Дети осеннего неба. Глава 11

    Сумасшествие бывает разным. Но есть такое, которое можно назвать как самым безобидным в мире сумасшествием, так и самым опасным. Одержимость матерей своими детьми. Это заложено в каждой матери, если, конечно, она любит своего ребёнка.
   
    Кто-то признаёт из матерей своё сумасшествие, а кто-то о нём даже не подозревает. Но само по себе это явление естественно, потому что дитя, это продолжение матери. В этом есть своя сила и тайна.

                * * *
   
    Одна из многих матерей, в одно пасмурное утро, налила себе кофе, выпила полчашки и вдруг, себе на удивление поняла, какую свободу она наконец-то получила.
   
    Кофе теперь казался ещё вкуснее.

                * * *

    - Мама, я не понимаю... – задумчиво произнёс мальчик, сидящий на коленях у матери.
   
    - Что, милый? Я ведь объяснила, - мягко сказала женщина, делая вид, что немного сердиться, но сама тем временем любуясь мальчиком, спрятанным в её объятиях.
   
    А он, чтобы удостовериться, правда ли мама сердиться, поднял лицо, ища глаза своей мамы. Её тёмные глаза мерцали и будто улыбались – она не сердиться.

    - Птицы, - пояснил мальчик, смотря куда-то вверх большими тёмно-серыми глазами, - зачем они улетают?

    - Им холодно, потому что наступает зима.

    - И осень? – тихим, мечтательным голосом, спросил мальчик.

    - Да, милый. Осень приходит медленно, зато холод приходит неожиданно, - говорила женщина, а мальчику казалось, что она поёт. Поёт ему, - Время года меняется, а тепло не уходит. Кажется, что лето не закончиться никогда, но резко наступают холода. Люди ещё не успевают заметить этой разницы, а птицы уже летят далеко в небе.

    - А они знают, куда летят?

    - Конечно, знают. Каждая птица рождается с этим знанием.

    Мальчик замолчал, и его мама, растревожившись, заглянула в глаза маленького мечтателя. Он поймал её взгляд.

    - Мама, а с каким знанием тогда рождаются дети?

    - Не знаю, милый, - честно ответила его мама, - Наверное, они, как и птицы, всегда знают, где найти спасение от холода.

    И она покрепче обняла своего сына.


                * * *

    Каждое утро, просыпаясь, Лиза снова училась понимать и усваивать. Это были новые мысли, которые собирались из маленьких осколков в целое. Складываясь, они образовывали зеркало, в котором отражалась новая Лиза.


                * * *

    Прочитав две недели тому назад стихотворение Ван Вея, Лиза поняла, что она совершенно напрасно не любит читать. Мало того, что это стихотворение она теперь знала наизусть (порой чувствуя, что некоторые строки сами собой приходят на ум), так ещё и поняла, что готова прочитать все, совершенно все книги дедушкиной библиотеки. И поделившись с дедушкой этой идеей, Лиза не встретила никакого сопротивления. Оказалось, дедушка был только рад тому, что Лиза интересуется книгами, то и дело давал советы, что ей интереснее будет прочитать и с большим уважением и интересом выслушивал её мнение о прочитанном, попыхивая при этом трубкой.

    Элси, неизменная помощница мистера Гринхарта, замечала, что и он сам изменился, едва ли не больше робкой девочки Лизы. Как никому другому, Элси, судить об этом было проще, как она сама объяснила Лизе, ведь мистера Гринхарта она знала ещё с юных лет. Он присутствовал едва ли не при всех ярких, и не очень, событиях её жизни. В доме Элси были рады видеть этого задумчивого юношу, то и дело о чём-то размышляющего и что-то рисующего. И мама Элси, как и остальные члены её семьи, но только не сама Элси, были очень удивлены, когда Элси вышла замуж за сына фабриканта, тихого, очень спокойного, мистера Стреттера. Правда, об этом Лизе как-то рассказал уже сам мистер Гринхарт. А потом рассказ пополнила Элси.

    И вот, попыхивая трубкой и вдыхая тёплый запах камина, дедушка начал рассказывать.


    ...Возможно, старомодное воспитание родителей, а может и просто уникальный склад ума, но Антуан Гринхарт отличался, если не всем, то понемногу от каждого из толпы студентов, так называемого места обучения с нехитрым добавлением в названии «...Изящных Искусств». Это была школа, но здание её выглядело как академия.

    Белое, с лепниной и колоннами, оно возвышалось среди изумрудных деревьев и жесткой травы. Казалось, что само здание строили и достраивали каждое новое его десятилетие лучшие ученики этой школы. Но, скорее всего, это создали обычные архитекторы, и, как казалось Антуану, в прошлом не отличники. Антуан смотрел каждый день на эту величественное архитектурное творение, место, где якобы «безвозмездно» давали знания, и убеждался – внешняя лощёная красота, как правило, скрывает какое-то внутренне уродство. Так уж сложилось его мнение. И так было, пока он, студент третьего курса, не увидел однажды, в гардеробной, одного человека. А точнее девушку, студентку первого курса. Не решаясь к ней подойти, он просто смотрел, как она отдаёт пальто и забирает номерок. Её подруга, сдавшая до неё пальто, ждала её около арки, ведущей к лестнице. Девушка задумавшись, сжав номерок в ладони, огляделась, потеряв из вида подругу в толпе. Её тёмные тонкие брови почти сошлись над переносицей, она тревожно оглядела холл, не остановив взгляда ни на ком (хотя вокруг было много других студентов, которые всё торопились и торопились куда-то), в том числе, не обратив внимания и на Антуана. А он робко стоял, застыв у колонны, сжимая в одной руке ручку тубы с рисунками, а в другой своё пальто.

    - Элиза! – крикнула подруга девушки, поняв, что та её не может найти в толпе.

    «Элиза» - повторил про себя Антуан, - «Её зовут Элиза».

    Вмиг лицо Элизы просветлело, она уже и забыла, что была только что в сильной растерянности, и направилась к подруге, в сторону лестницы, видимо уже думая о предстоящей лекции.

    Она уходила, исчезала в непрестанно движущемся потоке студентов, а Антуану до сих пор казалось, что он видит, как мягко свет из витражных высоких окон падает на её бежевое платье, подсвечивая каштановые, слегка вьющиеся волосы.

    Немногочисленные друзья, в том числе и Элси, которая по натуре своей была для него скорее как мама (такой уж у Элси был характер), шутя, называли Антуана чудаком. Его волосы, всегда чуть длиннее, чем надо, и чёрный пиджак, больше похожий на сюртук позапрошлого века, делали его интереснее и даже красивее, чем, если бы он был одет по моде своего времени. Закруглённый, но аккуратный нос и большие, особенно когда он задумывался, светлые глаза, делали его очаровательным. Элси говорила, что он напоминает ей Артура Бертона, и Антуан почему-то немного обижался. Как он говорил, «выглядит он так не специально» и казалось, он искренне надеется, что он даже не симпатичный. Элси улыбалась, думая, что Антуан, или, как его звали близкие Тони, и правда, настоящий чудак. Но, у Антуана было иное мнение – о красоте он думал как о наказании.

    Но вот, спустя чуть больше недели после того, как он впервые увидел Элизу в гардеробной, он заговорил с ней. Спросил первое, что пришло на ум, и к его огорчению эта фраза показалась ему наиглупейшей.

    - Давно вы здесь учитесь?

    Это было на обеденной перемене, когда некоторые студенты выходили погулять в местном парке. Туда пришла и Элиза, без подруги, что бывало редко. Она сидела на скамейке, возле прогулочных дорожек. И Антуан просто подошёл и сел, словно другие скамейки были заняты, а ему очень нужно было посидеть и поговорить. Он жутко волновался, теребя пуговицу на рукаве, но чувствовал, что если не заговорит с Элизой, он пропал. Он даже рисовать стал хуже.

    И конечно, волновался он зря. Элиза не оказалась ни заносчивой, ни избалованной вниманием. Она была обычная скромная девушка, но, как казалось впечатлительному Антуану, такая красивая, что снова и снова смотря на неё, ему представлялось, она становиться ещё красивее.

    - Первый год, - ответила она.

    - И вам здесь нравиться? – снова спросил он, вслушиваясь в её негромкий спокойный голос.

    Как обыкновенный человек, он не смог бы описать, насколько она была красива. На словах красоту не объяснишь. Но окажись у него сейчас хотя бы карандаш и листочек бумаги... Но нет, такое лицо нужно писать красками. И, наверное, начни он сейчас рисовать Элизу, он бы так и не смог в точности её изобразить. Он вдруг понял, что совсем не умеет рисовать. Он даже, кажется, дышать разучился.

    А она сидела рядом с ним и не торопясь, говорила, смотря то на деревья, то на Антуана. У неё были удивительные светлые глаза, обрамлённые карими ресницами. Глаза казались грустными, потому что те их уголки, что у висков, были слегка опущены вниз. Нос был прямой и тонкий, кожа светлая, а губы узкие, но живые, хотя и казались бледнее лица. Свои каштановые волосы сегодня она зачесала в слабый пучок, пробор был почти посередине и волнистые пряди, почти целиком закрывали её уши без серёжек. Длинные рукава платья, она почему-то натягивала почти до самых кончиков пальцев.

    - Да, мне здесь нравиться. Только здесь нет птиц, и это плохо.

    От её платья слегка пахло перечной мятой. Антуан выразил сожаление по поводу отсутствия птиц, а сам смотрел на Элизу не отрываясь. Он был поражён, потому что впервые в жизни он увидел одновременно и внешнюю и внутреннюю красоту. И он понял, что влюбился навсегда.

    - Знаете, - вдруг сказала она, - если птицы сюда всё-таки прилетят, я обязательно их нарисую. Я изображу их сидящими вот на этом дереве. А вы бы хотели их нарисовать?

    - Непременно. Я бы непременно их нарисовал.