Дети осеннего неба. Глава 13

    Антуан Гринхарт, не тот, что смеялся и купался в тепле счастья с друзьями, а тот, что сидел тут, у камина, уставший и седой, замолчал. Лиза не мешала ему думать, замерев и прислушавшись к дыханию дедушки. Она никогда не имела привычки расспрашивать и любопытствовать. Тем более, сейчас, видя лицо дедушки, она почти ощущала кожей, как рассказ из солнечных воспоминаний, становиться пасмурным. Стало холодно, знобко. И если бы в этой комнате пошёл дождь, Лиза бы не удивилась. Она бы только заправила ещё раз трубку дедушки табаком и села бы вновь у его ног.
   
    Солнце греет, но манит греться в одиночестве, тогда как холод сближает нас, зовёт быть вместе. Так было и с четырьмя друзьями, когда беды заставили смолкнуть их смех.
   
    Когда пришло время, в доме Стреттеров зазвучал детский плач. Ребёнок плакал, лёжа в колыбели, ещё даже не понимая, что за усталая похудевшая женщина смотрит на него. А это была Элси, некогда весёлая, пухленькая милая Элси, ставшая удручённой, осунувшейся миссис Стреттер. Малыш родился больным. Большая голова, еле держащаяся на тонкой шейке... И беззащитные, едва подвижные ручки и ножки... Фред Стреттер родился таким, но мама его любила.
   
    Элси смотрела на него, вцепившись пальчиками в бортик детской кроватки. Ей в голову вдруг пришли слова Виктора Гюго – вы ненавидите паука, он вам гадок, но разве виноват он в том, что он такой? Элси заплакала в голос, закрыв лицо ладонями, а малыш Фредди открыл свои маленькие, всё осознающие глаза, и, не шевелясь, взглянул на маму. Он не был виноват в том, что родился таким. И, к счастью, он был нужен этим двум людям, которых он уже научился запоминать.
   
    Элиза и Антуан были единого мнения со своими друзьями, считая, что не совсем здоровый ребёнок, это всё равно счастье, и конечно, лучше, чем вообще никакого ребёнка. Часто, когда Антуан был целый день в мастерской, Элиза уходила в дом Стреттеров, который находился через три дома от них. Принося то игрушку, то собственноручно связанную детскую вещичку, Элиза непроизвольно, почти приучила Элси к мысли, что Фредди обычный малыш, просто требующий чуть больше внимания, чем другие дети. Да и внимания, для детей, много не бывает. Так говорила Элиза, думая, что больше всего на свете ей хочется, чтобы у неё тоже был ребёнок, но его почему-то всё не было. И видя Фредди, и бережно беря его на руки, она отдавала ему всю нерастраченную нежность, которой становилось только больше. И что-то, отражаясь от этих двоих – не матери и не её ребёнка – проливалось бальзамом и в душу Элси, меняя её, возвращая к прошлой Элси.
 
    И вот однажды, когда Фредди, неподвижный худенький малыш лежал на руках у своей крёстной матери, а Элси, сидящая рядом вязала тёплые носочки для сына, Элиза, вглядываясь в необыкновенные ласковые глаза Фредди, тихо сказала, что тоже скоро станет матерью.

    И это случилось, спустя чуть больше шести месяцев. У Антуана и Элизы родился сын, с такими же как у неё красивыми светлыми глазами и чуть закруглённым аккуратным носиком, как у Антуана. Он даже плакал, один раз, как потом не раз говорила в бреду Элиза. Он плакал один раз, прожив несколько минут.

    Когда Элиза выздоровела, её душа ещё оставалась больной. Она ненавидела доктора, принимавшего роды, называла его убийцей, ненавидела себя. Она видела своего сына всего миг, но знала его больше полугода.

    Теперь, когда четверо друзей встречались, их окружала тишина, звучало несколько тоскливых фраз, но объединяло их понимание. Даже не подозревая об этом, они лечились присутствием друг друга, потому что понимание и единение заживляют почти все раны.


    Через три года у Элизы и Антуана родилась дочка, и всё немного изменилось. И изменилась Элиза, как с облегчением замечал Антуан. Он и сам будто ожил, как остановившиеся часы, механизм которых, лёгкой рукой был запущен вновь.

    Когда пошёл рассказ об Элле, о её детстве, привычках, мистер Гринхарт не пропустил ни одной мелочи, что говорило о том, что, не смотря не на что, он любит свою дочь; но говорил он как-то торопливо, будто стараясь законспектировать эти воспоминания.

    Элла унаследовала от утончённой красивой Элизы только каштановые волосы, они вились, но не так красиво, как у её мамы, а будто топорщась. Они были жёсткие, и часто, когда Элиза расчёсывала дочь перед сном, распутывая бесконечные колтуны, маленькая Элла плакала и жаловалась, чуть ли не клянясь, что когда она вырастет, она обязательно сделает со своими волосами что-нибудь такое, отчего они станут прямыми и белыми.

    - Белыми? – огорчённо спросила однажды Элиза свою дочь, - Но почему, милая?

    Элизу очень огорчал характер малышки – агрессивная, если не потакали её капризам, она была жестокой и в хорошем настроении. То, что сделала Элла с кошкой, как случайно увидела недавно Элиза, повергло её в ужас. Со стороны, смотря на тщетные старания Антуана и Элизы в воспитании маленькой дочки, можно было бы предположить, что просто они делают что-то не так, возможно, потакают девочке, возможно, зря наказывают, или наказывают слишком часто, но то были бы лишь сторонние рассуждения, мол «всё идёт из семьи, от родителей». Но всё было не так, совершенно не так. Элиза и Антуан были утончёнными, аристократичными людьми, столкнувшись с обратной стороной свих натур – дочерью Эллой.


    Лиза смотрела на портрет бабушки, разглядывая её необыкновенное лицо, эти глаза, мягкие, добрые, будто ласково обнимающие одним лишь взглядом, находя всё то, в этом лице, что рассказал ей дедушка. Она слушала его бархатистый голос, чувствуя почти невесомость от понимания, что смогла спрятаться от всех кошмаров этого ужасного мира здесь, в этой тёплой комнате, заполненной красноватым полумраком, где свет нёс камин, а она сама сидит на скамеечке, рядом с дедушкой. Могла ли Элла понять этот их мир? Принадлежала ли она этому миру? Если нет, то откуда тогда взялась эта веточка, эта линия, ушедшая так далеко в сторону от линии этих людей, и вернувшаяся той линией, что так легко легла на лист бумаги, где написано «семья Гринхарт»? Но вот, она здесь. И Лиза, смотря, слушая, впитывая в себя этот мир, задумалась, так к какому миру суждено принадлежать ей? Ведь принадлежи она по-настоящему к роду Гринхартов, с их хрупкостью, и одновременно храбростью, стала ли бы она просыпаться едва ли не каждую ночь под кроватью? Но Лиза забыла спросить себя – из-за кого она стала такой? И не эти ли её мысли и поступки только ярче доказали её принадлежность к миру, где неспешно течёт беседа, тёплый воздух наполнен счастьем и знанием, что ты кому-то нужна, где можно спрятаться как в крепости, зная, что обладаешь оружием, которым не сможешь убить, но которое сильнее всего на свете.

    Так, Лиза Гринхарт училась любить и прощать.