Пустой стул

"Бывший лучший друг уже никогда не может стать просто хорошим знакомым. Когда накал дружбы падает, всегда возникает смущение и общее острое неудобство. Даже «привет!» всегда говоришь с протезной улыбкой. Кого пустил однажды в душу, просто так уже не прогонишь. Там навсегда останется его пустой стул."

— Дмитрий Емец. Мефодий Буслаев. Стеклянный страж

Я, как обычно, прихожу раньше, чем положено. Захожу в родной зал, но ощущаю такое же волнение, как и тогда, когда была здесь впервые. Мне врали, что я привыкну. К некоторым вещам невозможно привыкнуть, потому что они неестественны. Хотя, чем, по сути, является наше естество? Что есть нашей природой?

Я провожу замерзшими руками по старым отвратительно зеленым спинкам сидений, спускаюсь по амфитеатру. Этот зал навсегда останется в моей памяти не просто частью моей жизни, он будет ею целиком. Останавливаюсь в середине партера и облокачиваюсь на одно из крайних кресел. Укутываюсь в практически съеденный молью шарф и складываю руки на груди, согревая пальцы в рукавах любимого свитера.

Стоили ли эти потрепанные стулья, жизни, которую я им отдала? Отдать годы за полсотни дюжин пустых кресел, смешно ли? А куда другие девают отведенное им время? На что они тратят данную им участь? Пока я мерзну в этот праздничный вечер в наглухо пустом зале, я знаю, что люди греются у камина, отдавая свои часы тем, кому на них не все равно. Я знаю, что другие, в свое время, выбрали не те приоритеты. И в этом контексте “не тот” будет означать скорее “другой”, нежели “неправильный”. “Не тот” - никогда не значит “неправильный”, ведь никто из нас (и я в том числе) не обязан быть “теми”. Другим вопросом будет: провинимся ли мы сами перед собой, выбрав “не тот” путь?

Я начинаю бичевать себя за одиночество и в отчаяние опускаюсь на кресло, о которое упиралась. Внезапно с балкона доноситься: “занято!”, и я тут же вскакиваю и поднимаю голову наверх. Опоры театрального зала закрывают стулья с не менее отвратительными бордовыми спинками, и я спускаюсь еще ниже по амфитеатру, чтобы разглядеть наглеца. Никого.

Списываю звуковые галлюцинации на усталость и сажусь на сиденье прямо возле оркестровой ямы. Жуткий голос снова доноситься со стороны балкона. Я резко оборачиваюсь и вижу абсолютно пустой зал, без единого намека на чье-то присутствие. То ли из любопытства, то ли из страха быть наказанной за занятие чужого кресла перебираюсь на соседнее, и слышу уже знакомую фразу. Встаю, иду в противоположную часть партера, гордо опускаюсь на крайнее у стены сидение, не сводя взгляда с балкона. “Занято!”.

Обегаю весь зал, едва успевая прикасаться к прибитым номерам на опускающихся подушках кресел, и слышу один и тот же голос, повторяющийся десятки раз без перерыва. Теряю где-то согревающий меня шарф, становлюсь похожей на безумную в параноидальном желании найди свободное место. Близка к потери всякой надежды, сажусь на очередное кресло, прислушиваюсь к осточертевшему голосу и наконец понимаю: он мой.

Весь зал сегодня будет полон пустых зрителей. *Я понуриваю плечи и отыскиваю глазами утраченную вещь.* Аудитория во время моей пьесы будет как всегда переполнена, я бы сказала, перегружена. *Поднимаю вязанный шарф, отряхиваю его от пыли, закутываюсь, сжимая края с силой побелевших костяшек.* Драма в театре одного актера продлиться дольше, чем это бывает обычно. *Поднимаюсь на сцену и начинаю свой монолог.* *”С этого момента и навсегда.”*