Об уродах и зайцах

От родиной идеи походить за него на факультатив по теории узлов у Заиньки сразу засосало под ложечкой. Родю можно было понять: ему нужны были лекции, записанные заинькиным детским, округлым, с пронесенным через жизнь отпечатком гимназических прописей почерком. Заинькины лекции славились на весь факультет. В очередь отксерить её матан однокурсники становились за месяц до сессии, годовой же курс диффуров выдавался строго на сорок минут в одни руки - только-только до копировальной машины в корпусе Е добежать да вручить снятую со спирали пачку тетрадных листков сидящей при машине бабушке, которая делала двести пятьдесят девять ректо-версо за то же количество секунд и гривенников - и будь добр, голубчик, передай сокровище товарищу, уже копытом роющему землю в поточной аудитории, в семинарской ауле, в легкоатлетическом манеже, в библиотеке, в кафешке, в федеэске - там, где договорились заранее. Сбившего график на десять минут из-за приёма инсулина диабетика Изотьева двадцатка соседей по очереди бойкотировала потом целый семестр; с решившим после получения вожделенного ксерокса отобедать и оттого опоздавшим на четверть часа на передачу тетради Рубиным тем же вечером лично, по-мужски, разбирался пятикурсник Титоренко, член университетской группы олимпийского резерва по фехтованию. Успешно сдавший тогдашнюю сессию курс скинулся Заиньке на подарок: к следующему учебному году она получила набор роскошных тетрадей с дамами и единорогами на обложке, числом шесть - по количеству общефакультетских лекционных курсов и гобеленов в Музее Клюни.


Родя учился курсом старше, а потому о каллиграфических талантах Заиньки долго не подозревал. Они приехали из одного города, мама Заиньки была родиной учительницей математики, под её руководством Родя неожиданно оказался в призёрах всероссийской олимпиады, и идея ехать в столицу поступать принадлежала ей же, Софье то есть Семёновне. Она восторженно и бесплатно готовила его к экзаменам вечерами у себя дома, а дочка её, тогдашняя десятиклассница, незаметно, мягколапо бродила подле, резала колбасу и сыр на бутерброды, заваривала чай, а нет - так сидела на диване с кошкой на коленях, уютная уездная барышня Заинька, в своем розовом пушистом комбинезончике страшно похожая на кусок сливочного торта. Такой же пушистенький комбинезончик, только не розовый, а бежевый, с чебурашками, абитуриентка Заинька привезла с собой годом позже в университетскую общагу. В июльской Москве шли ледяные дожди, мутно запотевали оконные стекла в пятиэтажках на Сальвадора Альенде, сдавшая на пятерку письменный и поступившая по золотой медали Заинька зябко и невесело куталась в свои чебурашки, а Софья Семёновна смущённо шутила: "Вот видишь, Родя, ты у нас стал тараном: мы тобою стену крепости пробили и хлынули в брешь!" В ответ на это голодный и безденежный, зачем-то всё тянущий праздную резину в каникулярной столице Родя попросил у Софьи Семеновны взаимообразно на билет домой. Та заахала, и тут же поехала обменивать свои с Заинькой купейные на три общих, пусть и в разных вагонах...


Поначалу Родя Заиньки страшно стеснялся, опасаясь, что она присосется к нему пиявкой - не отвяжешься. Масла в огонь подливал и родин сосед по комнате болгарин Веселин, цепким цыганским глазом оценивший заинькину розовую нежность, и тон,  и поволоку, и прочий всякий на шее тонкой золотистый завиток: "Вот оженят тебя, сам не заметишь, Уродик!" Обидчивый Родя злобно рычал в ответ: "Родик, говорят тебе - без У!" "У! У! У! Я вот ещё одно слово сегодня выучил - отродье. Не о тебе ли?"... Впрочем, Заинька Роде не докучала совсем: приходила пару раз за всё время передать посылочку от родителей, что те отправляли вместе с передачками Софьи Семёновны. Родя же вертелся у неё частенько, особенно под конец семестра, когда выходили все деньги и не на что было купить пожрать, тогда как в комнате Заиньки всегда было чистенько, и домовито, и сыто - соседки ей достались под стать, хозяйственные, у них всегда водились и чай, и картошка, и соленья, и варенья, и пирожки удивительных вкуса и экономичности из яблок, которые девчонки приноровились обирать с опытных образцов университетского ботанического сада. Так и жили затворницами, тихонями, зубрилками, провинциальным, тяжеловесным укладом в сердце неспокойной, взвинченной столицы. "Зачем вообще было в Москву приезжать, если так жить?" - докапывался Родя, а Заинька в ответ поднимала глаза от Демидовича и рассеянно спрашивала: "Слушай, а как доказать, что икс умножить на логарифм икс в нуле стремится к нулю? По Тейлору что ли раскладывать?"


Кафедральный спецкурс по теории узлов шёл с четырех до шести, но в шесть Роде очень хотелось быть на факультативе в Независимом, что в Большом Власьевском и в сорока в лучшем случае минутах на метро от Воробьевых Гор. Факультатив в Независимом обязательным не был, но там тусовались все бывшие матшкольники и иногда в перерывах удостаивали Родю партии в пинг-понг, тогда как на факультете даже не кланялись. Поэтому бывать там и тусоваться было для Роди совершенно, совершенно социально необходимо. Здесь Родя и вспомнил о заинькиных чудо-лекциях. "Походишь за меня, а? Позаписываешь. А там - кто знает? - и самой пригодится". Заинька замялась. "Родь, я бы, конечно, с удовольствием, но у меня до пяти семинар по функану, а я в него и так не въезжаю". "Да фигня этот твой функан. Я обещаю тебя подготовить по нему за день до зачета, там понимать почти нечего. А?" Заинька, посоветовавшись по телефону с матерью и в очередной раз подогревшись благодарностью той Роде, любимому, единственному, гордости учительской, согласилась. И декабрьским воскресеньем в девять, как и договаривались, ждала Родю у него. "Уродище ушло в бассейн ещё в восемь. Может, я могу вместо него? Бери меня, Зая, я лучше, сама увидишь!" - стрельнул в неё глазами Веселин. Заинька натянуто улыбнулась и вышла в коридор, села на лавочку, открыла учебник Рудина. Честно попыталась начать читать, сверяясь с листочком семинарских задач, что были сформулированы, решены, разобраны без неё, без неё. С каждой минутой ожидания, с каждой страницей учебника ей становилось все хуже: интегралы, пределы, разнообразные функциональные нормы плыли перед глазами, она не понимала уже и того, что легко прошло на лекции. Утреннее волнение, которое держала в узде уверенность в родиной уже купленной, дорогой ценой оплаченной помощи, овладело ею без остатка, волна за волной её начала захлестывать паника. "Зачет завтра в восемь, а сейчас уже десять утра... Четверть одиннадцатого... Половина... Господи боже мой, да я никогда не успею, никогда это не сдам! Зачем я вообще на это согласилась, я что, Родьку не знаю? да он обо мне и думать забыл!..."

Без десяти одиннадцать разморенный и приятно усталый, с полотенцем на плече, из лифта вышел Родя. Заинька встрепенулась ожившей было надеждой, искательно заглянула в злые, полускрытые мокрой челкой глаза. Родя с холодным бешенством смотрел на тупоносые башмачки, смешную шапку с длинными ушами, крылатый розовый, туго чем-то набитый рюкзачок. Мозг ему сверлило это самое неумолимое, ненавистное "надо!", кажущееся невыразимо подлым - ему, уже навострившемуся пойти лениво пообедать, а потом закатиться в Независимый на "Профессионала" в оригинале, на который точно, совершенно точно должны были прийти все матшкольники, знающие французский, как и положено аристократам. " И для вот этого вот убожества! Одеться, что ли, нормально не могла - только позорит меня!" "Ну что, Родь?" - "Чё-чё, заходи, чё! С Веселином начать было слабо, а ? Я ж ему сказал, что ты придешь, чтоб помог," - соврал Родя. Заинька уже сложила куда-то аккуратно и незаметно и пальтишко, и шапку, и рюкзачок, расчистила себе уголок стола. "Ну, с чего начнем?" - "Что там у тебя? А, топология. Ну давай, доказывай, что граница множества есть множество закнутое что ли... Что там ещё, под звездой? Дополнение внутренней части равно замыканию дополнения? и правда, как это делать-то? Э, слышь, Веселин, ты знаешь?" И Родя с Веселином погрузились в решение задач повышенной сложности. Заинька пыталась слушать, как слушала когда-то мать, решающую вместе с Родей задачи для поступающих в ВУЗы, но хаос неизвестных слов, неведомых понятий, отрывочных умозаключений исключал всякое понимание, она пыталась задавать вопросы, но от неё в пылу мозгового штурма отмахивались, как от мухи, она пыталась даже хватать Родю за рукав, на что Веселин лишь похабно посмеивался: "Ээ, не там хватай и не того!" "Родя! Но мне же нужно что-то объяснить, смотри, уже два часа!" - наконец почти прокричала она, воспользовавшись внезапно образовавшейся паузой. "Точно, жрать пора". - "Я принесла," - заторопилась Заинька, доставая из рюкзачка термос, пирожки, бутерброды с купленной на последние деньги колбасой. "Родь, давай я объясню, что я думаю. В каждой точке мы можем взять шар маленького радиуса..." - "Да какой, блин, радиус, это же не обязательно метрическое пространство! Слушай, ты же на лекции ходила, записывала, почему ты тупая-то такая?" - Родя, уже не скрываясь, посмотрел на часы, прикинул: если выйти не позже, чем через десять минут, можно было ещё успеть на "Профессионала"... "Ты как вообще рассчитываешь что-то сдавать, если нифига не понимаешь?" - "Так, Родя, мы же договорились!" - "Договариваться можно с людьми с нормальным интеллектом, а не с УО! Вот выгонят тебя из универа и правильно сделают, таких, как ты, аморально держать здесь - это же не богадельня. Всё, я пошел, у меня дела!" - Родя потянулся за пальто. Заинька, взвизгнув, схватила его пальто в охапку: "Никуда ты не пойдешь! У меня зачет завтра! Ты обещал! Я все сделала, что ты просил, и ты должен!" Родя бросился к ней: "А ну отдай, совсем с дуба рухнула?" Но пальто перехватил юркий Веселин и выскочил из комнаты. Родя, выругавшись, побежал за ним...

Некоторое время Заинька даже плакать не могла от отчаяния: впервые замаячившая перед ней, хорошисткой без единой пересдачи, перспектива отчисления вкупе с совершенно неожиданными, совершенно беспричинными, совершенно ни с чем не соразмерными оскорблениями от Родьки, бездумного и пустого, но стольким обязанного ей и Софье Семеновне,  стыд за свою истерику, свое добровольное унижение, - почти парализовали её. Машинально собрала она в рюкзачок свои вещи - пустой термос, книжку Рудина, ручки, карандаши, ненужный калькулятор. Машинально оделась. Тихо вышла из комнаты, нажала на кнопку вызова лифта. Откуда-то из недр этажа доносился дикий крик Веселина: "Я его из окна выкинул, вот беги вниз и ищи свое пальто, Уродище, если его ветром не унесло! У-род! У-род! У-род!" Заинька зажмурилась, зажала уши, уткнулась лбом в прохладное зеркало милосердно подошедшего, милосердно пустого лифта.


Уже на улице она вспомнила про тетрадку, ту самую, чудесную, с длинноволосой бледной дамой и белорунным, косящим синим глазом, единорогом. Неужто забыла? Заинька опустилась попой прямо на снег, стала перетряхивать рюкзак... Нет! Здесь! Как в первый раз вгляделась она в картинку на обложке - и ей страстно, до слез, до сердечного замирания, захотелось туда, под узорчатый балдахин и кудрявые муравы, к кротким, ласковым зверям...


***
Вечером Заинька позвонила маме, чтобы сказать, что, вероятнее всего, на Новый год не приедет, поскольку завалила зачет.
"Господи, а Родя что, не помог?" - Заинька глубоко вдохнула, изо всех сил выравнивая тон, поплотнее запахнулась в чебурашки: "Конечно, помог. Это я виновата. Плохо работала в течение семестра. Такое больше не повторится, мама. Обещаю. Деньги? Да ничего, билет сдам, продержусь, а там стипендия."