто смотрит в окна. Мамы с детьми, одиночки, молодые и пожилые пары – всем достаётся кровавый подарок Рошель.
Сквозь внутренности птиц, размазанных по окнам, люди, забывшие себя от ужаса, видят проплывающее на фоне тёмных облаков бледное лицо Рошель. Страшное, неистово смеющееся лицо. Лицо, напоминающее маску, вырезанную криворуким ребёнком на гнилом яблоке с помощью деревянного ножа. Из уродливого рта, как капли, падают таблетки. Таблетки, спасающие от галлюцинаций.
Рошель понимает, что нарушила главное правило. Никто из живых кроме Эмерика не должен знать об истинном состоянии Рошель. Но время ещё есть. Жуткие существа пока ничего не узнали.
Рошель шевелит пальцами. Несколько вспышек из глаз. Все пассажиры дирижабля, кто видел Рошель, погружаются в неестественный сон. В головах несчастных, будто выключается свет. Когда они проснутся, то не вспомнят ужасного зрелища. Очень удобно.
Тем временем, Рошель наскучивает пугать людей. Она камнем бросается вниз, расправив  руки, сжимая кусачки. Порывы ветра треплют волосы и платье. Похоже, что девочка ныряет головой вниз. Только вместо вышки – открытый космос, а вместо воды – огромный город.
В стеклянных глазах Рошель отражаются огни, дома, люди. Их судьбы, их жизни, их мысли. Она видит всё.
Рошель решает приземлиться не посреди школьного двора, а в тёмном переулке рядом. Лишнее внимание ни к чему. Тело девочки падает между домами – между близко расположенными пожарными лестницами. Она преодолевает препятствия легко, как нож проникает между листами бумаги.
За несколько метров до влажного асфальта Рошель делает сальто. Теперь ноги девочки направлены вниз. Чудовищная скорость падения резко обрывается, словно девочку подхватывают невидимые верёвки. Она опускается на асфальт легко и грациозно. Бледные ножки в синих балетках нежно касаются асфальта. Она приземляется бесшумно, так осенний лист падает в лужу.
Так приятно слышать аплодисменты и поздравления из комнаты, где никого нет.
Рошель сканирует глазами толпы празднующих. Неиссякаемый поток размышлений, переживаний и надежд. Просто ментальный мусор. У одной пятнадцатилетней девочки появляется мысль: – Чтобы спасти планету от гибели – людям надо перестать размножаться.
– Но если людей не будет, для кого тогда спасать планету? – думает Рошель: – Разве имеет планета ценность сама по себе без тех, кто будет размышлять об её ценности? Кто будет нести искру сознания, вырывая существование планеты из небытия своим пониманием?
Парень в костюме чудовищной смеси лошади и лягушки думает, что неплохо было бы выбить зубы тяжёлым молотком людям, которые не отказываются от мясной пищи в пользу растительной. Он хочет делать больно трупоедам, проклиная их за жестокое обращение с животными.
Рошель тихо смеётся. Некоторые люди не замечают, как в погоне за общим благом и абсолютным добром сами превращаются во зло. Нельзя научить добру силой.
– Наилучший способ не причинять никому зла – это ничего не делать, – размышляет Рошель: – А ещё лучше сразу покончить с жизнью. Ведь любой поступок, любое действие, даже искренне направленное во благо, может послужить звеном в цепочке, ведущей к чему–то ужасному.
Рошель видит парней на крыше. Они готовят розыгрыш. Она замечает чучело, набитое сырым свиным мясом. Более того, она видит свиней, которые когда–то были этим мясом. Она видит, как свиньям выстреливают болтами в мозг с помощью специального пистолета. Очень гуманно. Потом животных подвешивают вниз головой и перерезают глотки зазубренным лезвием. А теперь частички свиней летят внутри куклы вниз со школьной крыши. Просто ради смеха.
И Рошель смеётся. Она впитывает испуг толпы, когда кукла достигает асфальта и взрывается, разбрызгивая кровь. Она слышит, как девушку, в костюме подводной куртизанки, обильно тошнит. Люди вокруг думают, что рвота – это следствие страшного зрелища. Но только Рошель и эта девушка знают правду. Причина в чрезмерном количестве выпитого алкоголя. Розыгрыш с мясной куклой избавляет девушку от неловкой ситуации. Никто не будет осуждать рвоту при виде предположительно мёртвого тела. Забавное совпадение.
Правда никто не знает, что омерзительный розыгрыш повлияет ещё на кое–что. Разозлившийся Рик вместо того, чтобы остаться на всю вечеринку потащит шутника Джампера домой. В результате их мать, поддавшаяся внезапному порыву меланхолии и собирающаяся совершить самоубийство, не спрыгнет с двадцать шестого этажа их квартиры. Для Рика и Джампера это хорошая новость. Но это не конец. Раскрошенный труп мамы ребят должна была увидеть водительница автобуса, страдающая алкоголизмом. Зрелище чужой смерти и хрупкости человеческого тела должно было заставить её ценить жизнь и бросить вредную привычку. Но этого не произошло. В результате на следующий день пьяная водительница, не справившись с управлением, пустила с моста автобус, заполненный пассажирами. Автобус упал на рельсы прямо перед приближающимся поездом. Погибло сорок пять человек. Но разумеется и это не конец. Пока живы люди будет происходить события, на которые они будут влиять. Плохое будет переходить в хорошее и наоборот. Оно будет меняться соответственно с точками зрения, с которых обозревается событие. Только вот конечный результат оценить будет некому. Потому что – это будет означать, что мы все мертвы.
Девушка с собачьими лапами гоняется за парнем с кошачьим хвостом.
Рошель видит Эмерика, Изабель, Рэнди и Кристину. Они все находятся рядом и ищут друг друга, но не могут найти.
– Это хорошо, – думает Рошель. Но вскоре девочка замечает кое–что неприятное. Это мысли Изабель.
– Она знает, кто я, – озаряет Рошель: – Эмерик рассказал ей. Но время ещё есть…
Изабель и Эмерик у входа в школу. Эмерик оборачивается.
– Это очень глупый поступок братик. Очень глупый… – шепчет она из переулка, глядя Эмерику прямо в глаза с расстояния почти в пятьсот метров. И кажется, что он тоже видит сестрёнку.
Парочка исчезает внутри. Вскоре, там же пропадает Кристина. Та, чьё сердце так необходимо Рошель. Сердце, которое поможет кукле быть более живой и на время избавиться от назойливого внимания жутких потусторонних тварей. За Кристиной следует Рэнди. Он тоже замечает Рошель. На всякий случай девочка проверяет мысли парня. Но Рэнди принял увиденное за галлюцинацию. А Рошель в воображении парня – не более чем кукла. Рошель успокаивается. Одним трупом меньше.
Она медленно выходит из темноты переулка. Бледные пальчики легонько шевелятся. Светофоры загораются сразу всеми цветами. Автомобили, автобусы и даже трамваи останавливаются, пропуская девочку в лиловом платье. Взгляды водителей и машинистов пустеют, а пассажиры громко выказывают недовольство.
Рошель смешивается со смеющееся и галдящей толпой. Больное сознание девочки смакует два пункта, составляющие план действий.
Первое – вырвать сердце Кристины.
Второе – убить Изабель.


56–ТРУП НА ШКОЛЬНОЙ ДОСКЕ

Музыка становится громче. Колонки трещат. Барабанные перепонки разрываются. Электронный ритм, электронный вокал и электронная мелодия. Меняющаяся в соответствии с темпом музыки световая палитра. Вспышки снова и снова. Вспышки.
ВСПЫШКИ!
Красный, жёлтый, синий, белый – цвета врываются в глаза, прорезая зрачок. Неумолимые блики мнут и царапают мозг. Да что там говорить – они в жестокой форме имеют…
Не важно.
Сегодня столовая школы №76 превращается в гротескный шабаш школьников, переодетых в ужасных существ. Они беснуются практически в полной темноте под музыку, поддаваясь алкогольной и наркотической эйфории. Не все, но многие. Бледные лица. Чёрные, красные, жёлтые и синие глаза. Зубастые рты. Кровавые раны. Крылья. Когтистые лапы. Они трутся друг о друга. Конечности переплетаются. Развратные улыбки. Взгляды голодные. Взгляды опустошённые. Запахи духов, пота и алкоголя. Это только начало. Ночь ещё впереди…
Эмерик понимает, что они с Изабель зря беспокоились по поводу контроля костюмов. Никто никого не проверяет. Одна видимость.
Но вот музыка стихает. Песня заканчивается. Монстры вновь превращаются в обычных школьников. Кто–то идёт посидеть, кто–то покурить, кто–то в туалет, кто–то смеётся, кто–то разговаривает.
Кто–то с помощью микрофона объявляет, что близится полночь и время приготовить подарки. Это сообщение вызывает возбуждённый и радостный гул. А пока из колонок звучит медленная композиция.
Эмерик приглашает Изабель на танец.
Руки парня залезают девушке под пальто и смыкаются за спиной. Тут тепло. Ладони ощущают приятный жар под тонкой тканью платья и опускаются ниже. Эмерик притягивает Изабель ближе. Они медленно кружатся в такт музыке. Изабель наступает Эмерику на ногу. Она пытается вырваться, но осознав тщетность попыток, чмокает Эмерика в губы и говорит: – У нас нет времени. Надо искать Кристину.
Эмерик ещё сильней прижимает к себе Изабель. Он чувствует, как грудь девушки мягко сжимается от давления тела.
– Один танец, Изабель… Я больше ничего не прошу…
Изабель больше не спорит.
Они танцуют под чудесный женский голос, обрамлённый дивными переливами игры на фортепиано. Вокруг монстры женского пола танцуют с чудовищами мужского. Изредка слышатся влажные чмоки. Не выдержав избытка чувств, монстры придаются наслаждениям.
Эмерик хочет сказать Изабель, что никогда и ни с кем он не чувствовал такого удовлетворения, полноты, осмысленности и счастья. Он хочет сказать спасибо, что она принимает его настоящего, что не нужно никого убивать, никому отрезать лапки, не нужно бояться. Спасибо за знание того, что если он оступится – она не оставит его.
Но он ничего не говорит.
– Ещё будет время для слов, – думает он: – А сейчас они лишние. Нужно просто наслаждаться, забыть обо всём, греть руки у Изабель под пальто, чувствовать на шее нежное дыхание девушки, вдыхать головокружительный аромат волос, слушать чёткое, как часы биение сердца и мечтать о светлом будущем. О будущем без одиночества.
Зло существует.
Неосознанно Эмерик рассматривает толпу не танцующих. Она делится на два типа. Первые старательно делают вид, что ничего не теряют, а вторые – откровенно грустят. Краем уха Эмерик слышит, как кто–то кричит: – Вот ты где!
Это Рэнди. Он ошибочно принимает какую–то девочку, в костюме бабочки, за Кристину.
– Твою мать! – ругается Рэнди и машинально проверяет в карманах подарок для Изабель и пистолет – сюрприз для Эмерика.
Ни Рэнди, ни Эмерик не замечают друг друга, и кажется, что всё будет хорошо, но…
В горло будто набивается земля, лёгкие заливаются водой, а сердце парня на несколько жутких секунд останавливается.
Эмерик видит Рошель.
Глаза сестрёнки всасывают окружающую тьму. Пальцы сжимают рукоятки кусачек, заставляя кровожадные лезвия, отражающие блики светомузыки, разверзнуться в голодном оскале.
– Она не видит меня! Вдруг понимает Эмерик и успокаивается, но ненадолго. Он замечает, что взгляд Рошель испепеляет девочку с крыльями бабочки за спиной. Это Кристина. И она с глазами, теряющими с каждой секундой свет осознанности, пошатываясь, словно во сне, медленно, но неумолимо идёт навстречу мучительной смерти.
Для Эмерика время останавливается. Окружающая действительность вмерзает в лёд. Застывшие тёмные искажённые силуэты под высоким потолком, с подвешенными лазерными излучателями. И только в двух маленьких фигурках замечается жизнь. Рошель играет с кусачками, и Кристина, спотыкаясь, идёт вперёд. Она роняет волшебную палочку. Она уже в нескольких метрах от Рошель. Кукла улыбается, изо рта падает несколько таблеток. Они ударяются об пол, звук громовым эхом прокатывается по помещению.
Эмерик больше не слышит музыки. Изабель чувствует неладное, но парень прижимает лицо девушки к груди. Он не хочет, чтобы она это видела. Он не даст ей обернуться. Он знает, что произойдёт.
Рошель кусачками вскроет Кристине грудную клетку. Будет слышен треск, который и не снился звуку падения таблеток. Треск, от которого прогнутся ноги, а тело предательски онемеет. В кончиках пальцев начнёт покалывать, а цвета станут ярче. Рошель вырвет сердце у Кристины, пока та будет спокойно стоять. И ни один звук не сорвётся с губ девочки, пока Рошель этого не захочет. Будет кровь. Много крови. А когда Кристина упадёт на пол с мокрым шлепком – Рошель будет уже далеко. А потом… Потом…
Три метра… Два…
– Кристина! – Рэнди хватает сестру за плечи: – Я тебя везде ищу! Кристина пару мгновений отрешённо взирает на брата, будто он – кусок стены, который внезапно заговорил. Эмерик слышит, как Кристина что–то недовольно отвечает брату, а тот бросает грубость в ответ. Но Эмерик смотрит не на них. Лицо Рошель перекошено от ярости. Глаза злобно пульсируют. Она ныряет в толпу, словно тень, но прежде чем исчезнуть, кукла скользит взглядом по Эмерику. Взгляд режет парня по лицу ледяной бритвой. Он слишком хорошо знает Рошель. Он прекрасно знает этот взгляд. Чувство притаившейся за спиной неизбежности. Детский страх темноты.
Эмерик уже не хочет спасать Кристину. Пусть этим занимается Рэнди. А если он потерпит неудачу – Эмерик не будет сильно переживать. Он понимает, что спасение Кристины – лишь жалкая попытка исправить то, что уже не изменить. Все эти смерти. Вся эта боль. Ничего не исчезнет, если он спасёт девочку. Как не исчезнет гора мусора, прикрытая новым красивым ковром. Это лицемерие. Разумеется, спасение будет значить очень многое для Кристины. Ведь Эмерик может подарить девочке целую жизнь. И это важно. Но в то же время, он понимает, что есть рядом человек гораздо важнее Кристины. Человек – жизнь которого, он так безответственно подвергает опасности, гоняясь за иллюзией быстрого и лёгкого искупления грехов. Всему виной спутанность мышления и туман в сознании – результат чрезмерного употребления наркотиков. Но это уже не имеет значения.
– Я видела их, – говорит Изабель: – Рэнди и Кристину. Пойдём всё им расскажем… Она тянет Эмерика за руку, но тот не двигается с места.
– Они пошли туда… Чего ты хочешь? – Изабель тянет сильнее, но Эмерика не сломить.
– Надо уходить, – тихо говорит он, вспоминая глаза Рошель. Безжалостные, пустые и зловещие.
– Что! Но почему? – начинает возмущаться Изабель, но Эмерик перебивает девушку.
– Я не знаю, как остановить её… – говорит он: – Она слишком опасна. Мы не сможем…
Паук выползает изо рта ребёнка.
Музыка вновь стихает. Громоподобный мужской голос с помощью микрофона объявляет:
– ДОРОГИЕ ВМЕСТИЛИЩА ТЬМЫ! УЖЕ СКОРО СИЛЫ ЗЛА ПОКИНУТ ВАШИ БРЕННЫЕ, ИЗНОШЕННЫЕ ТЕЛА. БЛИЗИТСЯ ПОЛНОЧЬ! ПРИГОТОВЬТЕ ПОДАРКИ, ДЛЯ ЖЕРТВ ВАШИХ РОЗЫГРЫШЕЙ, ЕСЛИ КОНЕЧНО ОНИ ЕЩЁ ЖИВЫ! АХАХАХАХА! И ТАК… ПОВТОРЯЕМ ЗА МНОЙ…
– ДЕСЯТЬ!
Толпа смеющихся школьников хором повторяет: – Десять! Далее голоса празднующих звучат в унисон с голосом ведущего.
– ДЕВЯТЬ!
– Я так не могу, – говорит Изабель: – Я не брошу их. Я понимаю, что ты Кристину и Рэнди знаешь не так давно и не беспокоишься о них. Но Рэнди – мой друг с самого детства. А Кристину я знала, ещё когда…
– ВОСЕМЬ!
– …Она ходить не умела, – продолжает Изабель: – Я верю во всё, что ты рассказал мне, и я верю, что…
– СЕМЬ!
– …Мы не сможем остановить Рошель. Тебе виднее. Но я знаю, что не прощу себе если…
– ШЕСТЬ!
– …Даже не попытаюсь предупредить их об опасности. И если я…
– ПЯТЬ!
– …Для тебя что–нибудь значу, то ты поможешь мне. Ведь, в конце концов – это ты оживил Рошель. И вина за её поступки лежит и на тебе.
– ЧЕТЫРЕ!
Эмерик думает.
– ТРИ!
Эмерик думает.
– ДВА!
– Ты права, – наконец, произносит он: – Надо попробовать. Изабель целует Эмерика в губы и горячо обнимает.
– ОДИН!
Столовая оглашается радостными торжествующими криками. Кто–то взрывает хлопушки. Танцевальная музыка вновь набирает громкость. Монстры дарят друг другу подарки и смеются.
Изабель тянет Эмерика сквозь шумную толпу. Он замечает, что они двигаются не туда, где исчезли Изабель с Кристиной.
– А куда… – пытается спросить он, но Изабель обрывает: – Разве ты забыл? Я должна вручить тебе подарок.
Она заталкивает протестующего Эмерика в женский туалет.
Он смеётся и не догадывается, что очень скоро будет жалеть, что не настоял на решении бежать из школы, как можно дальше.
В туалете плохо пахнет, но это не останавливает ребят. Они запираются в одной из кабинок. Через пару тонких стенок отчётливо слышно, как кого–то тошнит. Эмерик не без труда отрывает от себя разгорячённую Изабель. Оба тяжело и быстро дышат. Парень смотрит на милое лицо девушки и думает, что не простит себя, если потеряет это сокровище. Он нежно проводит пальцем по мягкой щеке.
– А как же Рэнди и Кристина? – спрашивает Эмерик.
– Сначала подарок, – Изабель вновь страстно набрасывается на парня. Но тот аккуратно отстраняет девушку.
– Изабель…
– Что.
– Что всё это значит?
Девушка облизывает губы.
– Мы идём спасать моих друзей от твоей сестры, которая вернулась с того света… Мы не знаем, как её остановить… Мы можем тяжело пострадать или даже умереть.
Эмерик молчит.
– И понимаешь… Я хочу пожить здесь и сейчас, пока ещё есть возможность… Сделать то, что я хочу… Сделать то, что не делала никогда… Вместе с тобой. Я чувствую, что ты – тот, кто мне нужен… Это не объяснить… Мы понимаем друг друга… И я подумала, что если вдруг я умру, то хочу, чтобы перед этим ты… Ты стал моим первым «настоящим» парнем. Понимаешь?
– Нет, – резко и категорично обрывает Эмерик. У Изабель такой вид, будто он только что вылил на неё содержимое унитаза.
– Я знаю, что ты хочешь сказать, но послушай меня, – он аккуратно берёт девушку за руки: – Ты мне очень нравишься, и я уверен, что это гораздо больше, чем простая симпатия. Именно поэтому я не позволю этому случиться здесь.
Кладбище, младенцы, нож. Ты знаешь, что делать.
Эмерик обводит взглядом грязный унитаз, пол, покрытый окурками, и тесные стенки кабинки, исписанные ругательствами и странными посланиями.
– Мне так плохо… Я сейчас умру… – ноет девушка в соседней кабинке под аккомпанемент непрекращающейся отрыжки и звуков льющейся в унитаз и на пол рвоты.
– Если дело в туалете, то мы можем пойти в какой–нибудь класс или… – начинает Изабель, но Эмерик перебивает: – Дело не в туалете… Я не хочу, чтобы ты это делала только потому, что думаешь, что скоро умрёшь… Мы сделаем это Изабель, обязательно сделаем, но только без спешки и не в грязном туалете…
Эмерик так занят размышлениями вслух, что не замечает, как в прекрасных круглых глазах девушки, как сверкающие льдинки, появляются слёзы. Они скатываются по щекам, попадают в рот и на подбородок.
В следующую секунду девушка бросается вон из кабинки. А когда Эмерик пытается следовать за девушкой – она с размаху направляет дверь кабинки прямо в лицо парню. Нос Эмерика встречается с твёрдым пластиком. В голове взрываются яркие белые вспышки. Одно мгновение он слышит шум вечеринки, когда Изабель покидает туалет. После лишь стоны отравившейся девушки нарушают тишину.
Ушибленный нос болезненно пульсирует. Голова кружится. Эмерик вдыхает вонь туалета, слышит тошнотворные звуки из кабинки и едва не выплёскивает на пол содержимое желудка. С трудом подавив неприятный позыв, он выходит в общий зал. Вечеринка продолжается. Эмерик убирает руку от распухшего носа и смотрит на ладонь. Крови нет. Странно.
Электронный ритм то замедляется, то ускоряется. Монстры дёргаются под музыку. Под потолком равномерно выплёскиваются бело–синие вспышки. Они буквально на долю секунды вырывают окружающее пространство и людей из объятий темноты. При таком освещении плавные и размеренные движения танцующих кажутся конвульсивными и неестественными. Жуткие чёрно–белый фотографии жизни на полотне реальности. Искажённые лица и перекрученные конечности. Они похожи на кукол, бегающих по комнате ребёнка, когда наступает темнота. Кукол, которые замирают, притворяясь, что они не двигались, когда включается свет, но немного не успевают. Едва уловимое движение всегда присутствует. Дёргается уголок рта, перекошенный безумной улыбкой. Блестят пустые глаза.
Эмерик пытается найти Изабель, но тщетно. Это всё равно, что искать червя в озере из змей. Он собирается выйти во двор и поискать там, как вдруг в море бело–синего света замечает зелёную вспышку. Это глаза Рошель. Она идёт под ручку с какой–то девочкой. Движения парочки дёрганные и ненормальные, под влиянием специального освещения. Они направляются в сторону коридора, ведущего в другие помещения школы. В ужасе Эмерик замечает, что у новой подруги Рошель светлые волосы. Он думает, что это Кристина, но для десятилетней девочки она слишком высока. И за спиной на чёрном кожаном пальто нет крыльев бабочки.
Эмерик чувствует, как внутренности превращаются в скользкие провода, постоянно испускающие болезненный разряд тока. Это не Кристина. Это Изабель.
– Нельзя разделяться… Нельзя разделяться! НЕЛЬЗЯ РАЗДЕЛЯТЬСЯ! – судорожно думает он и бросается в сторону коридора. Но добраться туда быстро не получается. Приходится постоянно расталкивать надоедливую одурманенную толпу. И когда Эмерик всё же добирается до коридора – он не видит ничего кроме цепочки закрытых дверей, уходящих в темноту.
Незадолго до этого, Рэнди тоже замечает Изабель с какой–то незнакомой девочкой. Опьянённое подсознание подсказывает Рэнди, что он уже видел эти бирюзовые волосы, но он не слушает. Он продолжает видеть вокруг странные вещи. Например, бело–синий свет, кажется жуткой смесью огня и воды, которая обливает окружающих из труб под потолком, заставляя тела несчастных плавится и растекаться по полу в фосфоресцирующую лужу, которая продолжает пузыриться под музыку. Но это не важно. В целом,  парню уже гораздо легче.
Рэнди достаёт серебряное сердечко из коробочки, берёт Кристину за руки. Они направляются следом за Изабель. Но вдруг, Рэнди обнаруживает, что туда же направляется и Эмерик. Сначала Рэнди думает, что это очередная галлюцинация. Но танцующие, которых разводит в стороны Эмерик, возмущаются слишком естественно и громко. Да и куртку с капюшоном Рэнди узнает из миллиона, слишком часто он видел её в кошмарных снах.
Рэнди отдаёт недовольную Кристину на присмотр подругам, даже не пытаясь вслушиваться в возражения сестрёнки. Осторожно, стараясь не привлекать внимания, он двигается за Эмериком. Вспотевшая рука нервно сжимает рукоять пистолета отца в кармане пиджака.
Глухой вой из дырок в полу.
Эмерик ломится в каждую дверь, но безрезультатно. Они заперты. Открытыми оказываются только классы математики и физики, но там никого нет. С каждой пройденной дверью отчаянье парня растёт, а надежда тает, как мороженное под жарким солнцем. Сердце проваливается в кишечник, а звуки шагов отдаются бешенной болью в голове. Последняя дверь в коридоре ведёт в класс биологии. Она оказывается открытой. Эмерик вбегает внутрь, делает несколько шагов и останавливается.
В классе темно. С улицы проникает тусклый свет. Плакаты, изображающие внутреннее строение человека, животных и насекомых, висят на стенах. Они выглядят неуместно и страшно. Пустые парты и стулья смотрятся одиноко и покинуто, напоминая привидения, тени самих себя.
Эмерик не собирается бежать в следующий класс. Он вообще не хочет двигаться. Он понимает, что и говорить он теперь не будет. Потому что слова бессмысленны. Всё кончено.
Изабель мертва.
Любовь. Это похоже на счастье, только больнее.


57–ТРИ ПАЛЬЦА И ВЫСТРЕЛ

Из груди девушки торчит рукоятка металлической указки, а конец учебного инвентаря, пронзив доску, утопает глубоко в стене. Изабель висит перед доской, пронзённая указкой. Тихая и неподвижная, словно очередное очень наглядное пособие по биологии. Ноги девушки безвольно болтаются примерно на расстоянии метра от пола. Чёрно–белое платье теперь тёмно–красное. По стройным соблазнительным ножкам струйками стекает кровь. Под телом на полу уже образуется приличная густая лужа. Голова девушки наклонена, подбородок упирается в грудь, а волосы закрывают лицо. Эмерик рад этому. Он не выдержит взгляд Изабель. Он сойдёт с ума. Хотя какая теперь разница.
Рошель сидит на подоконнике. Тёмный лилово–бирюзовый силуэт на фоне тусклого света и огней. Она перекидывает кусачки из руки в руку.
Туда–сюда. Туда–сюда.
Эмерик, как заворожённый наблюдает за монотонным действием и молчит.
– Я должна была это сделать. Когда–нибудь я тебе всё объясню, и ты поймёшь, – говорит она. Кусачки летают туда–сюда.
– А сейчас просто пойдём со мной, – говорит она: – Мы будем вместе, как раньше. Только ты и я.
В класс врывается Рэнди. Эмерик медленно оборачивается. Рэнди явно не в себе. Глаза, с расширенными зрачками, вылезают из орбит. Лоб покрыт потом, а широко раскрытый рот издаёт клокочущие звуки. Эмерик видит, как из руки Рэнди что–то серебристое падает на пол. Маленькое сердечко на цепочке.
Рэнди автоматически переводит взгляд с Изабель на Эмерика и обратно. Снова и снова. А он думал, что самое страшное случится, если они поцелуются… Он выхватывает пистолет и направляет на Эмерика.
– Не… Не двигайся… – заикается он, но Эмерик и не собирается. Пустые глаза ничего не выражают, ни страха, ни злости, ничего. Чувств больше нет. Эмоции мертвы, как и Изабель.
– Ты… Ты… – продолжает Рэнди: – Я должен был сразу… Ты сумасшедший… Ты заплатишь за… За…
– Зачем ты её притащил? – вдруг кричит Рэнди. Он смотрит за спину Эмерика на подоконник. Эмерик вновь оборачивается. Рошель сидит всё там же. Только теперь – она просто кукла. Безжизненные ручки и ножки. Стеклянные глаза и рот – просто рваная дыра. Нутро, распухшее от огромного количества «друзей». Кусачки лежат в правой руке не очень уверенно. Вот они начинают двигаться. Они скользят вниз. На мгновение, они зависают на краю бледной ручки, а затем падают на пол с оглушительным грохотом.
Изабель не шевелится. Эмерик вздрагивает. Рэнди вздрагивает. И палец Рэнди вздрагивает.
Подобно взрыву раздаётся выстрел, и оранжевая вспышка на секунду освещает жуткую картину вокруг.
Случайность. Это похоже на запланированное действие, только происходит чаще.
Эмерик чувствует огонь в правой стороне груди, потом холод. Через секунду, он ничего не чувствует кроме тяжелейшей усталости и сонливости, внезапно охватившей всё тело.
Он опускается на колени, затем падает лицом вниз. Рэнди роняет пистолет рядом с сердечком. Он выходит из класса и закрывает дверь. Он прислоняется спиной к стене и садится на пол. Он смотрит прямо перед собой и не моргает.
– Предохранитель, – говорит он: – Я включал предохранитель. Он повторяет это снова и снова, но слова звучат неубедительно. Тогда Рэнди засовывает пальцы за щёки и пытается разорвать рот. Но когда становится слишком больно – он прекращает. Из уголков рта на подбородок стекает кровь, обновляя грим. Вампирские клыки валяются на полу, а Рэнди повторяет одну и ту же фразу: – Предохранитель… Я включал предохранитель…
Рэнди слышит топот и испуганные голоса приближающейся толпы, взбудораженной грохотом выстрела. Эмерик уже ничего не чувствует.
Создавай тьму словами, пока не погаснет свет.
Рошель больше не притворяется. Она спрыгивает с подоконника, поднимает кусачки и смотрит на брата. Произошедшее не входило в план девочки, но ничего уже не поделаешь. Она слышит крики толпы. Скоро здесь будет куча народа. Рошель размышляет. Она решает не убивать их, по причине того, что это вызовет катастрофическое увеличение заказов на «друзей» от жутких потусторонних тварей. Загипнотизировать всех Рошель тоже не сможет. Инцидент с дирижаблем, освобождение жены и сына изверга в оранжевых тапочках, полёты, гипноз Кристины и убийство Изабель – всё это отняло у девочки слишком много сил. Ей необходимо отдохнуть. Поэтому единственный выход – это побег. Но сначала она подходит к брату, чтобы попрощаться.
Перед тем, как тело Эмерика полностью немеет – он чувствует, как кто–то касается правой руки. Но ощущение это очень слабое и отдалённое. Он внимательно разглядывает узор на плитке, покрывающей пол. Плитку заливает какая–то густая красная жидкость. А Эмерик не понимает, откуда она берётся.
Последнее о чём думает Эмерик – это вкус губ Изабель. Он пытается сделать следующий вздох, но не может. Вскоре глаза парня становятся сухими, пустыми и безжизненными.
Толпа, возглавляемая дежурными учителями и охранниками, врывается в класс. Они видят парня в луже крови на полу и девушку, прибитую указкой к доске. Сквозь разбитое окно в класс заглядывает ночь. Больше в помещении никого нет.
К парню, лежащему на полу, подходит учительница. И тут же она в ужасе вскрикивает.
У парня на правой руке не хватает трёх пальцев.


Часть 7–ВЕЧНОСТЬ

58–КУКЛЫ

В Энгельгарте проходит несколько недель. Неумолимо, как смерть, на город опускается зима. Ужасные события происходили, происходят и будут происходить в этом тёмном лабиринте многоэтажек, переулков, мостов, лестниц и тоннелей. Но многие сейчас обсуждают череду странных смертей, завершённую двойным убийством в школе №76.
Основная масса людей считает, что убийства, произошедшие в школе в конце праздника, являются результатом драмы внутри любовного треугольника, углами которого являлись Изабель, Рэнди и Эмерик. Однако правду они не узнают никогда.
Рэнди собираются посадить в тюрьму по обвинению в убийстве. Сейчас суд решает, сколько именно лет от пятнадцати до двадцати придётся сидеть парню. Даже отец–полицейский не может повлиять на приговор. Ему также предъявлено обвинение, связанное с небрежным хранением табельного оружия. Неизвестно какой срок получит отец Рэнди, но в полиции уже работать он точно не будет.
Отца одного из убитых – месье Клейна, признают невменяемым и помещают на принудительное лечение в «Энгельгартский пансионат для душевнобольных». Говорят, что он жестоко убил жену на годовщину свадьбы при помощи осколка стекла в одном из номеров отеля «Синий снег». Месье Клейна помещают в пансионат, а не в тюрьму потому, что он утверждал, что убить жену его заставила дочь, которая давно умерла. В связи с этим Эмерика Клейна хоронят за счёт администрации города.
Кстати говоря, никто не замечает, как из опечатанной квартиры семейства Клейнов пропадает картонная коробка с запчастями для игрушек, а из шкафа в морге, где хранятся вещи покойного, исчезает чёрная длинная куртка с капюшоном.
Недалеко от заброшенного монастыря возле ЭПДД местные жители часто замечают странную бледную девочку с необычными яркими волосами. Особое беспокойство вызывают участившиеся случаи пропажи людей и домашних животных в этом районе. Местные жители просят полицейских проверить заброшенный монастырь. Двое патрульных соглашаются. Но когда они возвращаются из здания, то горячо убеждают жителей, что в монастыре никого и ничего нет кроме пары старых лавок. Беспокоиться не о чем. Однако в глазах полицейских люди замечают странную опустошённость.
Рошель понимает, что опоздала с убийством Изабель. Жуткие твари требуют «друзей». Много «друзей». Плата, чтобы искупить грубое нарушение договора. Но Рошель их не слушает. Она не собирается продолжать существование в роли рабыни. Она выбирает смерть, но не будет ждать, пока жизнь мучительно заберут страшные создания. У Рошель, как обычно, собственный план.
В руках у девочки Белая книга и кусачки, под ногами картонная коробка с лапками и кукольными глазками. Куча трупов в углу уже гораздо больше. В проходе между скамейками, с сидящими людьми в состоянии комы, лежит грубо сделанная кукла, размерами напоминающая человека. Кукла в чёрной куртке с капюшоном. Кукла со стеклянными глазами, с дыркой рта и с разноцветными волосами, сделанными из кошачьей шерсти. Кукла, внутри которой три пальца Эмерика, множество кошачьих лапок, кукольных глазок и подарков от «друзей». Эта кукла – Эмерик. Эта кукла будет Эмериком. Очень скоро.
Это конец, но ужас будет жить вечно.
Рошель совершает ритуал. Она возвращает брата. Так, как он вернул когда–то девочку. Эмерик не удивлён. Он быстро осваивается в новом теле. Рошель всё объясняет брату. Объясняет, почему убила Изабель, кто такие потусторонние твари и зачем она его вернула.
– Ты оживил меня, – говорит она: – И только ты сможешь меня убить, не считая этих…
Она достаёт из–под платья лист, вырванный из Белой книги. Лист, который выпал у Рошель в их комнате, кажется уже целую вечность назад. На листе описан ритуал, позволяющий убить оживлённое нечто. Эмерик не спорит. Он не хочет мстить Рошель за Изабель. Парню просто всё равно.
Рошель просит последний танец, и Эмерик соглашается. Они танцуют в заброшенном холодном монастыре, окружённые трупами и коматозниками. Танцуют, как когда–то танцевали они же, только живые. Танцуют под любимую песню, звучащую в их головах.
Теперь Эмерик прекрасно понимает, что написано в Белой книге. Он проводит ритуал, описанный на вырванном листе. Монастырь погружается в темноту, отовсюду налетают порывы жуткого ветра, слышатся нечеловеческие завывания и крики. А когда темнота исчезает – Эмерик видит, что сверхъестественная жизненная аура, излучаемая куклой Рошель, исчезла. Теперь это просто грязная уродливая распухшая игрушка, которая испускает почти видимое зловоние и жар, от смертельного коктейля из гнилой плоти и насекомых внутри.
Эмерик берёт куклу в руки и пытается заплакать. Он теперь совершенно один. Ни Изабель, ни Рошель, никого нет. Он пытается зарыдать, вспоминая какой Рошель была до того, как изменилась. Он пытается заплакать, вспоминая наивные детские мечты сестрёнки и их совместные игры. Он пытается заплакать, осознавая, что сам теперь превратился в чудовище. Но не может. Человеческие эмоции сейчас являются роскошью, недоступной парню.
В приступе ярости он бросает куклу Рошель в стену. Зелёные стеклянные глаза разбиваются. Сквозь ткань игрушки просачивается тошнотворная жидкость. Кукла валяется в углу, пристально глядя на Эмерика пустыми глазницами. Кривой рот злобно ухмыляется.
Эмерик не собирается искать новых «друзей». «Друзей», накопленных Рошель, вполне хватит, чтобы на какое–то время откупиться от потусторонних тварей. Как хватит лапок и глазок, чтобы поддерживать жизнь. О том, что будет потом, Эмерик старается не думать.
Он больше не боится мёртвого кота. Теперь он сам, как кот и будет являться другим в кошмарах.
По ночам Эмерик выходит на прогулку. Он аккуратно ступает по сугробам, не проваливаясь под снег, не оставляя следов. Он ходит к ЭПДД. Он садится у чёрных кольев забора. Так, куда выходит окно палаты, где лежит отец. Эмерик любит смотреть на отца и улыбаться. Ночами напролёт он сидит в снегу у забора и шьёт новые игрушки. Уродливых зайцев, кривых медвежат, странных собачек. Он не знает, зачем это делает. Но это единственное, что он хочет делать. Ведь он точно знает, что никто кроме него не сможет это сделать. Идеи выбрали именно сознание Эмерика, ничьё другое. Теперь он обязан их воплотить в жизнь.
Во время работы Эмерик много думает. Он вспоминает Изабель. В такие моменты он представляет, что стоит на рельсах, а Изабель бьётся в прозрачную дверь последнего вагона, уезжающего поезда. Криков девушки не слышно. Вокруг ночь и тёмный туманный лес. Поезд въезжает в чёрный тоннель, и Изабель исчезает навсегда вместе с желаниями и счастливым будущим. Эмерик остаётся один. Он вспоминает последнее желание Изабель и то, что он ей отказал. Он не может простить себя.
– Я хочу, чтобы ты стал моим первым «настоящим» парнем… – слова девушки звучат в голове, подобно, крику умирающего. Они навсегда вырезаны в памяти.
Порой он думает взять частички трупов из монастыря и с помощью ритуала вернуть умерших в игрушки животных, которые Эмерик делает по несколько штук за ночь. Это будет забавно. Самое главное, что только он сможет их убить. И даже если он сам умрёт, они вернут его, чтобы он оборвал их жалкое, ужасное, нечеловеческое существование. Если конечно потусторонние твари не доберутся до них. А потом он сделает новые игрушки. И так по кругу. Он сможет жить вечно, пока будут появляться новые «друзья». Но нужна ли ему такая жизнь Эмерик не знает.
Вы дочитали. Это зачтётся там.
Он вспоминает человека–голубя и слова Рошель и Изабель о том, что надо жить здесь и сейчас, потому что жизнь одна.
– Но откуда нам знать? – размышляет он: – Мы не можем точно знать одна жизнь или нет. А все размышления по этому поводу лишь иллюзии, основанные на условностях. Некоторым людям просто выгодно, чтобы другие думали, что живут лишь раз. Ведь это так удобно использовать в различных корыстных целях. Некоторые думают, что лучше прожить короткую и яркую жизнь, чем долгую и скучную. Но правда в том, что никто точно не знает, что важнее жить или выживать. Каждый должен решить это для себя сам.
Бессмертие порождает монстров.
Однажды ночью месье Клейн вновь замечает за забором улыбающееся лицо сына, который шьёт игрушки в снегу. В сознании мужчины что–то ломается окончательно. Он откусывает собственный язык и захлёбывается кровью,  корчась в конвульсиях на полу палаты. А Эмерик отправляется в центр города на кладбище навестить старую знакомую.
Всё возвращается.
На кладбище Эмерику приходится при помощи кусачек «подружиться» с несколькими охранниками. Но парню удаётся, хоть и с трудом, раздобыть частички Изабель – скальп с волосами и красивое красное платье, в котором девушку похоронили. Он возвращается в монастырь и вновь шьёт куклу. Самую лучшую. Самую живую.
Через несколько дней всё готово. Он очень старался. Анатомически правильная кукла в красном платье со светлыми волосами. Изабель лежит на полу монастыря там, где когда–то лежала кукла Эмерика. Парень помещает в новую Изабель пальцы и кусочки кожи старой Изабель, а так же кошачьи лапки и кукольные глазки. Он произносит нужные слова из Белой книги. Проводит ритуал.
Скоро всё произойдёт. Скоро Изабель вернётся. Они сделают татуировки с нонаграммами. От них будет исходить трупное зловоние. Они станут смертельно проницательными. Если захотят – они найдут много «друзей».
Желание Эмерика и Изабель – закон.
Я уже умер, а мой голос всё ещё звучит в вашей голове, а мысли живут.
Эмерик отбрасывает книгу и ложится рядом с новой куклой.
Не желания делают человека человеком, а способность ими управлять.
– Теперь я не отпущу тебя, – говорит он: – Мы будем делать всё, что захочешь. Всё, что мы не успели сделать. Я стану твоим «настоящим» парнем. Мы будем изучать неизведанное, отправимся в самые тёмные закоулки самых страшных тайн, утонем там, потеряемся. Мы умрём, а потом умрём внутри смерти ещё несколько раз и докопаемся до дна, до сути. Вместе. Мы будем любить друг друга вечно и долго–долго смотреть на звёзды.
Эмерик целует кукольными губами кукольные губы Изабель, проводит бледным пальцем по стеклянным глазам, белой щеке и добавляет:
– Когда ты проснёшься.
Конец.