неОбычная история

  Рассказы



  Слово пацана
  Из зоны Витька Чертышев вышел с твердым убеждением: людей надо пугать. Невысокого роста, щуплый, но с пронзительными черными глазами и сильно развитой мимикой он давно вывел для себя эту формулу. Уважения по жизни он так и не добился и слыл что на зоне, так и на воле шестеркой тех, кто сильнее. На этом и жил.
  Витька стоял среди дворовых акселератов и учил:
   - Все люди – козлы. Чтобы тебя уважали – пугай. Бей первым!
  Витька берет за ремень Сашку Фурсенко, который был выше ростом и бьет его коленом в пах. Сашок присел от боли, от увиденного собравшиеся малолетки взвыли в восторге. После «профилактики» «старшой» объявляет сбор средств «на воровской общак».
  Сын чисто пролетарского сословия Витька Чертышев был воспитан с детства на наказаниях, его отец – безвременно скончавшийся от ножевого ранения в пьяной драке, известный во дворе как Лупа, с ранних лет порол Витьку нещадно «армейским» ремнем, порой попадая по-пьяне бляхой по голове. Глядя на батю, тот с малых лет по примеру родителя стал выпивать и очень скоро вылетел из школы за очередное правонарушение. Приводы в детскую комнату милиции для него стали нормой, шел Витька туда отмечаться как домой, называя участкового на «ты», смоля на ходу цигарку и ловко сплевывая сквозь щербинку между зубами. Боли Витька не боялся и по малейшей причине лез в драку, и поначалу во дворе его как бы даже и уважали. Но, когда «по приколу» Витька сбросил в «вечерке» со второго этажа на голову училке горшок с цветами, которая, в свою очередь, не долго думая, загремела в больницу с соответствующим диагнозом, а другая обратилась с заявлением в правоохранительные органы на гр-на  Чертышева, попавшего ей в глаз стальным шаром от подшипника, Витяню закрыли. Там-то ему самооценку и снизили. Все дворовые понты вывелись за полгода тюрьмы. А через пару лет он вышел какой-то забитый и злой, видели его с такими же, как и он, личностями с сомнительной репутацией, терлись они возле пивнушек и изредка около ближайшего ресторана «Московский», где недолго курили с круглолицыми молодыми ребятами, не выходившими из черных красивых  машин и беседовавшими с местными ханыгами, приоткрыв тонированные стекла, пожимавшими руки, протягивая их из окон, а потом не спеша отъезжавшими эскортом.
Теперь Витек «сшибал бабки» с малолеток «на воровской общак»: «на зону», «на братву». Все давали. Но были и такие, кто по возможности избегал этой повинности, но их били, и все вставало на свои места.
Последний раз приблатненный "авторитет" перевоспитывал Сашку Фурсенко – молчаливого, рослого подростка. Витек знал, как подавить волю еще неразвитого человека и Фурсенко мучали по всем "правилам". В подвале многоэтажного многоквартирного дома, где в холода собирались подростки, приведенного Санька привязали к стулу, завязали глаза и оголили руку выше локтя.
- Щас тебе вены вскрывать будем! – объявил Витек.   
Малолетки посмеивались, а Фурсенко молчал, чем все сильнее злил Витька. Тот подозвал одного из пацанов и что-то ему  шепнул. Саше Фурсенко он лично слегка царапал куском стекла по тыльной стороне предплечья и говорил:
- Ща кровь пустим. Лезвие, конечно, туповато, но вены пошли, ооо!
Он подмигнул сообщнику Ципе и тот стал струйкой поливать руку пленника теплой водой из подогретой кружки. Саша от страха и отчаяния закричал и забился в истерике. Все стоявшие в плотном окружении малолетние бандиты засмеялись.
- Ну че, будут бабки? Даешь слово пацана?
- Да, да! – мальчишка забился в истерике.
С его головы сняли повязку и он с ужасом смотрел на свою, оказавшуюся невредимой, руку.
- Ну смотри, в следующий раз будет по-настоящему! – пригрозил Витек и  убедительно с размаху ударил подростка по лицу открытой ладонью.
...Пацанчик загремел как раз после этого случая. Во дворе поползли слухи о его бесчинствах, а однажды за ним приехал милицейский уазик и больше Витьку никто не видел, потому что и Саня Фурсенко был тоже не очень умный от рождения. Поговаривали, что у него была навязчивая мысль посмотреть, как вылетает дробь из отцовской двустволки, а в один из скучных будней он выкрал ключ от сейфа, где хранилось охотничье оружие. Глядя в ствол он нажал на курок ружья пальцем ноги.




Кармен
- Я познакомился с ней в университетской библиотеке. А точнее – она сама. Просто инициатива всегда как бы исходит от мужчины. Удобнее всего знакомиться  в читалке. Это всем известно. Можно и книгу спросить, и сигарету, и о преподавателе, и это все пристойно – естественно.
Она спросила у меня карандаш «на время» и присела на свое место. Я тогда ничего не понял, она даже мне не понравилась с самого начала, а может, я просто не присмотрелся к ее внешности, как обычно бывает, оценивая.
На мне был кашемировый костюм, лакированные ботинки по последней моде: в общем, я был «в ударе» – парень хоть куда, не хуже мажориков. Время вышло и мне пора идти.
 - Марина!
Она кротко протянула мне свою нежную руку с тонкими пальчиками и прозрачными розовыми ноготками. Она нежно посмотрела на меня своими светлыми, бриллиантового цвета глазами, и я беспрекословно ей подчинился. Короче, Марина профессионально меня захомутала, и весь теплый октябрьский вечер я провел с ней, тая, словно мороженое на солнце. Я проводил ее до дома, чего она не скрывала, наболтав с неожиданности много лишнего, а еще больше нахвастал, хотя вряд ли она что-то запомнила. Ей этого не нужно.
Наше второе свидание было опять-таки ее инициативой: она позвонила ко мне. Я не ожидал этого никак, не оставляя себе ни малейшего шанса, когда записывал второпях на ее ладони номер своего домашнего телефона.
Общение продолжилось с поиска модной безделушки по магазинам города. Мы болтались по улицам как влюбленная парочка, а я словно уже  предчувствовал развязку: словно знал все, что должно произойти, но не мог ничего с собой поделать, потому, что это должно было случиться.
Она позвонила  мне потому, что ей нужно было это и она знала все: тер пеливая, вытренированная жизнью, Марина женским безошибочным чутьем сразу ощутила некую простецкую порядочность в бескорыстном жесте там – в библиотеке.
  По разговору я понял, что родом Марина была из пригородного поселка, где как обычно и бывает - тускло и занудно красивой девочке, которая почуяла себе цену и возмечтала такую цену от окружающей жизни получить.   Либо правильный муж с семейной круговертью, либо разведенный коньяк и дрянная компания в местном кабаке – стекляшке.  Марина была девочка не так, чтобы очень красивая, но при всех делах, без изъянов и с известным шармом. В общем – на крепкую четверку: ножки стройные, личико овальное – милая блондиночка, даже  с мыслью в глазах. А мысль эта была о том, что жизнь дерьмо, и надо как-то устраиваться, чтобы получить от нее удовольствие и чтоб не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. С восьмого класса Марина стала гулять. Или трахаться, какой оборот вам больше нравится. Ей нравилось и то, и другое: в макияже, в попсовом прикиде, канать по центру с видным, хорошо одетым мальчиком старше нее, и чтоб он мог любому дать по морде и имел бабки красиво поужинать в кабаке. И хорошо покувыркаться в койке для нее было состоянием желанно естественным; и то сказать, развитая женщина в пятнадцать лет – чего ж тут неестественного. Ей нравилось свое красивое тело, и красивое мужское тело, и наслаждение, и тот прекрасный и волнующий смысл, который оно придавало – еще в перспективе – самым невинным словам и поступкам. И ее даже никак  нельзя было считать порочной. Естественная, как дитя природы, - цветок на городском асфальте. Даже милая.
  Марина дешевой женщиной себя не считала. Ей просто нужен был шанс, - а там, уж она знала, вцепится в него как бульдог, который раньше умрет, нежели расцепит челюсти. Как именно Марина поступила в университет – история умалчивает. Экзамены, говорят, - лотерея. Но чем, как говорится, черт не шутит. Только чертом была она, - Люцифером – утренней звездой на закате дня.
  У меня свой бизнес в начинающей  брокерской конторе и я сильно отличался от мажориков и прочей братии не столько внешне, сколько поведением, уверенностью, а без этого в нашем деле никак нельзя.
  -Хочешь быть моим другом?
  Она благосклонно делала мне одолжение. Ее светло-серые, бриллиантовые глаза смотрели на меня в упор и я почувствовал, что что-то намеренно было сдвинуто ею в наших отношениях, и на миг мне показалось будто чувство, которое она мне внушает, это – любовь.  Я растерялся перед таким раскладом и не знал, что ответить. В ушах вдруг застучало, а дыхание сперло. Я понял, что попал: она захотела и сделала все так, как хотела, но это было еще не все.  Пока  она,  наделав  мне  глазок и настроив авансов,   сообщила, что я ей нравлюсь, она манежила меня после этого недели две, звонила по телефону, щебетала ласковые слова, соглашалась пить при встречах лишь полбокала шампанского и возвращалась домой не позже девяти. В квартире, которую она снимала все было намарафечено и я был в атасе от такой старомодной порядочности. Однажды она пригласила меня на кухню, где мы пили цейлонский чай с тортом, который я принес, а потом говорили о литературе, потом раскупорили винца. Потом зажгли свечку и со всем этим скарбом перебрались в комнату, а за окном бушевал осенний дождь, барабаня по стеклу, свет уличных фонарей придавал еще более откровенного интима; потом мы включили музыку, потом поцеловались и Марина оттолкнулась, потом она села на кровать, поджав ноги, а я пересел к ней, наконец, она со мной переспала, - сама стыдливость и скромность. А может быть, в это самое время какой-нибудь случайный прохожий  смотрел с темной улицы в вышину, на наши освещенные окна, и думал о том, какие человеческие тайны, и какая чудовищная любовь прячется за этими желтыми квадратами.
  Я смотрел на Марину, - она была прекрасна, и мне нет дела – грешила ли она до меня и с кем грешила.  Разве грех не сладостен, и  каждый из нас разве не грешен перед тобой, Господи? Мне порой тоже хочется  рвануть туда, где шумно даже ночью, быть там и веселиться, и упасть на кровать, и чувствовать, что тошнит оттого, что смотрю в потолок, который идет кругом и нужно долго смотреть в одну точку, чтобы он остановился. Там пьяные ночи в постели, когда знаешь, что больше ничего нет, кроме этого, и так странно просыпаться потом, не зная, кто это рядом с тобою, и мир во тьме кажется нереальным и таким остро волнующим, что хочется начать все сначала. Но вдруг очнешься оттого, что утро ударило в глаза, и оттого, что чего  было уже нет и все вдруг становится резким и ясным и возникает вопрос о плате за то, что было.
 Мне – скоро тридцать. Впереди, неприветливая и зловещая, пролегла дорога нового десятилетия. Тридцать – это значит еще десять лет одиночества, все меньше друзей  холостяков и все меньше  нерастраченных сил. Я знал многих женщин, но всегда оставался одиноким, бывая с ними, и это – худшее одиночество. И теперь, когда я встретил Марину, и когда неожиданно она позвонила, я вдруг почувствовал острый приступ одиночества. И тогда я понял: у нее нескромный голос.  В нем звенят…  деньги – вот что пленяло в его бесконечных переливах, - победная песнь кимвал.
 Я смотрел на Марину, которая нежилась в постели, гладил ее шелковистые волосы и хорошо осознавал, что попал в этот дом только благодаря невероятной игре случая. Какое бы блистательное будущее не ожидало меня, пока что я был простым  студентом университета без прошлого и без гроша в кармане. И поэтому я не упустил случая, рассчитывая взять, что можно и уйти, - а оказалось, что обрек себя на служение святыне из крови и плоти. Я еще в самом начале знал: стоит мне поцеловать эту девушку, слить с ее дыханием свои не умещающиеся в словах мечты, - и прощай навсегда божественная свобода полета мысли…
 …На следующий день она пропала, и я не видел ее неделю. Я умирал от тоски и неопределенности.
 При встрече она раскаялась: наши отношения бесперспективны, она молит оставить ее в покое и не ломать жизнь, заплакала, поцеловала меня и убежала. Я впал в замешательство, Марина была самой милой и красивой девушкой из тех, с кем я спал, а она, на следующий же день, как бы отпустив все тормоза и опьянев, показала мне ночью небо в таких алмазах, что только железная самодисциплина подняла меня утром на работу, по делу фирмы. Я шатался, улыбался и ничего не понимал. Я был влюблен как цуцик. Менее всего тогда я мог знать ее прошлое, да им и не интересовался. Взрослая и самостоятельная красивая женщина, пылкая и хозяйственная и до сантиментов порядочная.
 Каждый человек склонен подозревать за собой хотя бы одну фундаментальную добродетель: она считала себя одной из немногих честных людей. По крайней мере, она так говорила. Марина инстинктивно избегала умных и проницательных людей – она чувствовала себя уверенней среди тех, кому попросту в голову не могло придти, что бывают поступки, не вполне согласующиеся с общепринятыми нормами поведения. Ей всегда казалась невероятной мысль, что обстоятельства могут сложиться не в ее пользу, и должно быть поэтому она с ранних лет приучилась к неблаговидным проделкам, помогавшим ей взирать на мир с этакой холодной, дерзкой усмешкой и в то же время потворствовать любой своей прихоти. А бесчестность в женщине - недостаток, который, как известно, никогда не осуждается сурово. Я чувствовал это, но ничего не мог с собой поделать. 
С утра она ушла, а я остался ни с чем, если не считать возникшего странного чувства. Я был изумлен, когда вдруг понял, что  люблю ее! Видит Бог, я не хотел влюбляться в нее. Я ни в кого не хотел влюбляться. Впоследствии я даже надеялся, что она меня бросит, но  она не бросила – она меня приручила.
Когда через два дня мы увиделись снова, не у нее, а у меня захватило дыхание. Марина поняла, что я созрел и, не расцепляя мертвой хватки, рассчитывала укатать меня мертвой сапой. К тому времени у меня вышли все сбережения, а дела фирмы пошли неважно, и Марина об этом знала, потому, что я ей все рассказывал.
 Однажды она очередной раз раскаялась в наших отношениях, взяла всю вину на себя, но мне от этого не стало легче, отнюдь, я был на грани срыва, не в силах воспринимать происходящее. Тогда она, как бы невзначай, предложила  помочь фирме и мне, как другу и просто хорошему человеку, и пробить кредит в одном из банков под небольшие проценты, на что я радостно, глупец, согласился. Расчет был на то, что ответственным лицом оставался я. Пару поручителей с фирмы, - ребята довольны и жмут мне руку:
- Ты настоящий друг!
Документы подготовлены, и кредит был взят. Как это удалось Марине, я не знал, да и не интересовало это меня, кроме того, что останется ли она со мною? Нет. Я встал с бодуна после интимной вечеринки, и как говорится, чем лучше вечером, тем хуже утром, - я почувствовал это.
Марины не было. Денег тоже. Карманы куртки были вывернуты наизнанку, и я все понял, но не хотел верить. Так прошло еще три дня. Я  звонил к ней, но это было бесполезно.
Марина нашла меня сама. Я смотрел ей в глаза – она вся светлая, благополучная и гордая – бесконечно далекая от изнурительной борьбы бедняков.
- Не дергайся. Посажу, - холодно пригрозила Марина, когда я в отчаянии сжал кулаки. Закон был на ее стороне. Мышеловка захлопнулась.
Когда из банка пришло первое письменное предупреждение, меня вышибли из фирмы. Второго я ждать не стал и накатал заявление. В милиции обнадежили, даже сочувственно похлопали по плечу, а усатый старлей сказал «сука», но ничего делать не стали и передали дело в прокуратуру, где, естественно, за отсутствием прямых доказательств, а соответственно и  состава преступления, дело было закрыто, о чем меня впоследствии и оповестили. Я звонил к Марине, - она игнорировала. Я был на грани шизофрении.
- Не ссы, прорвемся! – сказал мне как-то старый знакомый сомнительного рода занятий, наливая мне стопку. Я выпил и мне, естественно, полегчало. И, находя отрадное забвение единственно в этом состоянии, я стал спиваться с ужасающей скоростью. Квартиру, которую я снимал, пришлось оставить, не было денег, и я переехал к маме.
Милая, дорогая мама даже не подозревала об опасности, нависшей надо мной, но в пьяном дыму я не желал возвращаться из виртуальности. Я боялся всего, избегал близких и знакомых, друзей и даже собутыльников. Денег катастрофически не хватало – все сжигала пьянка, я все продавал за бесценок, университет я забросил и на занятия не ходил, я стал пить один и однажды за мной пришли. Я не открыл дверь, но посмотрел в окно. Трое в милицейской форме и один в черной – судебный пристав сели в «Тойоту» и уехали. Я понял – это конец.
Через пару часов я пошел по местным ханыгам и наркошам и в одном из притонов нашел то, что нужно. Я засунул за пояс сзади под куртку «тэтэшник», весь в масле, запасные обоймы по карманам, руки вытер о джинсы – пофиг, мне уже все-равно. Я отоспался дома, где все так тихо и безмятежно, где убаюкивающе тикают настенные часы, и гудит старенький холодильник, где с фотографии строго смотрят дедушка и бабушка, а в углу темнеет накрытый простынкой телевизор, где прошло мое детство и моя бестолковая юность; где тихо спит мама, испекшая накануне самых вкусных в мире пирожков с картошкой, где просто хочется жить и никого не трогать; где кажется, что накроешься с головой одеялом на своей кровати, а потом сдернешь его и все кошмары исчезнут и нет никаких проблем… Воспоминаний замкнутая нить, - обычный способ не сойти с ума.
Но я проснулся и выпил кофе, надо идти, или я окончательно пропал. На улице смеркалось, и я сидел напротив настольной лампы и смотрел, как струйка  табачного дыма, переливаясь на фоне полумрака, уходила вверх… В эти минуты я понял насколько бестолковая штука – жизнь, и сколько сил нужно потратить для того, чтобы просто существовать в этом безумном мире.
Счастье Марины было в том, что я не мог ее убить раньше, а ее несчас тье в том, что она не догадывалась, - ведь я все равно собирался это сделать. Она не рассчитала одного: я не был слабой и беззащитной особью агрессивного бытия – всепрощающим влюбленным идиотом. Лохом невозможно стать, им нужно родиться.
 Корни человеческой агрессивности надо искать в детстве: мать его не доласкала, а ребята не брали его в свою компанию. К зрелым годам у меня скопилось столько злости, что чувство любви причинило мне боль, а чужое счастье – горе… Она причинила мне боль.
  - Чего тебе?
 Марина стояла в дверях и холодно, с вызовом смотрела на меня. Я без слов втолкнул ее в квартиру, грубо  с силой и она зло трепыхалась в моих руках, но я неожиданно, в порыве ярости ударил ее рукояткой пистолета по лицу, она упала и с удивлением, нежели с испугом глазела на меня. Пистолет был жирный и блестел вороненой сталью.
 - Где деньги?
 - Да пошел ты!   
 Я выстрелил два раза. Затвор дернулся два раза, и две гильзы глухо стукнулись о стену, а Марина дважды содрогнулась на полу.  Я обыскал все в комнате, но нашел немного денег и золотых украшений и засунул это все в куртку.
 Марина была еще жива. Я присел возле на корточки и смотрел на нее. Пули попали ей в грудь и в шею, и пурпурные разводы на белой кофте были неестественно яркими.
 Дверь в комнату была не заперта, и я увидел удивленное лицо какого-то мужчины; я повернулся и не раздумывая выстрелил еще два раза, и мужчина, ударившись о стену грузно упал. Марина была уже мертва, и желтизна смерти проступила на ее лице…
 - Ты знаешь, что она сказала перед смертью? – сказал Джон, посмотрев мне в глаза. – Она сказала: «Ты все испортил!» Ты понял? Я – нет.
 Он смотрел на меня, а ветер трепал его челку. Его светло-карие глаза, утомленные солнцем, смотрели спокойно, пожелтевшие пальцы, в которых тлела очередная сигарета, не дрожали, - он был абсолютно спокоен. Джоном его прозвали еще в детстве, наверное, за сходство с актером Джоном Траволта, а может, от созвучия имени – Женька.
 Он повернулся и пошел прочь, а я так и не понял: зачем он приходил ко мне и почему именно ко мне, зачем все это рассказал, и что ему было нужно?
 На следующий день я узнал, что его нашли у себя дома: он выстрелил себе в рот.



Я вернусь в этот город
 В поселок входили по трем направлениям, - по каким именно Колька не знал.
 - Пойдешь с разведкой! – сказал командир роты. Приказы, естественно, не обсуждаются, а в БТР-е душно, несмотря на то, что за бортом ниже ноля – декабрь. “Это тебе не помои в санроте таскать”, - с гордостью подумал Колька, постоянно натыкаясь в полутьме на чьи-то плечи, ноги, головы. Особым шиком считалось в части, если посылали “на боевые”. Машину трясло, по рации матерились и кричали позывные, стараясь перекричать помехи и шум боя. Две машины с грохотом и ревом неслись по главной улице селения.
 Рассвет только-только притронулся к земле. И хотя птицы, как опытные солдаты, замолчали при первых же резких звуках, и воздух нес больше прохлады, чем тепла, очередной зимний день все же неотвратимо наступал.
 - Стрельба по всем блокпостам по трассе! – прокричал связист, прослушав эфир, но не довел мысль до конца, машину вдруг тряхнуло так резко и так сильно, что Колька, несмотря на то, что был в каске, натянутой на ушанку, ударившись головой, на секунду потерял сознание. Неожиданно что-то хлопнуло и запахло гарью, откинулись разом все люки, кто-то дико кричал от боли, Колька уже знал, что так кричат только от боли и скорее почувствовал, нежели услышал: “Санитара!” и рванулся туда, где что-то искрило в темноте, а может, в глазах это, но кто-то резко и грубо выпихнул его из БэТээРа, и Колька кубарем упал под дымящиеся колеса машины, и увидел, как тот “кто-то” лежит с открытым ртом и выпученными немигающими глазами, скрючившись в неестественной позе.
 Вокруг все грохотало, трещало, горело и дымилось, и все это сливалось в один сплошной гул.
 - Ориентир «три», - сквозь ватную пелену дошла до слуха команда, и Колька увидел, как сзади БТР-а присела БМП, стараясь не рассыпаться от собственного выстрела. Хлопок больно ударил по перепонкам, оглушил Кольку, он инстинктивно зажмурился, но в следующую секунду машинально проследил траекторию снаряда по хлестанувшему из ствола дыму и увидел, как взрыв, клубясь и с шумом завихряя вокруг себя воздух, прожег с десяток метров до кустарника на той стороне дороги и, не найдя применения своей убойной силе, рванул попавшуюся на пути землю и отшвыр нул  прочь с места что-то похожее на человеческое тело.
  Колька стал приходить в себя и, подтянув АКМ, передернул затвор. Спереди и сзади звякнуло, разорвав фонтанчиками пыль, и Колька опять вжался в землю. Страшно.
   Впереди замелькали сгорбленные спины перебегавших поближе боевиков, и солдаты после первого сигнального выстрела командира открыли огонь: самозабвенно, монотонно забился в щели между колесами ручной пулемет, Колька сосредоточился, насколько это было возможно, взял в планку прицела дергающийся бугорок, а затем аккуратно провел строчку слева направо – как учили. Бугорок вскинулся и оказался человеческой фигурой, нелепо согнувшейся и зажавшей руками живот. Она попыталась бежать за ближайшее укрытие, но Колька перевел ствол чуть-чуть вперед нее и, нажав на курок, выпустил с десяток пуль. Человек наткнулся на них и завалился на бок.
   Полетела в сторону патронная коробочка, Колька высыпал рядом с собой красноватенькие, остренькие боеприпасы. По своему изяществу им бы выставляется и красоваться на подиумах, демонстрировать свое совершенство. А тут вдавливают заскорузлым пальцем сначала в плотный и узкий магазин, затем пружина выталкивает их по одному в пропитанный гарью, еще тесный патронник, из которого имеется один выход – через отверстие, на обрезе ствола. Короток век у пули, столь же хрупка и жизнь человека.
   - Сержанта убило! – закричали сразу несколько человек.
   - Санитара! – крикнули с другой стороны. Радостно заметалась сумка с крестом на спине у Кольки: вот и я сгодилась! Только не потребовалось открывать ременные пряжки: красный крест – для раненых.  Убитым – крест черный.
   - Санитара! – Колька, сгорбившись, и закинув автомат за спину, семенит в сторону оврага.
   Рвануло раз, второй, третий. Земля содрогнулась, Колька воткнулся в землю и пропахал носом сучья, ободрав лицо.
   Под погибших и раненых пришла специальная пара вертолетов. Они долго  и выжидательно кружили, боясь каждого блика на земле, потом один стремительно пошел на посадку, а второй кружил над ним, стреляя по любым подозрительным местам. Спасательный вертолет приземлился на дорогу, сквозь ветер лопастей понесли раненых.
  Осмотреть последнего Колька побежал налегке. Стрельба сзади то утихала, то возобновлялась с новой силой.   
    - Пошел, пошел! – слышал команду в спину Колька. Решив срезать маршрут, он перемахнул через деревянный забор заброшенного сада с редким кустарником.  Под ногой щелкнуло. “Лягушка?” - удивился Колька, прежде чем, оттолкнувшись с места по инерции, почувствовал, как его подбросило в воздух.

2
Он смотрел на закат, нежно зеленевший в разноцветных и разнообразных тучках, на винно-красное, лишенное лучей солнце, которое, коснувшись мутного горизонта, вдруг вытянулось и стало похоже на темно-огненную митру. Раскинувшийся под ним город горел, как огромных размеров кузнечный горн.
В его голове звучала какая-то бессмысленная гордость. Он знал, что так и случиться, что не будет любить его эта женщина, что есть на свете такие женские души как эта, которая вечно томится какой-то печальной жаждой любви и, которая от этого никогда и никого не любит. Есть такие – и как судить их за это, за всю их бессердечность, лживость, за их мечты о сцене, собственном автомобиле, о пикниках на яхтах, о каком-нибудь спортсмене, зачесывающим свои сальные волосы на прямой ряд?
Где-то внизу хлопнула дверь. Он насторожился, но продолжал стоять без движения и смотрел сквозь заляпанные временем стекла.
Щелкнул и завыл двигатель, перетягивая лифт и противовес в шахте. Прожужжал трос, и створки дверей открылись. На площадке появилась тень, которая, стуча каблуками громко на весь подъезд, пропала за углом. Он притаился и замер. Наконец, она вошла. Успокаивая свое внезапно участившееся сердцебиение глубоким дыханием, он осторожно, ступая мягко, как кошка, подошел к двери, выждал немного и нажал кнопку звонка. Через мгновение зазвенела связка ключей в замке и слышно было, как, стукнув оборотами, открылась задвижка.
- А, привет, - Марина открыла дверь и, не выходя, выжидательно и с немым вопросом склонила голову на бок.
Колька стоял и молчал. Он смотрел на нее, красивую, светлую, бесконечно далекую от его мира, в котором он сновал, словно белка в колесе – безрадостного начала и конца. Он смотрел на ее лицо, немного вздернутый нос, большие, светлые глаза, с косым и длинным калмыцким разрезом, с каким-то  диким, козьим взором; вообще в ней было что-то  козье,  как   у самки Сатира в Вакханалии Рубенса.
Словно прикованный он смотрел на ее руку, которая держала дверную ручку. Через мгновение этот человек закроет дверь и отправится ужинать, потом она, возможно сядет смотреть модную телепередачу; около одиннадцати зевнет, потянется до хруста в позвоночнике и скажет: “Я устала. Пойду в комнату. Спать”. Домой! Спать! В это время на дома и улицы города опустится ночь, кругом темнота и огни, неизвестность и таинственность и затерявшаяся в огромном мире людей и автомобилей, спотыкающаяся, тоскующая и усталая, крошечная искорка жизни – Колька. И все это из-за того, что его и человека напротив разделяла вот эта металлическая дверь непонимания. У них одна и та же температура тела, их глаза имели одно и то же строение, их мысли текли по одним и тем же руслам, и все-таки их разделяла пропасть – ничего не было у них одинакового: удовольствие одного было мучением другого, один обладал всем – другой ничем.
- Ну, заходи, - она сделала шаг в сторону, приглашая тем самым в свой призрачный мирок розовой дымки. Колька вошел.
- Здрасьте…- шнурки почему-то отказывались подчиняться пальцам,  но, наконец, ботинок ослабился и Колька, хрустнув коленным суставом, встал в полный рост. На него смотрела мама Марины.
- Может, чаю будете?
Колька промолчал и на знак Марины последовал за ней.
В ее комнате пахло свежим бельем, несильно, а совсем чуть-чуть духами и чем-то по-домашнему уютным и успокаивающим.
- Извини, но я только что пришла, - сказала Марина, осматривая себя перед зеркалом, не обращая внимания на Кольку. – Сегодня с Галей ходили на выставку копий работ Рериха, - наконец, она привела себя в порядок. – Подожди, ладно? – и вышла из комнаты.
На кухне, куда Кольку пригласили пить чай, наверное, больше из вежливости, мама и старшая сестра Марины о чем-то оживленно разговаривали:
- Триста тысяч! – вздохнула, точно эхо Нина.
- Триста тысяч! – восторженно воскликнула Мария Александровна. Она подошла к Марине, присевшей за стол, и провела рукой по ее пышным, светлым волосам. – Вот бы тебе такого мужа, деточка. – Мария Александровна исподлобья, поверх очков взглянула на Кольку. Тот заерзал, но промолчал. Что тут скажешь! Он молча смотрел на стакан с чаем и думал, зачем только он пришел, идиот. - Мрачный ты, как демон. Старик и только. Боятся тебя, наверно, девушки. А ведь ты молодой и сильный, - нравоучительно сказала мама Марины. – Ничто не изнуряет человека, как тоскливые думы и напрасные мечты. Не надо постоянно о чем-то думать, надо стараться что-то делать: например, стремиться заработать побольше денег. Правда, деточка? – она многозначительно посмотрела на Марину, но девушка не ответила, а встала и сделала знак Кольке. Они прошли через залу на балкон, где Марина, облокотившись, смотрела с высоты восьмого этажа на угасающий день. Колька, так и не сказав за весь вечер ни слова, молча потянул из пачки сигарету. Странным ему показалось, что он тут: было видно очень далеко – полгорода с садами, церквями лежало как на ладони. Колька курил, слегка наклонясь над перилами. Внизу бездна – далекая, тихая улица. Ему показалось, что сейчас все мчит его какая-то сила, от людей к людям, из мест в места.
- Не приходи сюда больше, ладно? – Марина смотрела прямо перед собой.
Он замер, ошеломленный. Он вдруг все понял. Он понял то, что уже давно знал, но боялся услышать. Он посмотрел на нее, как будто только сейчас узнал в ней какую-то очень давнюю знакомую.
Она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. На ее лице были следы чужого счастья – тот избыток жизни, чрезмерная радость любви, когда молодым девушкам все равно, кого обнимать и целовать.
- Хорошо, я уйду. Без гнева, печальный и спокойный, потому что теперь ты для  меня, словно как мертвая. Люди – это ведь такие существа, которым вечно чего-то не хватает. И мне не хватает чужого счастья, которое, оказывается, можно купить только за деньги. Ты знаешь, мне всегда нравилось высматривать в толпе женщин с романтической внешностью и воображать: вот сейчас я войду в жизнь той или иной из них и никто никогда не узнает и не осудит. Но, бывало, что в колдовских сумерках города меня вдруг охватывала тоска одиночества, здесь – у витрин я растрачиваю впустую лучшие мгновения вечера и жизни…

3
До пристани шли вдвоем. Колька пытается рассказать что-то забавное, но получается сбивчиво, может даже оттого, что ей это совсем не интересно. Она не смотрит на Кольку, а думает о чем-то о своем. Сентябрьское солнце обманчиво: так и хочется стянуть куртку, но Колька сдерживает себя и перекидывает с плеча на плечо рюкзак. От воды поднимается пар и противоположного берега не видно – туман.   Небольшое количество речных судов заполняют залив, но паром уже подошел,  смотреть стало не на что и некогда. Колька жмет руки друзьям, которые с удивлением смотрят на Марину: почему она здесь? Все вещи перетаскивают на судно и ребята разбредаются по палубе.
Паром тронулся. Колька встает рядом с Мариной, облокотившись о борт и смотрит на воду и противоположный солнечный берег. Облака так жестоко рисуют ее образ и Колька отгоняет от себя грустные мысли: она рядом и он может наслаждаться ее присутствием.
Но в машине, на которой они едут дальше, тесно, Марина сидит на коленях Кольки и в его сердце что-то дрогнуло, а в груди защемило и разлилось теплым и жгучим. Он обнял ее осторожно, чтобы она не ударилась вдруг, но Марина убирает руку и искоса, недовольно смотрит.
Наконец, прибыли на место и Серега, друг Кольки идет искать администратора турбазы: нужна пара домиков. Колька с ребятами перетаскивает вещи. Он раздевается – жарко. Ветра нет, а в сосновой роще, на берегу реки – тихо. Разведя из собранных веток костер, Колька начинает рубить полено, но оно сосновое и в разные стороны летят мелкие щепки. Наконец, у девчонок что-то закипает и приятный, знакомый запах неприхотливой походной пищи собирает всех у костра. Котел переносят на деревянный столик, вкопанный в землю. Парни перетаскивают скамейки, и все садятся обедать. Марина находится на противоположном конце стола, и Колька смотрит на нее, забыв обо всем на свете.  Она не хочет, чтобы он смотрел, но он смотрит на нее, и Марина уходит. Когда ее фигура тенью скрылась за углом, Сергей  сказал:
- Нельзя постоянно держать свою волю сжатой. Однажды она просто вырвется наружу  и порвет все.  Помню, как в детстве я скрутил пружину  от старого будильника и сжал ее в кулаке. Решил напугать младшую сестренку. Шутка удалась, но из руки хлестанула кровь. В больнице врач заштопал рану и сказал, чтобы я не жалел о том, что случилось. Сделано – не изменить. Значит так надо. А вообще-то я верю в судьбу. Бывает, когда фортуна улыбнется, а судьба все равно все расставит по-своему. Да брось ты, Колян! Иди и поговори с ней ,или я сделаю это. Зачем она поехала с нами?
Ребята молча играют в карты. За летним столиком царит тишина и только слабый ветер шелестит песком, который поземкой кружится под ногами. Колька встает и идет следом за Мариной.
Она сидит на деревянном крыльце и курит. Колька стоит и смотрит, как пепел сигареты, дрожа  под порывами теплого воздуха, цепляется за мигающий уголек. Марина роняет окурок, протягивает руку Кольке и встает с места. Они идут к берегу реки и смотрят на тот берег.
- Но ты лгала, - сказал Колька.
- Ну да, - спокойно согласилась Марина. – Я давала тебе то, что ты просил. И что такое ложь, мой милый и умный Коля? Разве не большей ложью была смерть Христа? Только глупый верит всякому слову.
Я ко всему приучена, голубчик. Всем развращена, чем можно – и людьми, богатством, хамством. Все беды человека от желания стать счастливым. Ты стремишься к этому. Я – нет. Я живу просто: знаю чего хочу и отталкиваюсь оттого, что создает мне проблемы. Прости, но ты мне не нужен.
Колька ничего не ответил. Он курил. Каждый раз, как он затягивался, сигарета вспыхивала и освещала его лицо.
- Зачем ты уезжаешь?
- Я больше ничего не умею. Меня научили служить. Когда мне исполнился двадцать один год, я уже был на войне. Это когда все, что тебя окружает пытается тебя убить самыми изощренными способами. Сейчас я чувствую себя в сто раз лучше. Понимаешь? В двадцать один год я лежал в госпитале. После я кое-чему научился. Хочешь знать, чему?
- Да.
- Прекрасно. – Колька затянулся сигаретой. – У меня не было ничего особенного. Мне пробило мышцу. Рана не доставляла сильных болей, ныла, да. Но рядом лежал мой товарищ. Осколки разворотили ему живот. Он лежал рядом и кричал. Два дня не было вертолетов, чтобы нас отправить из палаточного лагеря. На второй день он так охрип, что мог только тихо стонать. Умолял прикончить его. Я сделал бы это, если бы знал, как. На третий день, в обед, нам неожиданно дали мясной суп из тушенки. До этого мы жили на сухарях и воде. Мы набросились на суп. Были страшно голодны. И я тогда жрал, словно изголодавшееся животное,с наслаждением, забыв обо всем на свете, я видел поверх котелка с супом лицо моего товарища, его потрескавшиеся, запекшиеся губы и понял, что он умирает в мучениях. Через два часа он скончался, а я жрал, жрал, и суп казался мне таким вкусным, как никогда в жизни. – Колька замолчал.
- Вы все были страшно голодны, - высказала предположение Марина.
- Нет, не поэтому. Тут другая причина. А именно та, что рядом с тобой в страданиях может сдохнуть человек, а ты ничего не почувствуешь. Сострадание – да, но никакой эмпатии. Твое брюхо в порядке – вот в чем дело! В метре от тебя в криках и мучениях умирает человек, а ты ничего не чувствуешь. В этом и заключается бедствие мира. Запомни это. Поэтому все так медленно и движется вперед. И так быстро назад. Согласна со мною?
- Нет, - ответила Марина.
Колька улыбнулся.
-  Ясно. Но при случае подумай об этом. Ты иди, а я хочу побыть один. – Он проследил, как исчезла в сумерках девушка и повернулся к реке. Воздух звенел от тишины и слышно только, как тихо шелестят по сырому песку мелкие волны и шуршит листва ближайшего кустарника. Колька смотрел на раннюю луну, проявившуюся на еще голубом небе, на противоположный берег, где город, погружающийся в зеленые сумерки, начинает зажигать огни. Его вдруг нестерпимо потянуло назад, домой, в город, в ту сумеречную, осеннюю, уличную сутолоку спешащих куда-то автомобилей и пешеходов, где никому нет ни до кого дела, где не надо думать о том, что было вчера и будет завтра, а живешь только тем, что есть сейчас.
Облака превратились в перламутровые корабли, широкие лучи заката набегали на них, и они плыли сквозь красные ворота надвигавшейся ночи. Последний луч освещал дорожку вдоль реки, и пока угасала земля, продолжал светиться только этот столбик, который рябил от несильного течения, и от этого казался ближе и дальше, чем когда-либо прежде…
Вдруг Колька почувствовал прикосновение. Сзади, за шею, прикрыв ладонью глаза, рука скользнула по груди, а губы самой милой и нежной шептали прямо в ухо: “Чего же ты ждешь, глупый?..”
4
Он не знал, спит или бодрствует. Картины, повторяясь, цеплялись одна за другую, плыли перед глазами с неудержимой быстротой и мучительной яркостью. Неестественное напряжение воли, в котором провел он последние дни, изменили его, оставив слабым и разбитым.
По стеклам окна зигзагами сбегали капли, а лужи во дворе морщило и рябило. Колька смотрел сквозь окна и не понимал – сон это или явь: дома ближайшей деревушки, горы, протянувшиеся зубчатой темной лентой на горизонте, поля в черных и желтых заплатах, белые и серые пятна снега на них, - все это вырисовывалось серо и неясно, точно в тумане…
Слабый трепет пробежал по всему его телу, и с последним усилием поднял он руки, будто хотел встать. Черная кровь хлынула из раны; жилы, напрягаясь, выступили на висках и на шее. Потом голова его откинулась. Из полуоткрытых губ вырвался последний вздох, последний шепот: “Я вернусь в этот город…”






Сон
 Июльская жара в средней полосе не знает пощады, и солнце палит так, что потемневшее от смока и пыли голубое небо  - мутно, а оно смотрит на город, точно сквозь тонкую серую вуаль.
 Марина шла в туфлях на тонких каблучках, которые то и дело протыкали  мягкий асфальт.
 Воздух звенел от множества звуков, город как бы растворялся, а двуполосная автомобильная дорога терялась на горизонте. Улица была заполнена людьми: разношерстная толпа нескончаемым потоком текла по проспекту в обоих направлениях, но горожане порой перемешивались и переходили дорогу, так что создавалось впечатление, что это не городской проспект, а гигантский, фантастический муравейник; проезжающий транспорт создавал нескончаемую гамму звуков, и Марине в какой-то момент показалось, что этот день не обычный, повседневный, а праздничный. Девушка смотрела по сторонам: люди шли по своим делам – одни торопясь, а другие не спеша, а может, просто прогуливаясь с надеждой найти свой кусочек счастья и многим это удавалось – так было видно счастье на их лицах. Марина улыбнулась.
 - Марина, что? – спросил удивленно Ян.
 - Да ты посмотри, как все-таки прекрасна жизнь, дорогой мой! – ответила девушка и, обняв, прижалась к парню.
 Молодой человек улыбнулся в ответ и шутя оттолкнул ее, но затем взял за руку и парочка смешалась с толпой. Они проходили сверкающие витринами магазины, а вывески и афиши давали ответ на любой вопрос: “Все будет хорошо!” - гласила реклама “Русского радио”, в зеркалах они видели свое отражение и строили рожицы манекенам.
 Ее голубые, цвета утренней росы глаза, утомленные солнечным светом, смотрели в упор, и он, в ответ, прищурив один глаз, остановил мгновенье. “Опять капризы? Перестань!”
 - Ян, я… Я давно хотела тебе сказать… - девушка вдруг отвела взгляд, но Ян инстинктивно насторожился и прищурился – она боялась, когда он так смотрел на нее, и теперь, испугавшись, пыталась отвернуться. Он взял ее за плечи:
 -Говори!
 -Нет, не могу… Отпусти меня, прошу. – Марина вырвалась из рук.
 Они шли молча, и Ян искоса посмотрел на девушку: она была прекрасна, и он испугался вдруг того, что очередной раз понял это. Они уже не держались за руки, как пять минут до этого и шли молча, дорога вела к заливу. Бухта пестрела множеством маломерных судов, но были и большие, транспортные и туристические. Закованные в бетон волны знаменитой реки подавлены громадными тяжестями, скользящими по их хребтам, они бьются о борта, о берега, волнуются и ропщут, вспененные и клокочущие. Над Волгой поднимаются новые звуки – рвут знойный воздух.
Марина внезапно хватает Яна за руку и тянет мимо шумной гавани в сторону. Они спускаются по мраморным ступеням к парку, откуда открывается вид на прекрасные дали, а чуть дальше с высоты , на которой стояли, виден городской пляж и видно как люди, словно мурашки, копошатся на золотом побережье: их голоса  еле слышны, слабы и смешны.
- Красиво, правда? – девушка возбужденно посмотрела на парня. – Может, пойдем искупаемся?
Ян равнодушно пожал плечами и послушно пошел следом. Он смотрел, как Марина весело побежала вперед, на ходу снимая туфли, ей мешала сумка, слетавшая с хрупких плеч и повисшая на руке, ему захотелось помочь, но появившаяся изнутри жгучая обида на что-то, а может и ревность это, помешала прибавить шаг, и Ян спускался не спеша, с некоторой неохотой расстегивая пуговицу за пуговицей уже успевшей промокнуть рубашки.
- Смотри! – звонко и весело крикнула ему Марина и, сбросив с себя легкое платьице, с разбегу прыгнула в воду, исчезнув ослепительных брызгах. Проплыв с десяток метров, она повернула к берегу, Ян видел ее светлые волосы, собранные на затылке. Подбежав к парню, повалила его на песок.
- Ян, пошли купаться! Ну что ты такой скучный? – Марина надула губки.
- Прости, я не хочу, - ответил Ян, вытащил пачку сигарет, щелкнул зажигалкой и закурил.
- Фу, - девушка поморщилась и, оттолкнувшись, вскочила на ноги, - как хочешь! – она побежала обратно в воду.
 Ян смотрел ей вслед и невольно залюбовался девушкой – ее бронзовая фигура, растрепавшиеся светлые волосы, спадавшие на плечи почему-то запоминались сердцем, а не разумом, девушка сильно отличалась от разнообразия человеческих тел, нежившихся на песке и плескавшихся в воде, он еще раз поймал себя на мысли, что испугался чувства, появившегося где-то в груди, сладкого и тоскливого.
- Давай пойдем в обход, - предложила Марина, - так неохота подниматься  в гору, особенно в такую жару. Ян молча подчинился - ничего не оставалось. Они шли по автомобильной трассе вдоль реки, а ветер приносил небольшое облегчение.
- Ян, - Марина внезапно и порывисто остановилась. Она повернулась к парню лицом к лицу и взяла его за руку. – Ян…
Он посмотрел ей в глаза и понял, что что-то намеренно сдвинуто ею в отношениях.
- Ян, мне кажется, что… я люблю тебя. – Девушка вдруг потупила взгляд и прижалась к парню. Внезапно она становится серьезной и задумчивой, - а ведь уже год, как мы с тобой знакомы. И ведь мы с тобой дожили до лета. Понимаешь? Ведь уже лето! А оно так прекрасно! И именно потому, что рядом со мною ты… Я помню, прошлым летом, когда я развелась с Данилой, мне было ужасно одиноко. Представь, лето, а ты один. И у тебя нет никого, кто мог бы тебя понять. Вы, мужчины, в какой-то степени примитивны, не все, конечно, но большая часть. Этому большинству нужно одно. Это так неприятно, а порою даже страшно. За прошедший год я ни с кем не общалась так, как с тобою: мне так порой хотелось тебя обнять, но я не смела. А сегодня вдруг поняла, что боюсь тебя потерять. Ты, вероятно, не веришь мне. Я знаю, что нравлюсь мужчинам, но сейчас это не радует меня. Я многое поняла. Да, я ушла тогда. И больше не встречалась с ним. Я была счастлива на это: никогда не встречалась после с теми, кого любила когда-то – это нехорошие встречи, все равно как бы с покойниками…
Марина шла и говорила, а Ян жадно ловил каждое ее слово.
Начинало темнеть, сумерки медленно, но безжалостно стирали краски дня и зажигали огни в окнах домов.
...Марина включила настольную лампу и присела на краешек дивана – Ян спал, ресницы на веках подрагивали, наверное, от внезапно включенного электрического света, а его лицо было спокойно, только уголки губ чему-то улыбались во сне. Девушка выключила свет и вышла из комнаты. Что-то беспокоило душу. “Может, я что-то сегодня сказала лишнего?”- подумала она, кидая зерна кофе в дробилку, и на секунду прислушалась к звукам ночного города. Они ползли в открытое окно с вечерней прохладой, шелестя листвой в палисаднике, прилетали издалека усталые, бледные и тихо умирали в комнате. Марине стало невыносимо грустно и одиноко. Девушка пошла в комнату и, не включая лампы, подошла к дивану, присела на колени и обняла Яна.
Внезапно она почувствовала какое-то отчуждение и поняла, что это не он. Марина резко встала и включила свет. В ее груди похолодело: на диване щурясь от резкого света, лежал Данила.
- Даня, что ты тут делаешь? – в ужасе отшатнулась девушка.
- Ты чего, как это – “что я здесь делаю”? – он поморщился, прикрываясь рукой от света.
- А где… Ян? – в голове у Марины никак не укладывалось. Мысли путались: “Что-то невероятное происходит со мною, но ведь Ян был! Я даже… Я даже помню его адрес и номер телефона!”
- Ну что это с тобой? – Данила не понимая, развел руками, - мы живем уже второй год, а ты который раз бредишь каким-то Яном, чушь какая-то! Может, ты мне изменяешь?! – парень пришел в ярость.
- Данилка, ты отдохни, ладно? А я схожу в магазин, куплю чего-нибудь к чаю, хорошо? – и, не дождавшись ответа, девушка выскочила в подъезд: слышно было, как застучали по ступенькам каблучки.
Марина задыхалась от бега. Пробежав до угла дома, где на стене висела пара таксофонов, девушка никак не могла просунуть в приемник таксакарту. Наконец ей это удалось, и она стала набирать дрожащими пальцами  до боли знакомые цифры. Послышался гудок.
- Да, - ответил незнакомый мужской голос, - говорите.
- Простите, - Марина сглотнула невольно подкативший к горлу комок, - я могу услышать Яна?
- Вероятно, вы ошиблись номером, - равнодушно ответила телефонная трубка. Послышались короткие гудки.
В городе, одетом бархатом ночи, но в кругу враждебно накренившихся теней воскресали события прошедшего дня, она шла не оглядываясь, ей было уже все равно, если не считать непонятного, жуткого чувства одиночества…
…Марина проснулась, почувствовав во сне дискомфорт, – затекла шея. Повернувшись мягко, как кошка, она внезапно вздрогнула.
- Ты чего не спишь? – сонным голосом спросил Ян.

 
   
Письма мертвого человека
 Я встретил его совершенно случайно. Курс доллара в тот день поднялся до предельной отметки. Я метался и не знал, что делать. Почти также как и я метались в поисках выхода из сложившейся ситуации сотни людей.
С утра доллар стоил очень дешево, и ходили слухи, что валюта уже неконвертируема. И хотя слухи – это блеф, все скидывали ее на черном рынке. Но к вечеру в новостях по радио сообщили, что Центробанк резко поднимает цену. Рубль терял свою стоимость. Неизвестно, что будет завтра. Я прикинул, если продать свои жалкие двести долларов сегодня, я приобрету в рублях больше, чем это было утром. Но что все-таки будет завтра? «Завтра» будет завтра, и я ринулся на поиски мошенников на черном рынке.
Перекупщики перестали продавать и покупать. Я расстроился, но не сильно. Будь что будет. Но мне позарез нужны деньги. В банке не будут ждать и беспощадно намотают проценты.
Следующим утром я все - же продал валюту, а к ночи узнал, что у меня ничего не вышло: из двухсот двух долларов, что у меня были, тридцать шесть я проиграл.
В этот поздний час за рынком было почти безлюдно. Вскоре, однако, я заметил человека, который то бесцельно ходил взад и вперед, то вдруг останавливался и начинал всматриваться в мою сторону. Я решил, что он тоже один из потерпевших крушение и не заслуживает внимания. Потом я почувствовал, что он за мной наблюдает.
Страх перед уголовной милицией или бандитами никогда не оставляет простых граждан, даже тогда, когда им нечего бояться. Поэтому я тотчас же повернулся и со скучающим видом человека, который не испытывает никаких опасений, медленно направился прочь от остановочного павильона.
Вскоре я услышал позади себя шаги. Я шел все так же, не спеша, продумывая дальнейшие свои действия. Там, в переулках домов, легко исчезнуть, затеряться. Но идти еще слишком далеко.
Человек теперь шел рядом. Он был немного ниже меня ростом.
- Продаете или покупаете? – спросил он.
Не замедляя шага, я покачал головой.
- Я не из милиции, - сказал человек.
Я ему не поверил. Он был в штатском, но он мог быть еще и бандитом.
 - Я видел, как вы меняли валюту, - сказал он. – Поэтому, я подумал…
 Я окинул его равнодушным взглядом. Он не был похож на сыщика. И для бандита он был слишком хлипок. Однако, последний бандит, который вцепился в мой карман на блошином рынке, выглядел так жалостливо, что походил скорее на служителя мужского монастыря. Но другой рукой он вытаскивал из кармана складной нож, и к нему бежали на подмогу дружки и я бы погиб, если б Бог не смилостивился и не прислал на подмогу двух милиционеров  в форме. К счастью, тогда в карманах у меня были рубли.
 - Вам нужна валюта? – спросил неизвестный тип.
 Я не ответил и смотрел на пастельные дома. Они приближались, но очень медленно. Мне оставалось еще двадцать метров, чтобы сбить незнакомца с ног и убежать.
- Вот пять тысяч долларов, - сказал человек и сунул руку в карман.
При слабом свете уличных фонарей я не мог разглядеть протянутые им бумажки. Впрочем, теперь мы отошли уже довольно далеко от центра, и можно было рискнуть.
 - Что это все значит? – спросил я.
- Вы можете их взять себе, - ответил он. – Даром. Мне они не нужны.
- Что значит «не нужны»?
- Мне они больше не нужны.
Я уставился на человека, не понимая его. Он и в самом деле не был похож на сотрудника уголовного розыска. Чтобы арестовать меня, вряд ли потребовались бы такие нелепые трюки. Но если банкноты не настоящие? Меня затрясло.
- Я не могу их купить, - сказал я наконец. – Они стоят целое состояние. У вас есть завтра и более богатые клиенты. У меня же нет денег, вы ошиблись. И вообще, если вы хотите меня арестовать, то не ломайте комедию.
Вместо ответа он протянул их мне. Я не взял их. В них была моя гибель. И без них была гибель. Мне нужны были деньги, чтобы уплатить проценты в банк за взятый кредит. Я с недоверием смотрел на человека.
- Вы можете их забрать, - сказал он. – Даром. Но ставлю одно условие.
У меня опустились руки. Конечно. Я же знал, что все это не так просто.
- Какое? – поинтересовался я.
- Эту ночь мне необходимо провести в вашей компании. В одном из клубов. Или ресторанов.
- Вы хотите, чтобы я был с вами?
- Да. До утра. Но это не то, о чем вы могли подумать.
- А что же?
- Мне просто нужно с кем-то поговорить.
- И все?
- Да.
- Вы не шутите со мной, надеюсь, - сказал я.
- Нет, - откликнулся человек. – Я не шучу.
Он опять сунул мне деньги.
- Нет, - отрезал я. – Не сейчас. И лучше будет, если вы дадите мне в рублях.
- Хорошо, - ответил он. – С утра мы разменяем их, но вы потеряете больше.
Я промолчал. Был большой соблазн, но страх оказался сильнее.
- Я знаю тут один ресторан, - сказал я. – Мы можем попытаться. Может быть, там еще есть места.
- Хорошо, - согласился человек.
Мы сели в такси и я назвал шоферу адрес и тут вдруг, как только я сел в теплое кресло, в уюте полумрака, во мне вспыхнула дикая надежда, что закружилась голова. Вдруг свершилось невозможное и я спасен? Эта сумма даст возможность мне покрыть долги. Теперь я не решался оставить незнакомца не на секунду.
Мы вышли из такси, и пошли к входу в ресторан. Швейцар снисходительно и с усмешкой оглядел наши костюмы, но почтительно поклонился, пропустив вперед, как только в его пальцах захрустели купюры крупного достоинства. Инфляция делала свое дело, но деньги оставались деньгами.
Мы сели за ближайший столик. Мне это было выгодно, в случае чего я, может, успею убежать. Я молчал, выжидая. Незнакомец сделал заказ, и сразу же оплатил его, увидев мое беспокойство и недоверие. Официант принес запотевший графин с водкой и немного закуски.
- Меня зовут Юра. Юра Рифлин. – он налил водки в рюмки, чокнулся графином и опрокинул содержимое в себя. Он даже не поморщился. Молодой человек заказал еще закуски и сигареты. Закусывая, я смотрел на Рифлина. Он сидел спокойно, без нетерпения и раздражения и смотрел на город, театрально раскинувшийся внизу. Я почувствовал что-то вроде симпатии. Может, это от водки. Я отодвинул тарелку в сторону и взял сигарету. Я давно не курил – экономил деньги.
- Осенью девяносто седьмого я только-только стал приходить в себя. После пяти лет беспредела в стране. Где вы были осенью девяносто седьмого?
- Там же где и сейчас.
- К тому времени я был почти сломлен. Это было время самоубийств. МММ, ваучеры, кредиты в банках и прочее... Никогда мир не кажется таким прекрасным, как в то мгновение, кода вы прощаетесь с ним. Если бы можно было ощущать мир таким всегда! – он протянул руку и на его ладони  я увидел небольшую таблетку. – Я никогда не думал, что этот кусочек химического соединения будет иметь для меня такое огромное значение, - сказал он. – Кусочек жизни, стоящий немалых денег, слез и страданий несет в себе беспредельную надежду. Эта маленькая желтая таблеточка на моей ладони имеет значение времени – эликсира смерти.
Я всегда думал, что смерть это то, что бывает с другими. – Рифлин задумался. Он налил еще водки, выпил и закурил. Каждый раз, как он затягивался, сигарета вспыхивала и освещала его лицо. Серебряная лента табачного дыма вилась к потолку и создавала впечатление виртуальности. – Мне всегда казалось, что со мной этого случиться не может. Что это придумали для того, чтобы пугать людей, а теперь это со мною. Я не верил раньше и не верю теперь. Особенно, когда просыпаюсь по утрам. Утром всегда кажется все легко и решимо, но именно утром наступает время расплаты за то, что было. Это часы безмолвного самоубийства. Перестаешь сопротивляться и почти случайно, машинально делаешь последний шаг.
 - Вы больны? – сочувственно спросил я.
- Да. – Рифлин сделал паузу и как-то тоскливо посмотрел в окно. – Сейчас я вдруг почувствовал, что меня гонит назад свинцовое, безысходное  отчаянье. Я похож на выжатый лимон, все мои силы уже исчерпаны, а одного только слепого стремления выжить оказывается слишком мало для того, чтобы сносить дальше холод одиночества. Начать новую жизнь – на это я не способен. В сущности, я никогда этого особенно не желал. Я не покончил с прежней жизнью: я не могу расстаться с ней, не преодолеть ее. Кроме того, я поражен гангреной души, поэтому пришлось выбирать – погибнуть  в ее зловонном дыхании или попробовать вылечиться…
- Давайте выпьем, - предложил я.
- Давайте, - он взял свою рюмку, и некоторое время смотрел на нее. – Прошло много времени, прежде чем я вскрыл письмо. Я и так уже знал все – так зачем же его распечатывать? Наконец я все-таки взрезал кон верт ножом. Я начал читать, но слова не проникали сквозь ледяную кору мозга, они оставались мертвы, - словно слова из какой-то газеты, случайные слова, которые меня совершенно не касались. Нож в моей руке был более живой, чем слова на бумаге. Я спокойно сидел и ждал боли и удивлялся, почему она не приходит. Меня охватило лишь какое-то чудовищное отупение, которое появляется обычно в тот момент перед сном, когда совершенно перестаешь думать. Я долго сидел так и смотрел на свои руки. Они лежали на коленях – белые и мертвые, словно не принадлежали мне больше, а я и сам больше не принадлежал себе, мое тело стало чужим, глаза обратились внутрь и уставились на парализованные, временами вздрагивавшие органы. Я был в шоке.
- Ну, знаете ли, когда девушка сначала подзадоривает мужчину, а затем щелкает его по носу, тогда она… ну, словом, пусть пеняет на себя! Как говорится, если твоя девушка ушла к другому, еще не известно, кому повезло! – пытался пошутить я.
- Нет, вы не поняли, - сказал Рифлин. – Письмо было не от женщины… Я не рассказал вам, что было в письме. Она заразила меня вирусом иммунодефицита. Письмо было из больницы, где я сдавал обязательные тесты на вирусы.
А я никогда ее не о чем не спрашивал и ничего не рассказывал ей из того, что слышал. Я очень любил ее…
- Мне вас очень жаль, - сказал я искренне. – Я понимаю ваши чувства: как много можно пережить за то время, пока другой человек не успеет дочитать и газету. – Я замолчал и затянулся сигаретой. Мы сидели за столиком и молча курили. Я машинально наблюдал за людьми. В ресторане было много молодых людей, не старше, чем мы, но мы, вероятно, были похожи на заблудившихся детей, - растерянных и печальных. И не принадлежа этому обществу, сидели здесь, абсолютно чуждые веселью и беззаботности. Причиной этому была безрадостная жизнь, без больших надежд и без будущего. Я вдруг почувствовал сильную симпатию к незнакомцу. Мне стали не нужны его деньги. Зачем мертвому припарка? Мне уже хорошо – здесь, в компании с этим человеком, который хочет только одного – чтобы его просто выслушали. Хотя бы за деньги…
За мраморными столиками виднелись раскрасневшиеся лица юных бездельников, чьи отцы являются обладателями собственных магазинов и заводов. Я вдруг возненавидел их. Возненавидел их за их беззаботность, праздное веселье, красивую одежду, за обладание личным автомобилем, за все, чего не было у меня и чего у меня уже, возможно, никогда и не будет.
Мы долго сидели и молчали. Я не знал, что сказать.
Юрий слегка толкнул меня в плечо, и мы выпили. После двух стограммовых порций крепленой настойки раздражение, злость и непонятная запутанность событий – все отступило куда-то на задний план и окуталось мерцающей золотистой дымкой. Все явления упорядочились и умиротворенно стали на свое место. И когда все тревоги растаяли, я сказал: «Юра, продолжай. Что было дальше? Кто она?»
Он немного подумал, неспеша пережевывая кусок свинины и, слегка облокотившись о стол, стал глядеть сквозь графин с водкой.
- Мы взаимно обманывали друг друга. Она наблюдала за мной, а я следил за ней, не выдавая своих чувств. Притворство это обладало какой-то странной силой. Оно, прежде всего, уничтожало то, чего я боялся больше всего: ощущение времени. Казалось, что так будет вечно. Если б только она знала, сколько сил и нервов я тратил ради нее! Я жутко ревновал ее, поджидая возле ночных клубов, где она любила проводить время и растрачивать попусту свою юность. Если б она знала, как часто бродил я в толпе усталый, голодный, потерянный. Для меня все, что я видел вокруг, кричало о молодости, веселье, но не было исполнено смыслом.
- Возможно, она знала это, - сделал предположение я, - просто делала все назло. С женщинами это бывает.
- Нет, - ответил Рифлин. – Она не догадывалась, что я наблюдаю за ней. «Ты никогда не потеряешь меня, - однажды призналась она, - а знаешь, почему? Потому, что ты никогда не старался удержать меня, как пытаются дети удержать кошку». Я очень любил ее, но чувствовал какой-то холод и необъяснимую отчужденность. В ее нежности была печаль, и ее печаль усиливала мою нежность. Она словно не могла вернуться из-за той роковой грани, за которой очутилась. Она была наркоманкой. Она ходила в клубы за очередной дозой. Я узнал об этом потом, когда она умерла. А пока я думал, что обладаю прелестной овечкой, я привык думать так и заботился о ней, как вообще следует заботиться о маленьких ягнятах. И вдруг – в один прекрасный день в руках у меня вовсе не овечка, а молодая пума, которой совсем не нужна розовая ленточка и мягкая щетка, и которая способна отхватить зубами руку, которая ласкает. Она постоянно нуждалась в деньгах. Ей нужны были не малые деньги и я отдавал ей все, что у меня было, но и этого было мало. Однажды мы крепко повздорили. Это была наша первая и последняя ссора. «В тебе появилось что-то странное, не пойму, что, - сказала она, - что-то неприятное и гнетущее.
- Результат наступившей нищеты, тревог и бессонных ночей, - несколько вызывающе ответил я.
- Раз у тебя нет денег, значит, надо работать и держаться подальше от женщин». - Она бросила мне это в лицо, словно грязную тряпку, за всю мою любовь и заботу. Я был ошеломлен и понял, что теперь это конец. Конец всему, что у нас было. Я, правда, попытался не думать о разлуке, но мне это плохо удавалось. Она встала между нами, будто гигантская черная колонна, и единственное, что мы могли сделать, - это бросать из-за нее редкие взгляды на наши окаменевшие лица. 
Она встала и накинула куртку, вытащила из сумочки сигарету и, щелкнув зажигалкой, прикурила. «Ну, я пошла?» - скорее предупредила, нежели спросила она и, не дождавшись ответа, повертев головой перед зеркалом, наиграно улыбнулась. «Чао, милый». Она ушла. А я остался ни с чем, если не считать странного чувства одиночества, которое внезапно заполнило грудь и ударило в голову. Да, это было отчаяние, в котором утонули мои безмолвные слезы, исторгнутые несчастьем. Был ясный день, наполненный, как вином, золотым светом. Теплые лучи послеполуденного солнца падали сквозь окно на журнальный столик и бликовали в серебристой ленте сигаретного дыма, исходившего из пепельницы. Я смотрел на трепещущие пятна умирающих листьев за окном, на дворик, и рябина, и береза стояли в желтом и красном огне, испепеляющим мое сознание… - Рифлин замолчал и посмотрел в окно.
Рассвет слегка уже затронул крыши и окна домов, они стали матовыми, а дома приобрели зеленоватый оттенок. Небо стало белеть, а на горизонте вытянулось в розовую митру, приобретая голубоватый оттенок.
- Вот так всегда, - сказал он. – Всегда случается так, как нам суждено, а не так как хотим мы. Человек всегда думает, что в силах изменить то, что уже не изменить. Ведь только надежда дает нам шанс за шансом. Но у меня уже нет шансов. Мне уже ничто не поможет, даже деньги. Эта болезнь – нечто чудовищное, словно животное из плоти, оно живет во мне, грызет и растет. Я ощущаю это как нечто нечистое, словно во мне копошатся черви… Она думала, что я буду испытывать к ней такое же отвращение, если я это узнаю. Быть может, она надеялась заглушить болезнь тем, что не хотела ничего знать, а просто жила тем, что ее окружало?
- Нет. Я думаю, что нет, - сказал я. – Это иллюзия. Я понимаю вас. Очень. Это был не ваш человек, не ваша женщина. Вы посмотрите вокруг – это другой мир! Мы в другом измерении! Это в юности мы верим, что бессмертны, даже если мы будем смертельно больны. Но день за днем, год за годом, капля за каплей эликсир времени разрушает нашу кровь, превращаясь в едкую кислоту. И даже если бы мы захотели ценой остановившихся лет купить молодость, - мы не смогли бы сделать этого потому, что кислота времени изменила нас, оставив разбитыми и усталыми. Вам сколько лет?
- Тридцать… будет.
- Так мы ровесники. Я тоже оказался слишком глубоко на дне. Я думал о том, что я любил. Я жил не Богом, не справедливостью. И круг замкнулся. И опять я один, без друзей и помощи. Когда это приходит, нужно не думать, а раздумье только внесет путаницу. Все свершается само собой. Из жалкого человеческого одиночества надо идти туда, куда неслышно толкает тебя неведомая рука событий. Только надо идти, ни о чем не спрашивая, и тогда все будет хорошо.
- Это, наверное, как у вас со мною сегодня, - задумчиво произнес Рифлин. Я вскользь взглянул на него, и мне стало неловко.
- Ну не так, чтобы… Я вообще имел ввиду другое…
- Вы, вероятно, хотели меня успокоить.
- Ну да, точнее, нет. – Я почувствовал что-то вроде стыдливого прилива крови в лицо. Мне стало жарко.
- Я не хотел говорить о деньгах. Они мне не нужны. Я не возьму их.
Рифлин молчал и смотрел на город, с его множеством домов, садов, церквей и я понял, что он погружен в свои мысли и я его, кажется, не задел.
- Я часто теперь тоскую по нежности, по робко сказанному слову, по волнующему большому чувству, мне хочется вырваться из ужасающего однообразия последних лет. Но это невозможно. – Рифлин вздохнул. Он показал рукой в окно. – В городе – двадцать первый век. Двадцать одно столетие человек думает о том, чтобы придумать совершеннейшее оружие. Человечество живет с этой мыслью не один век. Оно не помнит о смерти, оно мечтает о ней. Вы знаете, мне так не хочется умирать. Я еще почти девственен, но воображение мое растлено, я даже не заметил, как это все свершилось: прежде чем я узнал о любви, я познал, что такое горе и предательство. Меня уже не раз подвергали медицинскому обследованию и каждый раз шлепали клеймо – «вирусоноситель». И врачи вендиспансера, которые давали клятву Гиппократа, швыряли мне медицинскую карточку в лицо со словами: «Надо было знать, с кем трахаешься»! Никакого сострадания, а только злорадное сочувствие. С тех пор я постоянно подавлен. Человечество придумало совершенное оружие с момента его появления: это – слово. Им можно убить.
Смерть стоит со мной рядом. Она будет ходить за мной по пятам, спать со мной в одной комнате, дышать мне в затылок, а я еще совсем молод, понимаете? – Рифлин схватил меня за рукав и сжал его в руке. – Простите, - он отпустил меня. – Я часто живу воспоминаниями о юности, когда беспредельное упоение золотистого вечера увлекало меня в свой чудесный замок. Но в последний миг всплывает вдруг образ жирной девки в белом халате и со шприцем в руках, загогочут голоса врачей диспансера и кромсают чистые чувства обрывками разговоров. А затаенное дыхание, безудержный порыв, сумрак, все это уже никогда не повторится и останется в прошлом…
Вы даже не можете представить, что мне довелось пережить за это время, когда я потерял Адель. У меня не стало друзей, не стало работы, особенно тогда, когда на лечение запросили баснословную сумму в виде спонсорской помощи. Я бы и не взял ее, мне не позволила бы совесть, но люди, не получавшие месяцами зарплату узнали, и устроили саботаж, так я остался без средств к существованию.
До этого я не знал, что болен. Нам раньше никогда ведь о таких вещах не говорили. Наше здравоохранение не заботится о людях. Оно существует за счет людей. Сейчас я унижен и подавлен, сейчас я уже не человек, я монстр, чудовище, опасная гангрена на теле общества. Мне уже не раз говорили, что я представляю опасность…- Рифлин как-то странно стих, и его речь была спокойна, словно он рассказывал о каком-то случае из жизни другого человека.
- А с чего все началось? – спросил я, подперев голову рукой и облокотившись о стол. Мы уже выпили достаточно и выкурили тоже много: официант вежливым и ловким движением поменял пепельницу. Я хватанул слишком много дыма и слегка закашлялся.
- Вам в самом деле интересно?
- Да.
- А началось все… Вы верите в судьбу?
- Вероятно, да, - неопределенно ответил я. – Хотя, смотря что вы имеете ввиду.
- Для меня судьба это то, что уже случилось. То, что невозможно изме нить.
- Но было бы возможно!
- Если б знал, то подстелил бы соломку, так говорят в народе. Не правда ли?
- Возможно. Продолжайте.
- Началось все, - Рифлин дважды затянулся окурком и, прежде чем его воткнуть в пепельницу, посмотрел в упор на мерцающий в полумраке уголек. – Началось все с предчувствия. С интуитивного предчувствия. У вас такого никогда не случалось? Чувство тревоги, беспокойства и беспричинной тоски. У меня это случилось. Я тогда не понял, что со мной. Со мной прежде такого никогда не случалось: я словно прощался с миром, я никогда не ощущал его таким, как в тот вечер. Я любовался закатом, которого прежде не замечал, я выехал за город и, сняв ботинки, прошелся по мокрой от вечерней росы траве. Я заметил, как прекрасен вечер своей прохладой, шумом проезжающих вдали по трассе машин, шелестом листвы на деревьях, звездами на небе, воздухом, который я вдыхал всей грудью… А потом… Потом я встретил ее. Адель. Она была юна и прекрасна, как благоухающий бутон утренней розы, словно яркая, ранняя звезда на вечереющем небе. Вы знаете, как переводится с латинского «люцифер»?
- Нет.
- Утренняя звезда. Вот и Адель была точно такой же. Я только потом, да и сейчас тоже вспоминаю тот вечер из уходящей моей жизни. Это нечто непередаваемое. Вам меня не понять и не дай вам Бог понять это…
Практически все люди верят в то, что все случайности возможно избежать, продумав наперед ситуацию, но мало кто задумывается об этом моменте, как о судьбоносном. Вся наша жизнь и жизнь каждого отдельно взятого человека является универсальной компьютерной программой, один человек живет за счет другого. Мы одеваем одежду, сотканную из тканей мертвых растений, потребляем в пищу плоть мертвых животных, еще вчера вдыхавших воздух своими легкими, которые подают вам сегодня в ресторане. Вы все же считаете, что возможно изменить свою судьбу?
- Ну, право, затрудняюсь ответить, - помолчав и обдумав вопрос, сказал я. – А как вы думаете?
- Если верить скучной теории Эйнштейна – нет. Назад пути нет. Но по мнению этого теоретика время можно обогнать. То есть переместиться в будущее. В природе существуют частицы, которые возможно разогнать до скорости, превышающую скорость света.
- То есть, вы хотите сказать, что будущее возможно изменить только в том случае, если известно, каким образом? – попытался сыронизировать я.
- Совершенно верно – если бы мы знали, что нас ждет впереди… - Рифлин вздохнул и отпил минеральной воды.
Я видел, что ему теперь все равно, только ощущение виртуальности и нереальности этой ночи обостряло мои вновь всплывавшие в воспаленном мозгу проблемы реального мира. Но я понимал, что мои проблемы ничтожны по сравнению с проблемами этого человека.
- После этого, как я узнал, что у меня СПИД, я перестал бороться. Странная вещь – безнадежность. Как крепко сидит внутри нас стремление выжить: только бы выжить. И вот тогда попадаешь вдруг, словно судно во время тайфуна в самый центр урагана, где полный штиль. Ты уже сдался, ты уже похож на жука, который притворяется мертвым. Но ты не мертв. Просто ты отказался от всех других усилий, кроме одного стремления – выжить. Это настороженная, чуткая, собранная пассивность. Теперь ничего уж нельзя упустить. И все еще длится мертвая тишина в то время, как вокруг ревущей стеной встает ураган. Отчаяние в эти минуты может лишить тебя частицы упорства, ослабить волю к жизни. Ты весь превращаешься в один огромный глаз, весь – готовность взведенного курка, и к тебе вдруг приходит странная, тихая ясность. В эти дни, бывало, я чувствовал себя подобным индийскому йогу, который отодвигает в сторону все, связанное с собственным «я», чтобы найти Бога.
Только слабые люди возвращаются к тому, что им знакомо – к их слабостям. Но я не был слабым, я им стал...
Разве город не остается жить после того, как вы его покинули? Разве он не остается в вас, даже если он будет разрушен? Но разглядеть будущее я не мог, оно маячило передо мной – смутное и непонятное, и я ринулся из последних сил со стремлением выжить – вперед. Я брался за любую работу, я старался не думать о смерти, я жил надеждой. Я надеялся, что все наладится. Но жизни свойственно ухудшаться. Как только люди узнавали о моем диагнозе, я оставался без средств к существованию. Лишний. Что скрыто в этом слове, каков его смысл? Что является основой человеческого бытия? Двигатель прогресса – секс. Он определяющее звено в отношениях. Две основополагающих точки отсчета развития человечества: поиск пищи и секс. Я – лишний. У меня и раньше не было возможностей зарабатывать полноценный секс. – Юрий вздохнул и посмотрел в окно.
Я молча слушал его и курил. Дурманящий дым хороших сигарет обвола кивал сознание и расслаблял.
- Вы, вероятно, не слушаете меня. Ну конечно, кто я вам? Незнакомец, каких тысячи. И мы для вас все на одно лицо. Вот деньги, как я и обещал. – он вынул бумажник и пододвинул его мне.
Абсурд! Такого просто не может быть, чтобы человек добровольно расставался с деньгами.
- Вы не в себе, господин Рифлин, - сказал я. – Уберите деньги, или какой-нибудь жулик увидит их и тогда!
- Пусть, - ответил незнакомец. – Они мне больше не нужны. Я устал от жизни. Вы понимаете меня?- Он мельком взглянул на меня усталыми глазами – остро, отчужденно, потеряно. И в этом секундном взгляде – сигнале я прочел волю не к жизни, а к смерти, и понял, что тут ничего не поможет.
- Нет. Я не понимаю, как можно отказаться от денег? Они же дают вам надежду на будущее. - Мне стало не по себе.
- Еще на пару, тройку лет такой же беспросветной жизни? Без любви, без секса, без работы, без общения, без друзей, без врагов? И вы считаете, что это и есть жизнь?! – он был в ярости, я увидел, как его глаза впервые за весь вечер оживились. Рифлин, привстав и оперевшись кулаками о стол, смотрел мне прямо в глаза. Теперь он не был человеком «без лица», я мог разглядеть его внешность и моментально оценить ее. Он был неплохо сложен, только слегка сутул. – Извините, - молодой человек сел на место, взял со стола пачку сигарет, нервно вытряхнул на ладонь одну, взял в рот и прикурил. Дым сразу же  окутал его лицо, Рифлин откинулся на спинку кресла и снова оказался в полумраке. - Вы никогда не мечтали бросить курить? И никогда не дарили прохожим полную пачку сигарет с большим желанием вернуться к здоровой жизни?
Я промолчал.
- Ну что ж, время показывает, что нам пора, - он посмотрел на ручные часы.
Я был немного сконфужен, тем не менее, взял со стола бумажник. Рифлин даже не взглянул в мою сторону.
Мы вышли на улицу, и прохлада сразу же взбодрила меня, хотя я почувствовал, что был пьян.
- Мне пора. – Рифлин холодно взглянул на меня и протянул руку. Я протянул в ответ свою и ответил рукопожатием, после чего незнакомец повернулся и побрел вниз по улице. Улица была безлюдна и тиха, и шаги его слышались еще некоторое время, даже после того, как его поглотила тьма.
Я долго смотрел ему вслед с мыслью о том, что завтра, протрезвев, найду его и верну ему деньги.  Я посмотрел в бумажник: кроме денег там был его паспорт и квитанция с адресом гостиницы, где остановился Рифлин.
2
…Когда клерк ушел, Рифлин привел свои немногочисленные вещи в порядок и некоторое время писал. Писал очередное письмо Адель. Он написал, что продал квартиру, о том, что некоторое время путешествовал, опять начал курить, но клялся бросить, о том, какая погода и что думает, когда вдруг заглядывает в то самое кафе, где вечно накурено и полно пьяных любителей рок-н-ролла. Потом он закурил и некоторое время думал. Затем встал и неспеша придвинул кресло к окну, поставил на стол миску с теплой водой. Он запер дверь на ключ, сел в кресло и, опустив руки в воду, вскрыл вены. Боль ощущалась слабо. Он смотрел, как вытекает кровь – картина, которую он часто себе рисовал: из жил его выливается вся эта ненавистная, отравленная кровь.
В комнате все вдруг приняло необычайно отчетливые очертания. Он видел каждый предмет, каждый гвоздь, каждый блик, видел пестроту, краски, он чувствовал – теперь это его комната. Она проникла в него, она вошла в его дыхание, она срослась с ним. Потом стала отодвигаться, заволоклась туманом. Мелькнули видения юности. Он всегда мечтал увидеть океан – теперь он знал: это океан… Пейзаж все ширится… Но вдруг, горячо распирая горло, рванулся ввысь черный крик, последняя мысль хлынула в уходящее сознание – страх… Спастись, перевязать руки! Он попробовал встать, быстро поднять руку… Пошатнулся. Тело содрогнулось в последнем усилии, но он уже был слишком слаб. В глазах что-то кружило и кружило, и огромная птица, очень тихо, медленными взмахами опускалась ниже, и наконец бесшумно сомкнула над ним свои темные крылья…
3
Пригородные гостиницы всегда полны любопытствующих: пьяная братия из числа командированных коммерсантов, да и, возможно, просто туристов, - разношерстная публика отдыхающих столпилась возле двери в номер.
На меня с подозрением косилась обслуга гостиницы, следователь записал со слов историю моего знакомства – я представил удостоверение журналиста местной прессы.
Он лежал на полу, возле стула, с которого, видимо, сполз. День был очень ясный, яркий солнечный свет слепил глаза. Портьеры не были задернуты. А Рифлин лежал на полу. В первую секунду я никак не мог поверить в случившееся и оцепенел. Но я услышал треск рации и почувствовал холодный, бесстрастный взгляд дежурившего милиционера, смотревшего прямо на меня. Чья-то рука отстраняет меня. Опять пришли люди, они наклоняются к Рифлину, фотографируют, делают замеры; меня кто-то оттаскивает грубо за рукав в коридор. Но тут я вижу его лицо,  ясное, неузнаваемое, строгое, чужое – я не узнаю его и, шатаясь, отхожу прочь. Потом я тихо пробрался во внезапно осиротевший холл, подумав, что человека начинают ценить лишь после того, как его больше нет, - чертовски тривиальная, но потому особенно грустная истина. Меня все больше одолевала меланхолия, и я, как бочка с водой в ливень, все больше наполнялся чувством сострадания к себе. Небо помрачнело, передо мной прошла череда былых разлук, а потом я подумал о неизбежности прощаний в будущем, и у меня стало совсем тяжело на душе: я не видел выхода. Меня пугала ночь, собственная кровать и мысли о том, что те страшные сны, в конце концов, доконают меня. Я достал пальто и отправился бродить по пастэльно белому городу – хотел довести себя до полного изнеможения. Я шагал все быстрее и быстрее, ибо усвоил, что иногда быстрая ходьба избавляет от грустных мыслей, но я слишком устал и не понял, помогла ли мне на сей раз прогулка…


Васька

   Об интеллекте братьев наших меньших говорят уже ученые мужи, обсуждают и пишут диссертации. И то: муравьи умеют считать, собаки имеют примитивные речевые сигналы, а кошки понимают речь людей и используют это в своих корыстных целях.
   Ваську мне принесла его мать – гладкошерстная крымская. Красивая, грациозная кошка оказалась к тому же и умной. Она окотилась в транспортном цехе телевидения. Котята все как на подбор – пепельно-серые с голубыми глазами. В коробке, куда их поместили, пахло отнюдь не кошками: бензином и сигаретным дымом, потому, что время от времени кто-нибудь из пьяных шоферов кидал туда окурки сигарет.
   В один из прекрасных осенних дней умная кошка растащила своих детишек, уже подросших и смышленых по редакциям и отделам студии телевидения, где я в ту пору работал. Так мне и достался Васька, уже неизвестно какой породы, но симпатичный и милый котяра. Рос он избалованным и ел только кильку, а речную рыбу - строго по спинке. Была у него одна нехорошая манера – пища, которую Васька недолюбливал, размазывалась по полу. Раза два я падал, поскользнувшись на рыбьей кожице, а однажды не выдержал, взял и оттаскал кота за ухо. Васька просто взвыл от возмущения и, хватанув меня когтем по руке, юркнул под диван. Обработав довольно внушительную царапину, я пригрозил:
-Смотри, гад, выгоню! Будешь мышей на улице ловить!
   На этом все и позабыли. Но, будучи котом настроения, Васька вновь повторил каприз и я опять ударился затылком об пол. На этот раз я яростно схватил кота за шкирку и запер его в темной уборной, еще раз повторив роковую фразу. Дверь была оснащена защелкой с пружинным механизмом и открывалась с помощью рукоятки. Когда я вернулся домой, Васьки уже не было: он открыл дверь комнаты, в которой я его запер, вероятно, подпрыгнув и зацепившись лапами за дверную ручку, а затем вышел в оконную форточку. Больше мы не встречались.