Рассказ начальника радиостанции

      
      В те времена, когда, когда я работал на море и  «годами не сходил с мостика» мне  удалось активно вести дневник. Вначале  это было собственное жизнеописание, а  затем  страницы  стали заполняться  историями и рассказами  членов экипажа на разные темы, смешные и не очень, порой очень личные, а иногда слышанные  от кого-то.

          Чаще  всего на мостик в ночные или предутренние часы  поднимается  кто-то из команды,  кому не до сна  или  кто  места не может себе найти из-за  различных причин и ищет общения. Обычно, спросив разрешения  войти на мостик,  такой моряк  походит по крыльям мостика, перекинется  парой фраз с вахтенным матросом, а затем войдя в рубку надолго замокает. Танкер  режет океанскую гладь, светятся в темноте рубки индикаторные лампочки  приборов, жужжат репитеры, все шумы знакомы и привычны. Океан созвездий над головой, как всегда, величав и загадочен .Как правило, разговор начинается: « А были ли  встречные суда сегодня?». И поскольку судов  встречных уже нет  третий день  разговор  можно перевести  на  желаемую тему. Тут и  начинаются монологи - только  слушай и запоминай, чтобы после  вахты  записать  историю или байку, стараясь сохранить  ее колорит и язык рассказчика.

               Так  появились разные  рассказы и истории - « рассказ электромеханика», «рассказ  старшего повара» , « история  2го механика» и т д. Всегда очень много было  всякого рода  повествований о войне ,  армии. Рассказы о пережитом, отрывочные детские воспоминания и переживания, рассказы их родителей и близких, слухи  и предположения. Что-то нельзя было слушать  без слез, а что-то  без хохота.

                Донкерман- одессит,  захвативший войну с  44 года , командиром  орудия, два с половиной часа во всех деталях и подробностях  рассказывал мне, как застряло  его орудие на мосту , провалившись  на деревянном настиле, как  проезжавший мимо генерал-лейтенант,  поставив  его, младшего лейтенанта   Поманского  В.И. по стойке  смирно,  избивал, как хотел на виду у всего застрявшего в пробке воинства…Хорошо под трибунал не подвел, а мог бы….. Мог бы и на месте расстрелять. Запросто. Пожалел, наверное, уж очень молод был младший лейтенант. Весь в грязи, не спавший трое суток и замордованный сверх всякой меры. Чем не сюжет для  пера   Куприна или Толстого!

       « Рассказ начальника радиостанции »- Николая Полиновского - записан мной  утром 22 июня 1977года в южной Атлантике.

         Было мне лет шесть-семь. Жили мы под Бердянском, не в самом городе и даже не в слободке, а несколько на отшибе где начинался перелесок. Мне уже доверяли  пасти корову, и я  это делал  ответственно. На лбу коровы  была звездочка, но звали ее почему-то Лесичкой. Отца в армию, когда началась война, не взяли – за год до войны он ослеп. Зрение потом, правда,  частично  вернулось,  но видел он очень плохо, да и весь был какой-то хворый: все больше лежал и  надрывно кашлял.

         Немцы у нас появились внезапно; их ждали  с севера,  от Запорожья, а они ворвались - лихо, как на параде, - со стороны Ростова. В самом городе, как я теперь понимаю, никакой  гражданской власти не было. Но войск было полно. Правда, с кормежкой у них было никак, и солдатики  все время  бродили сами по себе. Мародерствовали. Рядом  был спиртзавод, на нем все было разбито и разграблено, а пьяные  бойцы  и командиры  валялись прямо на улицах и в оврагах. Сладу  с ними никакого не было, они крушили все  что под руку попадало. Помню межу нашими   хатками и слободкой , у  дороги стояли две громадные пушки, как  я сейчас разумею- это были морские орудия калибром  около 300-350мм. При орудиях были тягачи и целый табор  разных повозок , палаток и всякого  другого имущества. В тот день при самих  орудиях и вообще на всем этом хозяйстве  находилось всего два солдата,  а остальные пьянствовали на спиртзаводе.     Мне это прекрасно было видно с пригорка, где я пас Лесичку. Первой врага почувствовала корова- она перестала пастись и уставилась на дорогу. Я ничего не понял , но напрягся- корова была очень умной.А дальше все происходило, как в немом кино – звуков  никаких я не слышал  почему-то, а картина навеки  осталась в памяти. Я   увидел  вереницу  мотоциклов с пулеметами и грузовики с солдатами  в темной  форме. Всех  их я видел очень хорошо - дорога ныряла с холма на холм, и колонна  то исчезала , то появлялась вновь. Орудия наши стояли в низине, и я их видел также хорошо, как и немцев. Как я  теперь понимаю,  пушки  к бою были не готовы, стволы  смотрели  совсем в другую сторону. При виде  немецкой колонны солдаты засуетились, растерялись, вначале оба  бросились к спитзаводу, очевидно звать  товарищей, но видя , что  не успевают,  вернулись бегом назад  и попытались  развернуть орудие для выстрела по грузовикам. Однако пушку они  даже не успели  развернуть, чуть сдвинули ее, и очередь из пулемета срезала обоих. Потом   немцы попрыгали  из кузовов грузовиков и за  полчаса переловили  солдат на спиртзаводе и вокруг. Все наши были  безоружные .

     А пушки так и простояли всю войну, да и после войны торчали у всех  на глазах невеселым воспоминанием…

     Заняв   город, немцы долго, более двух недель,  не показывались в наших краях. А потом заявились: офицер и два солдата.  Ходили по домам, глазели. В соседнем доме офицер  из пистолета всадил  пару пуль в фотографию на стене - изображенный  был в военной форме, в будёновке. А у нас солдат залез под кровать и, надо же,  нашел там подаренное  мне моим отцом  еще до войны  детское двуствольное ружье  - полностью деревянное. Страшно выкатив глаза и заорав « Пуф-пуф»  солдат тут же разбил  игрушку об колено и  кинул обломки  в отца. У нас больше немцы не появлялись,   но нагрянула другая беда. В город  пришла румынская  воинская часть, и начали румыны воровать кур и все другое. А уж посылок  слали в Румынию - пропасть. Ни в городе, ни в слободке не осталось куска фанеры – все было забрано на ящики для посылок. Особой страстью почему-то было подсолнечное масло - все румынское воинство рыскало в поисках этого продукта. Рылись они в комодах, сараях, шкатулках, шкафах в поисках, якобы,  партизан. Ходили вечно расхристанные, ордой и галдели как галки. Вытащили они у нас все, но корову мы береги пуще глаз .

       Были и другие происшествия. Немцы   раз сбили  румынский самолет - увидели на его крыльях красное, а не разглядели, что это кресты , а не звезды, ну шарахнули его, как перепелу. От самолета только ошметки полетели в разные стороны. А летчик спасся - шел в окружении немцев  по дороге  и размахивал руками - видимо  материл своих союзников. В другой раз немецкий большой самолет все  ревел над слободкой наровясь  сесть. Сесть не смог, дым с него валил уже в воздухе (дело было вечером). Рухнул со страшным грохотом  и  стал  лениво гореть. Набежали немцы и  вскоре  у дороги  положили на не полностью раскрывшийся парашют мертвого летчика. Взрослых  близко не подпускали, а мы малышня, прошмыгнули, и я хорошо его разглядел. Это был молодой, крупный и видимо очень  физически сильный  человек, одна нога его была неестественно вывернута , по  прямым углом к телу. И вообще весь он был как тряпичная кукла, но я больше пялился на до блеска начищенные сапоги и  непривычно  широкие галифе, кожаная коричневая куртка имела множество карманчиков, шлема на голове не было, а волосы были пшеничного цвета. К самому самолету близко никто не подходил : там с треском  рвались патроны. На утро  немцы заставили  местных  вытащить из  самолета то, что осталось  от пилотов - три обугленные куклы нестерпимо вонявшие  горелым мясом. Мама кричала нам детям, чтобы не смотрели. Но как было не смотреть, если их везли на телеге мимо нашего дома и лошади бились в истерике.
     Меж тем текли  дни оккупации. Я был занят  своей любимой коровой, пас ее и видел каждый день, как немцы ездили куда-то на дрезине по шесть - семь  человек. Железная дорога  пролегала в балке, и дрезина с немцами была  моими часами, я точно знал, что нужно идти домой. Мы детвора специально к этому времени подходили ближе к  путям и таращили на немцев глаза. С нами была постоянно   наша собачка  Жучек - иноземцев страшно не любила: захлебываясь лаем,  обычно она бежала за дрезиной до полного изнеможения, сколько могла. И добегалась.
       Однажды один из немцев  небрежно вскинул винтовку и, как на учении, поразил движущеюся цель: ранил собачку отбив ей яичко. Пес болел долго, около трех месяцев, а когда оклемался, стал умным: увидев человека  в форме,  бежал что есть духу домой и прятался.
 
       Война все шла и шла, еды не было совсем, перебивались, как могли, благо жили на окраине. Из школы, которая была  в слободке, немцы  устроили концлагерь. Пленных была тьма. Все завшивелые, многие раненные, в лохмотьях. Помню,  среди них был совсем пацан, мальчик. Конвоиры были не особо свирепы и шустры, и пленные часто убегали. Когда их гоняли на работы, то многие женщины прорывались к пленным и  совали им руки какую могли еду: обычно картошку и хлеб. Стояли эти женщины плотной толпой, многие были приезжие, высматривали своих родных. Вой стоял просто жуткий. Немцы били прикладами зазевавшихся  баб, вытягивали их из колонны, орали, но никогда  не стреляли, даже вверх.
         Я с удивлением вспоминаю теперь, что не видел ни одного немца с автоматом, все  сплошь с  карабинами. Как прошла зима не помню  хоть убей, ну а потом, наконец, начали приближаться наши. А вообще в оккупации  было всякое, всего не перескажешь. Но,  в общем, было – прошло…  А вот приход наших запомнился мне больше всего, если точнее не сам приход, наши бедствия перед освобождением. Было так.

      При отступлении немцы всех  гражданских гнали перед собой на запад. Это особенно проявилось на юге. Нас  тоже  выгнали,  дали общее направление на запад,  кто не хотел уходить, противился – поджигали дом без лишних разговоров. Уже слышна была наша артиллерия, самолеты с красными звездами кружили и бомбили какие-то объекты. Мы погрузили,  что могли на тачку и, толкая ее перед собой, двинулись из родных мест. Кроме меня  были  родители, сестра и брат, корову вел я сам, а собака  бежала рядом. Гонимые, беженцы запрудили все дороги, стояла жара. Каждый  далеко уходить не желал и думал перехитрить судьбу. Только и было разговоров,  где  нибудь спрятаться, а потом вернуться. Отец прикидывался ничего не смыслящим и все норовил вывести нас  через железную дорогу,  которая  проходила как бы в ущелье, на восточную сторону. Немцы, злые как собаки, нещадно нас и всех других  прогоняли от мостов, стреляя поверх голов. Так мы бродили пару дней, пока не вышли  к мосточку, а вернее,  к  каким-то  трубам, перекинутым над   железной дорогой. По этому сооружению мы и перебрались на вос- точную сторону. Умудрились и  тележку перетащить и корову. Как мы не попадали
вниз на рельсы и, как нас немцы прозевали - диву до сих пор  даюсь. На  другой стороне справа были овраги, а слева заросли кукурузы, в эти  заросли мы и направились. Думали – никто нас  там не найдет. А там было  чистое столпотворение,  такие же, как мы бедолаги,
все с  детьми, скотиной, скарбом. Отец выбрал место несколько на отшибе, и мы стали ждать. Никто  в этой массе народа  громко не говорил и не ходил. Фронт  был где – то рядом, по  железной дороге  сновали фашисты, и   они из пулеметов  поливали  кукурузное поле, боясь, что  с этой стороны  подойдет Красная армия. Однако в кукурузу не совались - боялись или было не до того. Люди лежали ничком, чтобы не  задели пули. Потом все  начали чем попало рыть окопчики неглубокие, чтобы можно было  лежать. Для нашей  Лесички окоп мы вырыли самый большой и глубокий. Корова долго смотрела на меня,  слушала, как я ее уговариваю, а потом сама легла в этот окоп и ни разу не вставала. Она чувствовала беду и была  осмотрительна. Капризная – она  слушалась в ту пору людей изумительно. Корова ни разу не замычала, лежала  в окопе неделю(!), без воды! Нам без воды тоже было невмоготу. На 3й или  4й день  отец и еще несколько  человек решили  добыть воду. Им крупно « повезло» - они стразу наткнулись на немцев, которые  открыли по ним огонь и вновь загнали в кукурузу. На  седьмой день  канонада стихла, сидеть не было никаких сил, некоторые были в бреду,   и меня с сестрой (детей не тронут!) послали в разведку. Мы не пошли напрямую, а сделав  крюк,  вышли к  оврагам и в одной из низин увидели наших.  Боже мой ! Они шли валом! Грязные, оборванные,  в обмотках, все на конной тяге, редко, редко  смотрелась  автомашина. Люди стали выходить из кукурузы - все были  сдержаны и немного испуганы: все-таки были в оккупации, как еще там выйдет?  Леська тоже вышла, и мы в общем потоке двинулись домой. У первой же грязной лужи корова упала на колени и пила, пила, пила. Мы легли  рядом и тоже пили из этой лужи, выпили всю  лужу!  Леську через несколько дней сбил  машиной пьяный солдат- ударил в бок , когда она утром переходила дорогу. Все рыдали, а корову полуживую ( но не могла стоять и есть) прирезали.
 Собака наша верная, так ненавидевшая немцев и их прихлебателей, как не удивительно, тоже нашла  свой конец  уже при наших. Застреливший  ее  подлец при немцах  был старостой. Дом у него был самый большой  и лучший в округе, да и запирался на славу. У него всегда останавливались  немецкие и румынские офицеры. А дочь его спала с ними, об этом все знали.  Даже дети. Староста хвастался  по пьяни  : « Моя дочь живе с охфицерамы !»  С фашистами она и ушла, а хозяин остался. Его  не арестовали, никуда не вызывали почему - то. Видимо  документы он себе сделал еще те! Так  этот  предатель  к осени повадился  воровать у нас сушку – всякие ягоды-фрукты - которые  мы сушили на зиму, на крыше сарайчика. Собака  среди ночи поднимала неистовый в лай,  заслышав вора.  Так вот как-то днем он пришил нашего  кобеля – убил из  немецкого карабина.

      Я был  маленький и очень привязан к животным и они ко мне. Поэтому наверно в этой тяжелой круговерти, в это суровое безжалостное время  мне больше всего  запали в душу не наши, как я теперь понимаю, немысленные страдания, а  судьба и поступки моих друзей - коровы и собаки.