Два дня на деревне

Читатель добрый, выслушай рассказ о двух удивительных днях, прожитых московским интеллигентом в глухой рязанской деревне на топких Мещерских болотах. История эта записана мною на диктофон с его собственных слов и положена на бумагу без какой-либо редакторской правки. Поэтому стилистические недостатки изложения лично ко мне как стенографу не имеют никакого отношения.

— Каждому человеку сопутствует та или иная среда, — Алексей Петрович взял со стола трубку. — Попомните мои слова, юноша, среда — штука полезная! Она, словно определённый состав воздуха, ласкает наши лёгкие, освежает ум, подбирает под нас плотность и давление. Мы этого, как правило, не ценим и погружаемся в параллельные среды, кто из любопытства, кто из страха перед собственным будущим. Повадки чужой среды вскоре убеждают нас в лицемерии ожидаемых преимуществ, и мы возвращаемся обратно. Возвращаемся, увы, с потерями. Однако, — Алексей Петрович замер в обворожительной улыбке, — бывают счастливые исключения!
Он долго раскуривал небольшую изящную трубку. Мне даже показалось, что наша беседа окончилась и я напрасно высиживаю хозяйское время на гостеприимном велюровом диване. Но вот жерло трубки задымилось, Алексей Петрович протёр носовым платком испачканные в табаке руки и продолжил.
— Так и я, задумал сменить благополучие городского очкарика на обычаи «милой старины», пожить пару дней без интегралов за утренней чашечкой кофе и без рюмки «Путинки» перед обедом в университетской столовой. Короче, сменить привычную среду обитания на иную — шершавую, гулкую, росистую. И что греха таить, мне это удалось! Вы, конечно, возразите: результат эксперимента опровергает мою же теорию. Да, опровергает. Но опровергает диалектически. Да-да, юноша, диалектика сильнее нас! А теперь слушайте.
Жила в старой деревеньке Колосово, на краю глухого Мещерского болота женщина. По выходным дням ездила она торговать ягодой на Егорьевский рынок. Как-то и я оказался по делам в этом непримечательном городке. Зашёл на рынок поглядеть, чем торгуют. В рядах разговорился со статной торговкой. Видная, величавая, она вела речь умно и просто. Более всего приглянулись мне её глаза — голубые, как бирюза. Познакомились. Я, шутя, взял адрес. Переписывались какое-то время, потом реже, потом и вовсе перестали.
В период очередного внутреннего нестроения вспомнил я о моей милой эпистолярной «подружке». «Дай, — думаю, — напрошусь в гости. Может, подскажет что, посоветует, как быть».
Написал письмо и, не дожидаясь ответа, отправился на автовокзал, примет — не примет. Купил билет, подарки, сел в роскошный автобус «Москва — Касимов», и…

Покатила меня судьба в страну Мещера, на паустовские охотничьи угодья да к есенинским журавлям!
Место мне досталось у окошка. Так я в него четыре часа без перерыва проглядел, всё Россию наблюдал. Почитай, первый раз от того давнего егорьевского дня случи-лось мне Родину видеть не с университетского балкона.
И вообще, скажу я вам, юноша: полезное дело – Родину в пути наблюдать. Встречный ветер мысли ворошит, перхоть налипшую с полушарий сдувает – как не было. Весело становится на душе, будто в проруби крещенской искупался!
Тем временем автобус покинул княжество Московское и, охая запотевшей гидравликой, въехал в пределы княжества Рязанского. Далее, километров через десять комфортабельный Икарус, вырулив на небольшой лесной лышачок, остановился.
На пробитом дробью указателе значилась полустёртая надпись «Ханинская школа». Судя по девственной тишине, окружавшей остановку, самой школы давно здесь не было и всё, что от неё осталось, умещалось в дырочках указателя.
Навьюченный сумками, ощущая себя космическим пришельцем, я покинул уютный Икарус и ступил на девственную рязанскую землю. «Межпланетный аппарат» лязгнул за моей спиной раздвижными ставнями дверей, выдохнул, как бы прощаясь, избыточное давление и, ухая гидравликой, весело исчез за поворотом. Я сложил поклажу у ног и с упоением вдохнул густой настой «фирменной мещерской можжевеловки»...
Через мгновение, задыхаясь и отчаянно кашляя горлом, мне пришлось сплюнуть не меньше сотни комаров, набившихся в рот при вдохе. С этого непредвиденного осложнения началось моё знакомство с хвалёными мещерскими ароматами.
Откуда горожанин мог знать, что июнь (я отправился в путешествие третьего июня) — это пик «комариной вакханалии» на Мещерских болотах?..
Моё дорожное хозяйство состояло из рюкзака и двух тяжёлых сумок с подарками и продуктами на несколько дней. Я стёр ладонями плотный слой налипшей на лицо комариной кожицы и хотел было поднять вещи, но колкий миллениум тотчас заново отформовал мою голову.
И тогда я понял всю меру собственной беспечности! Идти с занятыми руками сквозь вязкий комариный улей, казалось, немыслимо. Что делать? Ждать обратный рейс — долго. Да и дождусь ли? Съедят!
По карте до поселения Колосово мне предстояло топать шесть километров через два болота и две деревни. Как грамотный человек, я подсчитал: пять литров крови эта немилосердная свора выпьет на первом же километре.
Не помню, что успокоило трепет моего сердца. Но, в последний раз смахнув колкую кожицу с лица, я «прорычал» закрытым наглухо ртом: «Делайте, что хотите!», поднял сумки и направился к ближайшему болоту, произнося своими словами абсолютно не знакомую мне молитву.

Не стану описывать ощущения человека, идущего по лесной просеке со взъерошенной и монотонно шевелящейся шевелюрой. Мои распухшие, заплаканные от укусов и бессилия глаза отказывались считывать картографию, поэтому я шёл практически наугад, чувствуя вспотевшей спиной холодок наступающего вечера.
Наверное, Бог пожалел меня, иначе как объяснить появление спасительной телеги в тот самый момент, когда силы окончательно оставили меня. Моё тело привалилось к упавшему дереву, не в состоянии больше ни идти, ни плакать.
- Садись, родной! — услышал я хриплый человеческий голос и скрип тормозящей старой телеги. - Эка тебя! — весело прибавил старичок-возница. — Ничего, в нашей торфяной водице купнёшься — враз полегчает!
Чувствуя себя наполовину спасённым, я поглядел на возницу. Меня озадачила его лёгкая открытая рубашка.
- А вы что, комаров не боитесь? — спросил я.
- Не-е, они своих не жалют! — ответил возница и, узнав, что мне надобно в Колосово, переспросил. - А табе там кого?
Я ответил, что иду до Ефросинии Макаровны, а приехал из Москвы, на несколько дней.
- Эх, Фросиния, радость-то наша… Помёрла она, поди, скоро год будет, — вздохнул старик, потом обернулся ко мне и сказал: — Так это табе она всё письма писала? Три напишет — одно отправит. Я ей говорю: “Ты чего бумагу-то портишь зазря?” А она мне: “Да я для себя пишу, так на душе легче, а в Москву шлю, чтоб не забывал. Хоть и го-родской, душа у него живая, родниковая!” Прям так и ска-зала: “родниковая”. — Старик на минуту замолчал, видимо что-то соображая в уме. Потом оживился: — А хошь, поживи в ейном доме, я-то за ним уж год как приглядываю.
Телега въехала в старую, полуразвалившуюся деревню. Домишки напоминали танки, подбитые в захлебнувшейся восторженной атаке. Печные трубы, как жерла танковых орудий, то тут, то там торчали из расштопанной бревенчатой брони. Посеребрённые временем венцы вросли в землю и медленно умирали, безнадежно цепляясь друг за друга.
- Приехали, — возница не по-стариковски легко спрыгнул с телеги, — заходи!
Я вошёл в полутёмную, освещённую багровым солнцем горницу.
- Вот тута она и жила, — старичок затеплил лампаду, — света нет, по что он теперь. Располагайся, а я пойду. Если что, вона мои окна, супротив.
Он вышел. Я остался наедине с памятью о Ефросинии Макаровне, былой хозяйке скромного деревенского пятистенка.
В сенях обнаружилось ведро с водой, полное до краёв. «Ужели так и стоит? — подумал я. — Может, Ефросинюшка воду-то для меня набрала?» Заметив, как мой язык стал, вторя старику, «то-окать», я усмехнулся и сунул голову целиком в ведро. Вода с шумом брызнула за края, обмочив одежду. Действительно, зуд от укусов быстро успокоился, и ко мне вернулось приподнятое любопытное расположение духа. Я вернулся в горницу, распечатал сумки и не торопясь накрыл стол. Как путник после долгого подъёма в гору ощущает великолепие вершины, так и мой дух, одолев дорожные неурядицы, отделился от немощной плоти и блаженствовал, глядя на предстоящий нехитрый ужин.
Утолив голод, я разрешил себе осмотреть Фросино жилище. На подзеркальнике нашёл среди каких-то пузырьков множество листов старой бумаги, исписанных крупным ломаным почерком. Это были те самые неот-правленные письма, о которых говорил старик. Сердце моё сжалось от мысли, что Фросину тайну я вот так запросто разглядываю, отнимая «право собственности» у смертельного забвения. Верно ли?
Вскоре глаза мои стали слипаться. Не раздеваясь я повалился на старый пружинистый диван и уснул, накрывшись голубым Фросиным пледом.

Наутро меня разбудил старик. Он сидел за столом и разливал из чайника по кружкам кипяток. «Ну, будись, Ляксей, рыбалку ты ужо проспал, а на могилку Ефросинии свожу», — сказал он, прикусывая единственным зубом большой кусок сахара.
Мы вышли на околицу. Комары не так донимали, как давеча, видать ужо, приглядели и меня. На церковном погосте среди покосившихся оградок старик отыскал Фросину могилку. Скупая табличка озадачила меня. Может, солнце, стоявшее почти в зените, перегрело голову, или живительный мещерский воздух распеленал рассудок, но поверх таблички привиделись мне Фросины письма. Рядом с крестом - ягода в больших дорожных корзинах, а над корзинами густые комья комаров, жужжащие, как рой пчёл: «Ф-ф-фрос-с-я…»
Могильные видения сковали мои отяжелевшие ноги, я привалился к упавшему стволу большого дерева и едва не потерял сознание. «Да, славная была женщина», — вздохнул старик, приняв мой обморок за проявление чувств.
В тот же день я уехал в Москву. Старик подвёз меня на телеге к тракту и стоял до прибытия автобуса.
Привычным холодком лязгнули складные двери "аэробуса". Мы обнялись. «Приезжай ещё, эка мы с тобой!» — сказал мой провожатый нарочито весело, морща лицо в сторону. «Приеду, Макарыч, обязательно приеду! Теперь прощай», — ответил я уже с подножки автобуса.

Помнится, тем летом я действительно вернулся в Колосово. Старик был несказанно рад. Мы подолгу сиживали во Фросиной горнице, пили чай, вспоминали хозяйку. Дружба наша росла.
В этот и следующие приезды мне всё меньше хотелось возвращаться в Москву. Наконец, взяв в университете работу на дом, я прервал преподавание и поселился во Фросином доме, купленном за гроши у моего нового друга Макарыча, родного брата голубоглазой русской женщины Ефросинии.


Рецензии
Благостно! Сказанное Вами достойно есть!

(Как-то перекликается и с моей подобной же историей.)

Василий Робакевич-Пестов   02.03.2019 03:27     Заявить о нарушении
Василий, Вам радости и вдохновения! С уважением, Борис.

Борис Алексеев -Послушайте   02.03.2019 09:05   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.