Раскол

               
Понедельник, говорят, день тяжёлый…

Раздумья, которые навалились и давили на меня, были тягостными. Чувствовалась лёгкая тошнота — такое ощущение, когда мало что зависит от тебя. Ты, понимая безысходность положения, находишься в мучительном состоянии, зная, что не можешь повлиять, не можешь переубедить кого;то, кто укоряет тебя напрасно. Горечь и обида наполняют тебя, когда ты вдруг становишься объектом презрения по вине других, вовсе незнакомых тебе людей, или просто без вины.

Всё это коснулось и меня…

Ночь с воскресенья на понедельник была короткой: я часто просыпался, потому что снились кошмары. Воскресная жара не спадала, ночью было душно. Проливной пот заставлял менять подушку и ту простыню, которой я укрывался. Голова раскалывалась, душа стонала.

Аналитическая, информационная программа Владимира Соловьёва закончилась далеко за полночь. Она, словно продолжение темы, которую я обсуждал с друзьями, вызывала все те чувства, которые я описал выше.

Воскресенье шло, как обычно, спокойно. Ранние рассветы в июне не дают долго спать. Спелая черешня у окна манит своими чёрными ягодами. Потягиваешься, встаёшь, берёшь глубокую чашку, идёшь в сад. Завтрак, на десерт — свежий терпко;сладкий сок. Довольный, встаёшь из;за стола. Предвкушаешь органный концерт в нашей старой церкви, который каждое воскресенье звучит под сводами старинного зала. И вот ты уже купаешься в этом оглушительно мощном звуке. Он наполняет тебя, поднимает и уносит в такие небесные дали, где тебе кажется, что ты находишься в другом мире — мире сказочном, непознанном, где все звуки фантастические, немного пугающие, тревожные, несут что;то таинственное.

Заканчивается последний мощный аккорд, ты падаешь на грешную землю, озираешься, встречаешь лица окружающих тебя людей с восторженным и в то же время чуть рассеянным выражением. Они кажутся временно потерянными, дезориентированными, пытающимися вернуться в ту реальность, из которой их выхватила музыка и унесла в загадочную высь. Звучал Иоганн Себастьян Бах. Медленно и предупредительно зрители покидают свои места, выходят из зала, проходят мимо распятия, сцен Судного дня… Друзья ждут нас на паперти. Приглашают к себе на обед. Не спеша, молча проходим квартал.

Хозяин приглашает войти в дом. В центре гостиной сидит человек в инвалидной коляске. Седина, которая сразу бросается в глаза, не вяжется с возрастом. Здороваемся, садимся на диван. Хозяйка знакомит нас с молодым человеком, у которого нет ног. Его улыбка кажется вымученной, когда он говорит, что ему приятно с нами познакомиться. Зовут его Александром — так отрекомендовала его Людмила, которая является его тётей. Александр замялся и попросил звать его Сашко… Родственник приехал с Украины.

Что;то кольнуло в области сердца. Звуки органа продолжали звучать в душе, но сейчас эти звуки усилились, гремели своими низкими трубами.

Сашко… Было в этом имени что;то двойственное, настораживающее, что вызывало чувство волнения.

Хозяева хлопотали на кухне. Я взял со столика журнал. Галина, моя жена, рассматривала цветы, которых было множество в просторной комнате. Я сидел напротив Александра, листал журнал и чувствовал, что тот смотрит на меня. Это было очень тягостное состояние — неловкое, глупое положение, когда не знаешь, как и с чего начать разговор. Прошла примерно минута, которая казалась вечностью. Понимаю, что я должен отложить журнал и просто для приличия что;то спросить. Но что? Что я должен спросить у инвалида с Украины, у Сашко?

Я отложил журнал, посмотрел в сторону сидящего в кресле и спросил, почему он так рано поседел… Сашко дёрнулся: вероятно, этот вопрос поднял в нём то, что ему было трудно забыть, то, что было ещё так свежо и так больно. Я понимал: всё равно, что бы я сейчас ни спросил, это вызовет в нём воспоминания о той жизни, из которой он вырвался. Здесь, в Германии, пока есть только будущее, которое ещё предстоит прожить, — только надежда и нет прошлого. Прошлое — только там, и память его ещё там…

— Да, уж, рано, — ответил Александр, отведя взгляд и хрустнув пальцами, сжатыми в кулаки. Это был крепкого, спортивного сложения молодой человек. Желваки, скуловые мышцы лица перекатывались, вздувались, наглядно выражая его внутреннее состояние. Крепкие руки вцепились в поручни инвалидной коляски и сдавливали их. Кисти побелели от напряжения, лицо было бледным. Эту бледность усиливали и подчёркивали покрытые серебром волосы. Я попросил его извинить меня за то, что, вероятно, неуместно затронул больную для него тему.

Молчание. Пауза затянулась. Хозяйка принесла минеральную воду. Я предложил стакан воды Сашко. Тот взял его, но не стал пить: опустив низко голову, он смотрел на стакан с водой. Мне было понятно его состояние. Сейчас в нём билась тоска — она искала выхода и не находила… Воду он выпил внезапно — шумно, крупными глотками. Так же шумно, даже с каким;то остервенением, поставил стакан на стол. Тот звякнул, грозя расколоться. Я медленно тянул воду, смотрел на человека, сидящего напротив, — разговор не завязывался. Сашко глубоко вздохнул, крутанул колесо коляски, развернулся на девяносто градусов, при этом продолжая смотреть на меня. Я смутился и осторожно поставил стакан на стол. В этот момент зашла хозяйка, чтобы пригласить нас к столу.

Красиво сервированный стол манил своими запахами. В центре стояла большая супница, крышки не было: лёгкий парок, извиваясь, поднимался вверх. Он;то и щекотал приятно рецепторы нашего обоняния. Пельмени — эти загадочные соблазнители — лежали один к одному маленькими изящными комочками, которые манили, приглашали к разгулу аппетитных страстей. Андрей, хозяин, разлил водку по рюмкам. Первый тост был за здоровье. Выпили, ели молча пельмени, закусывали различными салатами из свежей зелени. После первой как;то стал завязываться разговор.

Говорили о Бахе, его музыке, о том концерте, который прослушали. Вспоминали прошлые концерты, которые каждое воскресенье устраиваются в прекрасном (в плане акустики) зале. Вспоминали скрипичные концерты, много говорили о мужском хоре и многоголосии, особенно о грузинских песнях… Все единогласно соглашались, что переживали минуты счастья, слушая грузинское мужское многоголосное пение.

Андрей показал рукой в сторону Александра, посмотрел на меня и сказал:

— Сашко приехал из Киева. Он хотел бы заказать себе протезы в Германии. Ты же врач, может, подскажешь, где и как это лучше сделать?

Все замолчали и теперь смотрели то на меня, то на Сашко. Сашко откатился от стола — теперь были видны его культи: ног не было выше коленных суставов. Я соображал, что в этом случае могу сделать. Спросил, как давно это случилось. Этот вопрос был необходим, потому что важно было знать, как давно была ампутация, готова ли культя к протезам.

Александр как;то криво усмехнулся, махнул рукой, словно отсекая конечности, и со злостью ответил:

— Давно, давно! Вот уже год маюсь…

Потом он словно взорвался:

— Да пропади ты пропадом, вся эта жизнь! За что? Почему? Эх… Да, это там, год назад, под Славянском…

Он говорил и говорил…

Я ярко представлял картины его жизни. Когда начинался Майдан, он, Сашко, в первых рядах вышел и стоял там до конца, пока не сковырнули ненавистного президента. Сашко говорил, а я видел всё: как горели покрышки, как горели люди, как свистели пули, как стонали раненые и вопили по убиенным. Мне слышались ликующие крики и крики проклинавших, призывы к атакам и призывы к благоразумию. Сашко говорил… Мне трудно было представить, мог ли он объективно оценивать обстановку, мог ли понимать, что и кто управляет всем этим жутким процессом. Зачем этот хаос, зачем кровь? Почему так случилось, почему стали говорить сила и пули, когда отступило слово, когда разум дипломатии был побеждён? Я силился понять: зачем? Зачем это безумие? Почему народ так легко поджигает свой дом — дом, в котором живут его дети, престарелые, женщины;матери? Это отчаяние или бессилие? Почему революция, почему только через насилие можно решить что;то? Почему разум диалога отступает перед злом? Как заглянуть в ту глубину каждой души, как различить то, что движет человеком? Я пытался понять сущность и происхождение злого умысла.

Я знал, что только алчность одних и отчаяние других сталкивают их на смертоубийство. Есть ли сила, которая может этому противостоять? Мысли, мысли… Одна горше другой… Сашко говорил и говорил… Говорил о вступлении в Евросоюз, о заботе о них Запада, о надеждах на новые позитивные перемены в стране.

— Вот только Россия нам сильно мешает, ставит палки в колёса… Оттяпала Крым под шумок, теперь вот Донбасс… Ох уж эти ватники;колорады.

В моей голове параллельно с его голосом звучал орган: его низкие звуки, его трубы гремели, выли, рыдали по тем убиенным и тем будущим жертвам гражданской войны. Передо мной сидел искалеченный душой и телом человек — поверивший и обманутый, брошенный и никому не нужный, обозлённый, со сломанной судьбой, потерявший семью и смысл жизни. Сашко говорил…

— Жена моя, Светланка, отговаривала…

— Ты же можешь откупиться и не идти в это АТО! Зачем? Ты пойми, что;то тут не так!

Я видел на лице Сашка злость, мог себе представить их разговор тогда, когда она ему это говорила. Сейчас просто само бешенство витало вокруг него — он не мог сдерживать свои эмоции… Он уже кричал:

— Как она могла так поступить, эта русская сволочь! — он нецензурно выругался.

— Она не пускала меня туда, защищать мою Родину! А что было потом? Эта сука не дала мне денег на протезы! Она сказала, что ей, видите ли, ещё надо поднимать наших детей, что в стране, где она живёт, всё рушится, всё идёт прахом. Она не верит, что будет лучше. Укоряла меня в том, что я пошёл воевать со своим народом. Я, по её словам, дурак, который по глупости потерял ноги под Славянском, где боролся не с русскими, а со своими братьями. Да пошли бы эти братья к чёрту, и моя жена, сестра этих братьев!

Я продолжал слушать Сашко; моя душа горела от досады и обиды. Что я могу ему сказать? Я должен дать ему совет, как лучше приобрести протезы. Он продолжал:

— Мне бы только поудобнее протезы, да побыстрее бы встать на ноги… Я бы снова пошёл в свой дивизион. Я ещё покажу этим сепаратистам, где раки зимуют! Мы ещё не раз их поджарим. Мало им «Дома профсоюзов», мы ещё вернёмся в Крым.

Сашко говорил и говорил…

Я сидел напротив человека, которому должен был помочь.

Сашко постепенно успокаивался и в конце умолк, поник головой. Все молчали. Во мне всё кипело; я чувствовал, что лицо моё горит, пульс явно выше ста. С трудом стал подбирать слова, слышал себя как будто издалека. Объяснил, что нужно сделать и как лучше поступить. Сашко внимательно слушал: он горел желанием быстрее встать в строй. Стал благодарить меня за советы. Мы выпили за успешный исход задуманного.

Александр вдруг спросил меня, откуда я родом, как оказался в Германии. Я сказал, что родом из Сибири…

Сашко выпучил на меня глаза — они слезились.

— Так ты русский?

Это было сказано с такой силой, что казалось, его вот;вот разобьёт паралич.

— Да не нужна мне твоя помощь!

………………………………………………

Понедельник — день тяжёлый… Как я могу ему объяснить, что он мой брат…