С благодарностью моим родителям
и моему Ангелу-хранителю
Рассказ первый.
«Варенька, пора вставать, дружочек! Уже утро…»
Варенька – это я. А будит меня бабушка. Между прочим, я – ужасная соня. И разбудить меня и поднять с постели превращается каждый раз в проблему мирового масштаба, решение которой требует от окружающих немалых усилий. Меня ведь голыми руками не возьмешь и за ноги из кровати не вытащишь. И вот, мои бедные родные, чтобы каждому не очень надрываться, договорились будить меня по очереди, даже расписание составили. Сегодня, значит, бабушкина очередь.
Папа будит меня по-другому, что-нибудь такое: «Варвара – краса! Уже высохла роса. Солнце встало. Дел - немало!» или «Варвара, вставай, а то вечность проспишь!». Или еще «Вставай, моя душа Варвара, пить молоко пора настала!» или «Сосиски есть пора настала» - в зависимости от утреннего меню. В общем, каждый раз что-то новенькое.
Младший брат Ванька более однообразен, в его запасе только два варианта: он либо орет мне прямо в ухо «Варька, дылда! Хватит дрыхнуть!» либо без предупреждения начинает щекотать мне пятки или брызгать в лицо холодной водой из кружки – для взбадривания. Я залезаю глубже под одеяло, поджимаю ноги и неизменно ворчу: «Отстань, Ванище! Не лезь! Дай поспать».
А вот с мамой я не спорю. Она будит меня всегда как-то по-особенному, по- маминому: легонечко, двумя пальчиками, теребит мое ухо, дует мне на ресницы, а потом шепчет: «Доченька, солнышко …», и я сразу просыпаюсь, и вскакиваю тоже сразу, и лезу к ней целоваться. Надо успеть, потому что еще несколько минут, и она вспомнит о своих многочисленных утренних делах (а потом и о дневных, и о вечерних) или о том, что воспитание – дело серьезное и круглосуточное. А мне иногда так хочется, чтобы она хоть разок об этом забыла, и тогда бы я целый день была ее «солнышком»…
Всего нас семеро. Как папа шутит, у нас не семьЯ, а семь «В». Сами посчитайте! Я – Варвара, папа – Василий, мама - Лера, Валерия, брат – Ванька, бабушка – Валентина. Еще есть эрдель-терьериха Верка. Эдакая светло-рыжая кудрявая особа с большим, напоминающим седло, черным пятном на спине. Ну, то есть во всех бумажках мы пишем, что она Верлена Тисс Санлайт. А для дома и улицы она – просто Верка. Мы пытались сократить Верлену до Ленки, но она принципиально не откликалась, ей не нравится, когда нет ее любимого «р-р-р»… Ну, а для комплекта у нас в клетке живет говорящий попугайчик Врушка, Врушечка. Почему Врушка? Так он все время врет. Например, сижу дома, к урокам, естественно, не приступала, телевизор смотрю, а попугай: «Мама пришла! Мама пришла!», да еще как-то так щелкает клювом, словно ключ в замке поворачивается. Естественно, я телевизор быстрей выключаю, бросаюсь к столу и давай изо всех сил изображать, как я учебник истории читаю, а никто и не пришел, напрасная паника. Или вот еще: вдруг начинает бабушкиным голосом: «Дети, обедать!», а бабушка-то в это время в магазине. Ну да ладно, я отвлеклась…
Сегодня мне не хочется долго валяться в постели, хотя каникулы, и практика кончилась. Ведь у меня почти юбилей – мне без трех дней тринадцать лет. Или четыре тысячи семьсот сорок семь дней. Моя школьная подружка Оксанка посоветовала мне еще и в часах и минутах посчитать, но тут я не смогла – терпения не хватило. В общем, сегодня - круглая дата. Ну, сами посмотрите: 3 – 13 и 4747. Правда, здорово?
Но есть и еще одно важное событие. Мама в первый раз отпускает меня одну покупать себе подарок на день рождения. У нее есть смешная книжка, называется «Экспериментальная педагогика для детей среднего школьного возраста». Я ее тайком, естественно, прочитала. И вот там сказано, что примерно с тринадцати лет детям рекомендуется поручать серьезные самостоятельные покупки. Там еще много всего забавного про нас написано, а мама, ужас, всему верит. Короче, мне примерно тринадцать лет, и я еду одна в «Детский Мир». Это, конечно, не самое лучшее место, но для мамы – это воспоминания ее детства, когда поездка туда была настоящим праздником в нелегкой детской жизни.
За завтраком, вопреки всем рекомендациям «Экспериментальной педагогики», мама проводит подробный инструктаж, как ехать, в какой вагон садиться, в какую сторону выходить. А в заключение – полный облом! – она мне рассказывает, на каком этаже, в каком отделе и что именно мне следует купить себя в подарок.
Конечно, я и сама мечтала о клетчатой юбке в складку, и чтоб обязательно крупные красно-зеленые клетки, разделенные тонкими желтыми и черными полосками. И если еще приколоть большущую красную булавку… Классно, правда? Но все-таки дело принципа: какая же это самостоятельность, если все заранее расписано…
А, ну, и ладно! Ну, и пожалуйста! Пусть будет юбка… Все равно это здорово!
Мама дает мне семьсот рублей. Юбка, по ее разведданным, стоит примерно пятьсот, то есть двести рублей в моем распоряжении. Нет, мама, пожалуй, еще не безнадежна…
Выходя из квартиры, слышу вдогонку «Только не очень долго!». Ну, тут уж фигушки! Отпустили - так отпустили. Торопить я себя не собираюсь – получу удовольствие на все сто, и даже двести.
… В «Детском Мире» я, строго следуя маминым инструкциям, быстро нахожу нужный отдел, меряю и покупаю юбку и спешу на первый этаж – там, где игрушки и мороженое. Если вы когда-нибудь были маленькими и хоть раз вас водили в «Детский Мир», то вы меня поймете. Как и я, на самом деле, понимаю маму…
Медленно слизывая на ходу мороженое в вафельном стаканчике, я, наверное, часа полтора шаталась в центре первого этажа между отделами и отдельчиками с игрушками. Я не стану перечислять, что я там видела – это выше моих сил и ваших запасов свободного времени... Но, вот попробуйте угадать, что я себе там купила (на остаток от двухсот рублей). Что?... Не можете? То-то… А я купила «Дюймовочку». Ну и что, что мне почти тринадцать… Ах, вы не знаете, что это такое? Пожалуйста… У меня в детстве уже была такая – бабушка сохранила из маминых детских игрушек. На небольшой пластине укреплен сделанный из пластмассы зеленый бутон. Из подставки торчит рукоятка с зубчиками по одному краю. Когда этой рукояткой начинаешь двигать как пилой – вперед-назад, то там что-то заводится, бутон начинает вращаться и постепенно раскрывается и превращается в большое белое блюдце водяной лилии, в середине которого сидит маленькая фигурка девочки-Дюймовочки. Когда я была маленькая, в этот момент всегда замирала и почти переставала дышать: а вдруг цветок не раскроется, а вдруг Дюймовочки там нет… Но потом дурак-Ванька обломал все лепестки, а затем выковырял из середины и Дюймовочку. И сказка кончилась. И вот я нашла такую же (или почти такую же) в «Детском Мире». Я же не могла пройти мимо…
Рассказ второй
На обратной дороге я сделала то, что давно хотела – вышла на станции «Красные ворота». Мне никогда не удавалась это сделать одной, всегда рядом кто-то был: или родители, или бабушка. А было одно дело, которое можно было попробовать только, когда никто (из знакомых) не видит и не мешает.
Вся станция там оформлена темно-красным или бордовым мрамором, а в стенах вдоль платформ по всей длине - небольшие ниши. Словно сначала планировали поставить в них скульптуры или мраморные бюсты великих людей, а потом или забыли или денег не хватило. А может нужное количество великих людей не набрали... И вот мне уже долгое время, почти с самого детства, хотелось залезть в одну из этих ниш и постоять, будто я и есть эта самая скульптура. Мне повезло - народу на станции было совсем немного, так что я, наконец, сумела осуществить свой тайный замысел. Но одной ниши мне оказалось мало, и я начала переходить от одной к другой, примеряя на себя разные монументальные роли. Где-то уже к концу платформы я остановилась перед очередным мраморным углублением, раздумывая, кем же я теперь буду: Гарри Поттером, Суворовым или Жанной Д’Арк…
- Ты так долго на меня смотришь, что уже можно было бы и поздороваться.
От неожиданности я даже выронила пакет с покупками. Голос явно обращался ко мне. Я еще раз посмотрела перед собой и, действительно, увидела стоявшего в нише дядечку лет пятидесяти очень маленького роста, даже ниже меня. Странно, почему я его раньше не заметила? Он стоял, привалившись к стене и глядя на меня снизу вверх, но очень самоуверенно. Одет был не по моде, не по возрасту и явно не по погоде. Темно-зеленый толстый свитер, шея замотана в несколько слоев серым пуховым платком, кепка «аэропорт» и широкие штаны, такие же клетчатые, как моя новая юбка, только зеленого побольше. Глаза у него были небольшие, серые, зато над ними козырьком торчали густые темные брови. Нос такой маленький и кругленький, что его массивные очки едва на нем удерживались, а вот губы, наоборот, длинные и узкие, и без всяких признаков усов и бороды.
- Интересно, мне все-таки удастся услышать твое приветствие? А то уже ноги затекают…
- Ой, извините. Здравствуйте!
- Так «извините» или «здравствуйте»?
- И то, и другое. Я думала о своем и не сразу Вас заметила.
- Ладно, здравствуй! Вот теперь можно и поговорить.
Мимо нас прошла шумная компания мальчишек, гоготавших и насмешливо обсуждавших всех, кого они видели по пути, но в нашу сторону они даже не посмотрели. Ну, ладно, я-то - ни рыба, ни мясо, и уже привыкла, что мальчишки на меня не заглядываются. А вот мой странный собеседник, по моим представлениям, должен был привлечь их внимание, и я испугалась, что пацаны сейчас станут над ним потешаться, но те его словно и не заметили. А чудной дядечка сказал, будто прочитав мои мысли:
- Не беспокойся, я для них невидим. Мне с такими общаться скучно, ничего оригинального. А вот тебя я наблюдаю довольно давно. Что ты здесь делала? Ты постояла почти во всех нишах на платформе, и в разных позах. Ты что, подыскиваешь место для своего памятника?
Я покраснела.
- Ну, понимаете… Вообще-то… Ну, я хотела попробовать, как чувствуют себя статуи …
- И как?
- Не фонтан. Как я ни пыталась, каждый раз получалось как-то уныло. Раньше я представляла это веселее, - и поспешила перехватить инициативу, - А Вы что здесь делаете? Гуляете?
- Хм-м, я здесь живу.
- Прямо здесь, на станции? Вы, что, бомж? – довольно таки бестактно уточнила я.
- Вот еще… Я не бомж, а метровик. И живу не на станции, здесь очень шумно, а в тоннеле номер 124 дробь 4118.
- Метровик? Это как метростроевец?
- Разве я сказал, что здесь работаю? Я здесь живу.
И замолк. И я тоже ничего не говорила, пытаясь вспомнить, не слышала ли я, не читала ли что-нибудь о метровиках. Но в памяти ничего не всплыло, а интерес заставил нарушить затянувшееся молчание.
- Скажите, а метровик – это кто? Это такая национальность?
- Уф-ф! Я думал, что уже не дождусь вопроса. Запомни, если хочешь что-то узнать – спрашивай. И не жди, что кто-то будет читать твои мысли, чтобы удовлетворить твое любопытство… Кто такие метровики? Метровики - это мы. Понятно? Мы здесь давно. Правда, раньше мы жили в пещерах по берегам рек и речек, и назывались по-другому – береговики. А потом вы замуровали наши речки, продырявили землю, прокопали эти тоннели. Уйти нам было некуда, пришлось приспособиться и поселиться здесь... Так, для начала – все. Теперь моя очередь спрашивать. Как твое имя? Думаю, оно не очень длинное.
- Варвара. Можно, Варя.
- Вар-ва-ра? Коротковато и довольно примитивно, много повторов. Ну, ничего, со временем это исправится.
Дядечка-метровик забрался на ближайшую скамейку и уселся на ней, болтая своими короткими ножками в войлочных ботинках, которые бабушка почему-то называла «прощай, молодость». Я примостилась рядом.
- Ты опять молчишь. Было бы логично, если бы и ты спросила мое имя.
- Ой, извините. Правда, а как Вас зовут?
- Буду тебе очень признателен, если ты перестанешь, наконец, обращаться ко мне во множественном числе, а то каждый раз хочется оглянуться – нет ли кого-то еще позади меня. И вообще вежливость, как вы ее понимаете, меня раздражает. Мне тут довелось пообщаться с одним мальчиком – каких только поучений и наставлений я не наслушался.. Например, кричать, смеяться и даже просто громко разговаривать в метро - НЕ полагается, ковырять в носу - НЕкрасиво, стоять и вслух считать вагоны - НЕ положено, обращаться к незнакомым людям на «ты» - НЕвежливо, прыгать по ступеням лестницы – НЕ разрешено… Представляешь? Сплошное «НЕЛЬЗЯ». Нас, вот, например, учили по-другому. Вот послушай: приветствуй с улыбкой знакомых и незнакомых; уступай дорогу; думай о других хорошо; делись тем, что у тебя есть; будь дружелюбен со всеми и так далее. Правда, не так скучно?
- А где вас учили? В детском саду, в школе? А вообще сколько вас? Чем вы здесь занимаетесь?
- Ну, вот, к вопросу о вежливости. Ты еще не получила ответ на один вопрос, а уже задаешь следующий, и не один.
- Извините… Ой, извини.
-Ладно уж. Давай по порядку. Итак, меня зовут Ткрстпрнвтлгтумирктлдч.., но ты, - разочарованно добавил он, увидев мое вытянувшееся лицо, - можешь называть меня просто Тумирктлдч.
- Я …, - в отчаянии я была готова расплакаться, мне совсем не хотелось его обижать.
- Что ж, пусть будет Туми. Это-то ты осилишь?
- Я выучу, обязательно выучу. Постепенно… Я на бумажке напишу и выучу. Но такое длинное имя? И почти одни согласные… И у вас у всех такие?
- Отчего же. Есть короче, есть и длиннее. Это зависит от возраста.
- Как это?
- Каждый год в имя вставляется еще одна буква. Открытые звуки, ну, гласные, - после окончания каждого десятка.
- То есть Вам… тебе ..., - я напрягла лоб в попытке вспомнить и пересчитать все буквы.
- Мне двадцать два, хотя, все говорят, я выгляжу моложе…
- Двадцать два? Моложе? Но я бы ни сказала…
- Ты же не даешь закончить. У нас другие года, примерно в два раза длиннее, чем у вас.
- Ну, то есть сорок четыре? – я успокоено вздохнула – это было больше похоже на правду.
Около нашей скамейки остановились парень с девушкой. Они сосредоточенно целовались, а в коротких перерывах что-то нежно урчали друг другу на ушко. На какое-то время это захватило все мое внимание; я смотрела на них, не отрываясь, чувствуя при этом легкую зависть и какое-то странное щекотание внутри. Когда я все-таки очнулась, то вдруг услышала вопрос Туми: «Ты хочешь пойти со мной, посмотреть, как у нас там?»
Я даже опешила.
- Как это? Ведь туда же нельзя. Там поезда…
- Ну, это ты не беспокойся. Как-никак за столько лет расписание я выучил, да и чувствую уже, когда поезд идет. Так что спрячемся, если что…
- Но ведь нельзя же, не положено… Вон и дежурная по станции смотрит.
- И ты тоже – «нельзя», «не положено». Ты, что, боишься?
Именно… До ужаса… Я вообще всегда боялась и избегала всяких дел, в которых было хоть чуточку риска. А здесь – прямо в страшный и темный тоннель, где постоянно поезда, провода всякие и вообще неизвестно что… Да еще и с совершенно незнакомым человеком, мужчиной, пусть и маленького роста. (Мама все-таки добилась своего - ее «страшилки» про злых дяденек прочно сидели в моем мозгу).
Ну, конечно, я трусила, но признаться в этом, по моему опыту, означало напроситься на насмешки и унижение.
-Так, ты боишься? – Туми повторил вопрос, но в его тоне не было ни подвоха, ни иронии.
И тут я почувствовала, что почему-то не могу перед ним притворяться.
-Да, боюсь, - и когда я это произнесла, страх уменьшился наполовину, а на освободившееся место пришло любопытство и совершенно необычная для меня мысль «Такая возможность не повторится. Я потом буду жалеть». И я добавила:
- Я боюсь, но я пойду…
Рассказ третий
… Мы дошли до самого конца платформы и очутились перед маленькой белой дверцей, похожей на садовую калитку. Туми привычным движением отодвинул какую-то задвижку с внешней стороны, открыл калитку и пропустил меня вперед. Пугливо оглядываясь на дежурную, я спустилась по ступенькам.
Вошли в тоннель, и сразу же полумрак сомкнулся над нашими головами и окружил со всех сторон. Двигались между рельс - Туми очень уверенно, а я почти вслепую, натыкаясь на какие-то препятствия и барьеры и с трудом через них перешагивая. Но постепенно приноровилась, и даже могла иногда посматривать по сторонам. Стены, кабели, провода, редкие фонари, какие-то штуковины неизвестного назначения – все казалось покрытым толстым слоем пыли. Я много раз видела все это, прильнув к стеклам автоматических дверей с неизменной надписью «Не прислоняться», но сейчас, здесь, все было по-иному …
Примерно через полторы минуты Туми замер на месте, к чему-то прислушался, потом, потянув меня за руку, втащил в щель в стене, которую я раньше даже не заметила. И почти сразу, выпрыгнув откуда-то из-за поворота, мимо прогрохотал поезд с большими освещенными окнами, в которых я увидела множество людей и даже ухитрилась разглядеть отдельные лица. Но все равно ощущение было жуткое. У меня сразу сбилось дыхание, и я судорожно глотала воздух, в голове гремело, как будто совсем рядом работали отбойным молотком… Поезд уже давно исчез из виду, а я все еще не могла прийти в себя. Туми нетерпеливо дернул меня за руку, и мы снова пошли. Постепенно я начала понимать причину столь теплого одеяния метровика, которое сначала расценила как неуместное. Оно было очень даже уместным – мне уже всерьез становилось холодно, и даже мелькнула мысль отказаться, пока не поздно, от путешествия. Но в этот момент Туми молча размотал свой пуховый платок и протянул мне. Я натянула его на плечи и завязала сзади крест на крест, как видела это в старых фильмах про войну.
Еще два раза мы прятались в щелях в стене, чтобы пропустить скачущие мимо поезда. Потом мы оказались в каком-то углублении, от которого дальше в темноту уходил узенький проход. Туми остановился и после нерешительной паузы обратился ко мне:
- Вар-ва-ра! Не могла бы ты оказать мне помощь? – в его словах зазвучали просительные нотки, что не соответствовало его обычной (как мне тогда казалось) самоуверенности. Я приготовилась слушать, совсем не представляя, чем я могу ему здесь помочь.
- Вар-ва-ра! Тут совсем рядом живет мой друг, настоящий друг. Понимаешь? Я очень давно его не видел и соскучился. Он такой замечательный… Ты не могла бы сейчас к нему зайти и … передать от меня поклон?
- Но почему я? Ведь, если мы рядом, ты сам вполне можешь передать ему этот самый поклон?
- Сам я не могу…, - как-то несолидно промямлил Туми.
- Вы, что поссорились, да? Ты его чем-то обидел?
- Да, нет, не то. Другое… В общем, я не могу.
- Не понимаю… Как это «не можешь»? Если друг … Вот у меня на даче подружка есть, Лелька. Так, когда мы с бабушкой туда на лето заезжаем, я сразу к ней несусь. Даже вещи не разбираю. И потом все лето мы вместе. И полоть ходим вдвоем – по очереди то на наш, то на их участок. А по-другому как?..
Туми долго переминался с ноги на ногу, теребил свои мохнатые брови, поправлял очки, и, наконец, начал было говорить, но опять по рельсам загремел поезд, и я так ничего и не услышала. А когда стало тихо, Туми снова молчал, углубившись в свои мысли. Пауза затянулась, и я уже начала демонстративно вздыхать и ковырять землю носком туфли.
- Ты права! Я просто трус… Пойдем! - и решительно шагнул в темный проход. Я устремилась за ним. Дорога заняла совсем немного времени, и скоро мы очутились у входа в довольно просторное помещение или, может быть, даже пещеру.
Она была вполне прилично освещена большим фонарем, прикрученным не очень высоко - на стене напротив входа. Налево от нас было нечто вроде лежанки, прикрытой лоскутным одеялом, и с небольшой подушечкой «думкой». А рядом (офигеть!) расположилось кресло-качалка. Под лампой стоял небольшой столик, совсем как у нас на кухне. Около стола, на табуретке, спиной к нам сидел невысокий мужичок в накинутом на плечи ватнике с блеклой надписью «Метрострой» на спине и в шапке-ушанке. Длинная треугольная тень от него дотягивалась почти до наших ног. Туми неуверенно сделал несколько шагов вперед.
- Здравствуй, дружище. Ну вот, я, наконец, к тебе добрался.
Его друг вскочил, повернулся в нашу сторону и, всплеснув руками (ну, совсем как наша соседка по даче, обнаружив свою козу, разгуливающую по грядкам с клубникой) и бросился к Туми.
- Ох-ты, брат…
Они стояли какое-то время, обнявшись, похлопывая друг друга по спине и раскачиваясь, как борцы перед схваткой. И только было слышно: «Дружище!» - «Брат!», «Брат!» - «Дружище!». И их тени, в два раза длиннее хозяев, раскачивались вместе с ними.
Я стояла, ужасно гордая собой, что помогла воссоединению друзей. А то «не могу», «боюсь» - ну как маленький, честное слово…
Неожиданно тонкий писклявый голос прервал трогательную встречу.
- Ну вот, опять притащился!
Друзья резко отпрянули друг от друга и молча застыли, глядя перед собой круглыми от ужаса глазами.
- А т-т-ты нам не указывай – г-г-где хотим, там и хо-одим, - включился еще один голос, низкий и слегка заикающийся.
- Ну, ты, медведь-шатун… Приличные люди по домам сидят и газеты читают. Вот как мы, - писклявый голос не унимался.
Оба метровика почти одновременно, с унылым вздохом «Опять начинается…», посмотрели на пол, на свои тени. У тени Туми были длиннющие тонкие ноги, коротенькое туловище с огромным кольцом воротника на шее, маленькая головка, украшенная почему-то почти кавказским носом и кепкой с козырьком на полметра. Тень его друга, наоборот, была широкой, как массивный комод на небольших ножках, наверху которого (комода) лежала ушанка, и от которого в стороны тянулись похожие на щупальца руки.
- На себя посмотри, чи-и-итатель! У тебя уже седалище шире с-сиденья...
Метровики обреченно переводили взгляды с одной тени на другую, все больше отодвигаясь друг от друга. Тени же, наоборот, сближались, готовые сцепиться. Первым не выдержал Туми.
-Заткнись! – цыкнул он на свою тень.
- Д-д-дурак, я же нас защищаю. А то т-т-тут некоторые себе позволяют…
- Позволяю и буду позволять. А с хамами – по-хамски и нужно, - опять встряла вторая тень.
- Это я-то хам? Это мы-то хам? Да мы больше вашего газет на-на-начитались. Ну, скажи им…
Вдруг включился до сих пор молчавший друг Туми:
- Ну, предположим, об этом еще можно поспорить, кто больше…
- Ты что? Ты что их слушаешь, дружище?
- Нет, согласись, что насчет газет… Ты ведь и вправду не очень уважаешь чтение.
- Вот и я об том же. А очки, они ничего не значат. Очки каждый может нацепить.
- Т-т-ты наши очки не задевай, а то я тебя задену. И за хама т-т-ты мне ответишь!
- Нет, ты послушай – он нам угрожает… Ха-ха. Ворвался к нам в дом, оскорбляет, кулачками своими крохотными перед носом размахивает. Ой, боюсь, держите меня! Ха-ха-ха!
- А вот т-т-ты сейчас и понюхаешь наши к-крохотные к-к-кулачки!
- Да, да … Сейчас…
Я уже перестала понимать, кто из них и что говорит. И метровики, и их тени одинаково что-то кричали, бурно жестикулировали, угрожающе топали ногами. Сцена становилась все более безобразной.
- Все! Хватит! Прекратите! – заорала я совершенно неожиданно даже для самой себя.
- А это еще кто? – начал было писклявый голос, но я сразу пресекла попытку бунта:
- Замолчите все! И немедленно! И без обсуждения!
Командовать, руководить я совершенно не умела и боялась – мне всегда казалось, что рядом обязательно найдется кто-то, кто имеет на это больше прав (не важно каких). Но сейчас ситуация для меня была безысходной, ведь я оказалась заложником – одной мне отсюда никак не выбраться. Надо было добиться хоть какой-то адекватности (красиво сказала, да?).
И удивительно, но все четверо послушно затихли…
Рассказ четвертый
… - И вот так всегда… Теперь ты понимаешь, почему я боялся идти. А ведь мы когда-то были неразлучны…
Туми присел на край лежанки, а его друг пристроился с другой стороны. Я же сидела в середине между ними, словно «нейтральная полоса» на поле сражения.
- И вообще мы, метровики, очень дружный народ, - продолжил второй метровик и печально вздохнул. Потом, вдруг спохватившись, привстал, галантно поклонился и представился – Клтрснвдлшкёнигдблмпрч. Рад встрече.
Он был повыше Туми, даже, наверное, и меня выше, но на чуть-чуть. У него были черные волосы, слегка вытянутые глаза, орлиный нос, четкие скулы – я бы даже сказала, что он был чем-то похож на одного их американских индейцев, как они нарисованы в книжках Купера.
- Просто, Кёниг – сразу же, не дожидаясь моей тоскливой реакции, уточнил Туми.
- Ну, да – Кёниг… Мы же и в гости всегда друг ко другу ходили… А сейчас, как крысы, разбежались по норам и сидим, боимся встретиться. Ведь и правда, иногда до драк доходило…
- Но как же? Как это с вами случилось?
- А все от безделья. Ведь когда мы по рекам селились, у каждого свое дело было, свой участок. Берега укрепляли, дно расчищали от всякого мусора, который паводком по весне наносило. Следили, чтоб камыш особо не разрастался. Да даже песок на пляжах перебрать – и то важно. Кому пороги доставались – там свой уход. Особые энтузиасты в заводях кувшинки разводили. А одного я знаю, так тот на своем участке - у него там крутой песчаный берег был - гнезда к прилету ласточек в порядок приводил, а потом, когда уж птенцы у тех заводились, он по берегу бегал и хищников отгонял, чтоб, значит, потомство сберечь. В общем, забот - невпроворот. Читать только зимой и успевали – это, конечно, кто читал…
Кёниг опять с тоской вздохнул, и мне даже показалось, что он сейчас заплачет. Наверное, и Туми это заметил, и, чтобы не смущать друга, поспешил продолжить за него.
- Да, а как здесь оказались, так… Ну, что нам здесь делать? Тут другие навыки нужны, а мы не обученные. Да и своих работников хватает. Разбрелись по разным углам, каждый стал сам устраиваться. А потом и эта мерзость с тенями началась.
- И это у вас у всех?
- К сожалению. Мы становимся меньше, а тени больше. Мы обрастаем ленью и равнодушием, зато они становятся все более активными. И ведь все самое гадкое в себя собирают…Ты же видела, что происходит. Вот мой друг, он же удивительный, талантливый, просто умница, а его тень…
- Это к-к-кто т-тут, интересно, т-т-талантливый? – язвительно забасила вдруг тень Туми, но я среагировала почти мгновенно, как в боксе, не давая ей развить мысль.
- Заткнись. Тебя не спрашивали, - и тут же испуганно взглянула на Туми – не обиделся ли. Но тот смотрел на меня с грустной благодарностью.
- А я так не могу. Да он меня и не слушает.
-И что же вы совсем-совсем ничем не занимаетесь? Ведь у всех же есть какое-то дело, - это в меня с детства сумели вдолбить, что каждый должен чем-то заниматься. Ну, мама и папа ходят на работу и зарабатывают деньги, бабушка готовит еду и пасет внуков, мы с Ванькой несем свою службу в школе…
- В том-то вся беда… Дела нет. Цели нет.
- Вот именно…, - опять включился Кёниг. - Мне даже иногда кажется, что я стою снаружи аквариума и смотрю, как там внутри все происходит. Вроде я такой умный и независимый, но только жизнь-то, она вся в аквариуме.
- Ой, и правда… Я бы тоже, пожалуй, хотела быть внутри, где рыбки, водоросли, улитки и все такое…, снаружи уж больно одиноко и скучно…
- Да-а… А некоторые у нас даже начали пить. Пока пиво, но я читал о пивном алкоголизме, это такая опасная штука…
- Так, почему бы вам не уйти отсюда? Ведь есть же много мест, где можно было бы неплохо устроиться...
- Знаю. В одной газете написано, что дальше на восток есть районы, где плотность населения менее одного человека на сто квадратных километров. И это бы нам подошло…
- Но у нас нет разрешения..., - перебил друга Туми.
- Миграционной службы? – со знанием дела попыталась уточнить я, но промахнулась.
-Да, нет же, нам надо настоящее Разрешение. Без него мы переселиться не сможем, - словно отрезал Туми и многозначительно замолк. Кёниг тоже ничего не говорил. Зато меня распирало от вопросов и желания как-то исправить эту несправедливость.
- Но кто его дает? Где? Что для этого нужно?
- Не знаю точно, но, говорят, что будет понятно, когда оно будет получено. Но для этого надо что-то сделать.
- Что сделать? Как? Туми, ну, пожалуйста, не тяни…
- Саул сказал, что мы сами будем знать, куда направиться и что делать, когда примем решение идти.
- Саул? Это что-то из истории древнего мира?
- Нет. Ну, он как бы старший в роду, мудрец, что ли… - пояснил Кёниг.
- Еще он сказал, - добавил Туми,- что одному туда нельзя. Опасно… А вместе у нас ну никак не получается. Ты же сама сейчас видела, мы даже договориться не можем.
- И как же вы собираетесь действовать? И вообще, как в сказке – иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что… Ерунда какая-то! – у меня даже на мгновение возникла мысль, что они морочат мне голову, но Туми не дал мне углубиться в сомнения и продолжил:
- В том-то и беда, что мы только собираемся и собираемся, и никак не соберемся. А нам надо очень захотеть и решиться, наконец. Ну, и тогда, я уже говорил, будет ясно, куда идти…
Очень хорошо я их понимала. Это на словах я была такая активная, а на самом деле нерешительность была одним из моих основополагающих и характерообразующих (ох, опять классно сказала!) качеств. Но то я, у меня от этого жизнь не зависит, я и так как-нибудь… А для них… И принялась их уговаривать.
- Ну, чего бояться? Ведь вам и так погано, а будет еще хуже. От вас вообще одни тени останутся. Ну, скажите, чего именно вы боитесь? Надо всего лишь попробовать. Вы же всегда сможете вернуться и опять забиться в свои благоустроенные норы с креслами-качалками и электрическим освещением… - я специально говорила резко и насмешливо, чтобы их разозлить. – А ведь надо-то сделать один шаг и посмотреть, что получится. А потом еще один. И еще… Я так на физкультуре вокруг стадиона бегаю. Заранее знаю, что весь круг не осилю, и ставлю себе цель – добежать только до ближайшего столба. Ну или до второго, как по настроению… Когда добегаю, понимаю, что могу пробежать еще до следующего. Потом еще до одного. Вот так целый круг и пробегаю. Представляете? А иногда и больше… Вот и вам… вам надо-то решиться только на первый шаг. И только… А там видно будет. Не обязательно всю дистанцию просчитывать.
- То есть ты хочешь сказать, что для начала нам надо набраться смелости всего на один шаг?
- Именно! Ну же..!
- Дружище, а ведь это-то мы можем, - даже сквозь очки было видно, как у Туми повеселели глаза, брови его оживленно задвигались, он вскочил с места и стал двигаться мелкими шажками, сгибая и разгибая руки – очень похоже, как мой братец Иванушка изображает паровоз, только тот еще пыхтит в это время. – Ну, что, дружище? Ну, как?
- Брат, да я же, как ты. Я же всегда…– на лице Кёнига засветилась улыбка надежды. - Куда идти? Когда?
- Куда идти? Куда идти?.. – Туми опять, как тогда в тоннеле, прислушался к чему-то внутри себя, затем вдруг повернулся ко мне.
- Вар-ва-ра, ты можешь нам помочь.
Честно говоря, я-то считала, что уже им и так помогла и что мое участие в великом переселении метровиков на этом и кончится. Но Туми, по всей видимости, думал иначе.
- Ты знаешь эти места. Двигаться нам надо … на северо-запад от города, по железной дороге, до станции на букву «К», - Туми говорил медленно, словно по слогам читал какую-то невидимую надпись. – Это куда, Вар-ва-ра?
Я облегченно вздохнула – это ерунда, это я знаю, это я мигом...
- Вам надо на Ленинградский вокзал. У нас по этой дороге дача. За Клином. Ой, может быть на «К» - это Клин?
- Нет, что-то другое…
- А Крюково? Не подходит?
- Похоже, но не то.
- А я больше и не знаю… Нет, возле Твери есть Кузьминка. Годится?
- Нет, - опять отрезал Туми.
Каждый мой ответ он словно загружал в свой внутренний компьютер, несколько секунд обрабатывал информацию, а затем выдавал ответ «Недопустимое значение».
Я сникла, но тут же снова оживилась.
- Еще, еще есть… Конаково. Это немного в сторону. Я там никогда не была.
Ура! На это раз компьютер выдал положительный ответ, и я приступила к инструктажу.
- Значит, так… Вам надо доехать до станции «Комсомольская», там выйти к Ленинградскому вокзалу, к пригородным кассам. Это налево. В кассе купите билеты – там при входе на платформу стоят автоматы... Посмотрите по расписанию, когда электричка - до Конаково не очень часто ходят. Затем выясните, с какой платформы. Потом садитесь в вагон и … поехали до самого конца. Ну, а там спросите…
По мере того, как я уточняла их действия, метровики все грустнели, а под конец совсем приуныли. Было видно, что их решимость тает. Нет, они уже не просили о помощи. Они вообще ничего не говорили. Их головы опустились, плечи поникли, руки вяло повисли. С ужасом я увидела, как начали увеличиваться их тени.
- Н-н-ну, вот, я же говорил, что не п-получится, - удовлетворенно прокомментировал заикающийся бас.
- Как это – не получится! – заорала я, а в ответ где-то в тоннеле прогудел поезд.
- У нас не получится... Мы запутаемся, заблудимся, уедем не туда, - согласился со своей тенью Туми.
Внутри меня поднялась волна протеста: «Так нельзя, так не должно быть! Необходимо вмешаться, прекратить это нытье, иначе они так и сгниют здесь вместе со своими тенями. Я должна что-то сделать!». Но потом, почему-то из желудка, вылезла такая тощенькая, гниленькая мыслишка: «Ну, зачем тебе ввязываться?! Пусть сами разбираются. Тебе домой надо – там бабушка, мама скоро придет... А это дело небезопасное. Ну, скажи им что-нибудь вежливо-утешительное, пожелай удачи, пообещай еще раз заглянуть и иди домой – пора уже…».
От этого внутреннего диалога мне стало не по себе, и на всякий случай я даже посмотрела себе под ноги, чтобы проверить, не выросла ли и моя тень. Кто знает, а вдруг это заразно? А затем, как это уже было, я опять почувствовала, что не могу и, главное, не хочу притворяться. Да, мне страшно и не хочется лишних сложностей и неприятностей. Но на самом деле не так часто бывало, чтобы от меня, моего решения и действий, зависело что-то важное. Разве я решала в своей жизни? Разве я совершала поступки, которые могли что-то изменить? Ну вот, и покажи всем… да, нет, самой себе, что ты не полная тютя… Ведь и вправду нужно сделать для начала только один шаг…
- Значит, так… - прервала я кислое молчание. – До Конаково я вас довезу, а там придется самим. Всё! Собирайтесь… Только советую ваши свитера и ватники оставить здесь – наверху все-таки лето. Вот может только зонтик, если есть?
- Нет, нет зонтика, - радостно вскочил Кёниг и стал стаскивать с себя метростроевскую спецодежду, а Туми просто слегка пожал мою руку…
Рассказ пятый
… В любом случае надо было выбираться из метро. И Туми и Кёниг с этим согласились, но, как мне показалось, все еще с некими внутренними колебаниями. Решено было переночевать у нас дома, а утром уже выйти на старт.
Мы спокойно доехали до моей станции и поднялись вверх по эскалатору. На выход стояли пропускные автоматы, и первым через них пошел Туми. Совершенно неожиданно, в сопровождении пронзительной мелодии из трех нот, автомат перекрыл ему выход. Туми попробовал выйти через соседний проход, и опять перед ним сомкнулись металлические воротца. Еще в один – тот же результат. Попытка Кёнига также провалилась. И при этом все другие пассажиры легко, без какого-либо напряжения, преодолевали это препятствие.
Решили выйти через «вход» – рядом с дежурной через обычный проход для дошколят и крупногабаритного багажа. Щупленькая тетенька в темно-серой форме «слегка на вырост» закричала на Туми почему-то низким, почти мужским, голосом: «На выход нельзя! Куда прётесь? Здесь люди входят, а вы прётесь!..» Туми попробовал было объясниться, но басистая тетенька была непреклонна: «Идите как все. Понаехали тут! Нельзя, нельзя… Куда? А то сейчас милицию позову!». Все это было странно, ведь я считала, что метровики могут становиться невидимыми в определенных ситуациях и для людей, которым они не хотят показываться…
Но делать было нечего, и мы поехали на следующую станцию. Но там все повторилось, только дежурная была размерами покрупнее, а голосом помелодичней, но вот текст был примерно тот же.
Оставалась только «Авиамоторная» - последняя станция, от которой я знала, как добраться до нашего дома. Пока ехали на поезде, я с напряжением пыталась придумать какой-нибудь способ вывести своих новых друзей на волю. И вспомнилось что-то похожее из детской книжки... Кажется, это то, что надо… Короче, я предложила розыгрыш. Метровики поначалу дружно отнекивались - они, видите ли, не могут врать. Но я начала хитрить:
- Это - не вранье. Это как спектакль. Ну, разве актеры в театре или в фильмах врут? Это игра, перевоплощение, искусство... Ну же, соглашайтесь! У вас получится…
Первым не выдержала творческая натура Кёнига, он попросил дать почитать сценарий. В общем, отошли к металлическому Икару в конце станции, и началась читка текста и генеральная репетиция…
… Я поднялась первой, вышла через двери в подземный переход, и, повернув направо, сразу же опять вошла, но уже через двери с надписью «Вход». И остановилась около кассы. Через несколько минут на эскалаторе возникли слегка волнующиеся, как перед премьерой, Туми и Кёниг. Они двигались к турникетам, что-то демонстративно громко обсуждая. Вдруг Кёниг заметил меня, всплеснул руками (у него это здорово получается) и завопил, заглушая все остальные звуки вокруг.
- Варька! Вот ты где, паразитка! Ты где шлялась весь день? Ну, я тебе сейчас устрою… Мать с утра с ума сходит, а она, вишь ли, на метро катается… Брат, ты посмотри на эту…, - и двинулся ко мне прямо мимо дежурной, не обращая ни на кого и ни на что внимания. Туми семенил рядом и только дергал друга за рукав: «Не надо, дружище… Давай спокойно. Ты не волнуйся, тебе же нельзя…».
Дежурная одобрительно закивала головой: «Совсем распустились эти детки. Я же говорю - сечь их надо. А то моду взяли…»
Метровики, миновав предполагаемую преграду, благополучно подошли ко мне, но Кёниг так вошел в роль, что продолжал меня публично «воспитывать».
-Ах ты…! А ну давай домой… быстро… Я тебе покажу…, ядрена корень!
И начал пихать меня вбок, постепенно пододвигая к дверям. Туми пытался влезь между нами, делая вид, что защищает ребенка от побоев разъяренного родителя: «Спокойно, дружище, спокойно… Зачем же так? И люди смотрят…».
У меня была роль почти без слов, я только изредка пищала «Папочка, не надо… Ну, папочка!..», а в душе разбухала от гордости за свою классную режиссуру и отличный подбор актеров. Клёво все-таки получилось!
Вы вышли на улицу, усталые и довольные. Солнца не было, и, глядя на серо-пасмурное небо, метровики явно приободрились. От возбуждения всем захотелось есть, и я купила нам по чаю и по пирожку с яблоками.
Дальше надо было ехать довольно далеко на автобусе. Денег на талончик у меня уже не было – от двухсот рублей ничего не осталось: «Дюймовочка», две порции мороженного, три пирожка, три чая, в общем, в кармане тоскливо позвякивали четыре рубля. Пришлось ехать «зайцем». Метровиков этот вопрос мало волновал, они считали, что эти наши правила на них не распространяются.
Я очень не любила ездить бесплатно, но не потому, что была слишком честная и правильная, а просто до ужаса боялась контролеров. И сейчас я стояла примерно в середине салона, озабоченная только одним: «Только бы не контролер… Только бы не контролер…». И тут как раз над моим ухом прозвучало: «А у Вас что?». Я развернулась с ощущением кролика перед удавом. Рядом со мной стоял парень лет двадцати пяти, постриженный очень коротко, с толстыми щеками и мощным носом. Он помахивал перед моим лицом цепочкой с прикрепленной к ней ламинированной карточкой (на которой невозможно было ни разглядеть фотографию, ни прочитать фамилию) и смотрел на меня ядовитым взглядом.
- Твой билет? - повторил он с явным предвкушением удовольствия.
- У меня нет…, - прошептала я, чувствуя, как покрывается красными пятнами мое лицо.
- Нет!? Какая жалость… Ну, и что дальше? Платить будем или выходим?
- У меня нет денег, - промямлила я.
-Ах, нет… Ну, вы скажите... А если нет, то зачем в автобус влезла? Пешком ходи, если денег нет. Инвалид что ли?
- Но мне далеко … пешком… Извините…
Я все ниже и ниже опускала голову, затылком и даже ушами чувствуя, как весь автобус с любопытством следит за нашими переговорами. Ни Туми, ни Кёнига я рядом не видела – наверное, смылись куда-то от позора, но мне было так плохо, что я даже не успела обидеться.
- Далеко, видите ли… А деньги небось на мороженом проела? Или, - и парень оценивающе меня оглядел, - Может уже на сигареты или на пиво потратила? Из ранних, небось…
Возбужденный гул в автобусе явно нарастал, при этом сочувственных реплик слышалось все меньше. Парень, довольный своим остроумием и произведенным эффектом, кажется, был уже вполне удовлетворен, потому что, повторив для проформы свое требование об оплате проезда и получив опять в ответ мое тоскливое «Не-ету, денег нету…», стал подталкивать меня к дверям, сначала легонько, потом уже довольно решительно и больно.
В этот момент откуда-то сбоку я услышала знакомый голос.
- Молодой человек, будьте любезны… Не могли бы Вы нам помочь.
Метровики с невозмутимым видом стояли по левую сторону от контролера, при этом Туми, ненавязчиво кхекая и придерживая очки на своем мелкогабаритном носу, изображал повышенное внимание.
Парень с недоумением и явным сомнением оглядел странного вопрошавшего, но процесс моего выпроваживания на время все-таки приостановил.
- У нас с другом возник, ну, можно сказать, научный спор, а проконсультироваться не у кого. А Вы как профессионал… Ведь Вы профессионал?
- Я … да, вполне… профессионал…
- Конечно, профессионал, - подключился Кёниг, обращаясь почему-то к Туми, - И профессия такая … Нет, правда, брат, посмотри сам.… Ведь он же - как гарант общественного транспорта в городе. Нет, конечно, городская казна тоже деньги дает. Я вот читал, что вложения в общественный транспорт столицы составили за первый квартал этого года … , - и он назвал какую-то восьмизначную цифру с большим количеством троек, - Но контролеры обеспечивают также значительную часть поступлений. Так что можно считать, что автобусы выходят в рейсы во многом благодаря их усилиям. И опять же воспитательный момент…
Пока Кёниг разливался соловьем, Туми за спиной у контролера махал мне рукой, чтобы я куда-нибудь отползла. Я тихонько отошла в конец салона и вместе с остальными пассажирами стала слушать эту захватывающую беседу. Приятно было осознавать, что мои уроки театрального искусства не пропали даром.
Теперь инициативу перехватил Туми. Вообще все это очень напоминало футбольный матч, когда игроки одной команды быстро и точно передают мяч друг другу, а их противники успевают только крутить головой.
- А знание людской психологии…Это же громадный потенциал… И вот именно по этому вопросу мы Вас и отвлекли…
Гарант общественного транспорта стоял, распрямив плечи, лицо его выражало теперь спокойную уверенность и чувство выполненного долга.
- Вопрос, знаете ли, в следующем. Он, некоторым образом, психологический… Предположим, Вы проверяете билеты в автобусе и подходите к мужчине средних лет интеллигентной наружности, у которого, тем не менее, нет проездного документа. Как, по Вашему мнению, следует правильно построить разговор, чтобы добиться оплаты проезда, но при этом не обидеть человека? Вот, я, например, считаю, что надо пристыдить его, указав на дурной пример детям и юношеству, а потом тактично предложить уплатить штраф…
- Нет, а я думаю, что надо воздействовать на его логические способности и эмоциональную восприимчивость и нарисовать перед ним трагическую картину финансовых последствий от одного некупленного билета… - перебил Кёниг, который все больше входил в роль и всерьез увлекся спором.
- И все-таки мне кажется, что назидание здесь будет более эффективно… А что подсказывает Ваш опыт и профессиональная интуиция? – Туми опять развернулся к контролеру.
Парень еще больше расправил плечи, но опытом делиться не спешил, а только выдавил из себя нечто нечленораздельное.
- Я… мое мнение…надо…воспитание… интеллигентный, блин….я бы ему… Ва-аще, пусть платит, блин! Я так думаю!
Рядом со мной нервно захихикала какая-то девушка, а мужчина на ближайшем сидении выругался себе под нос. Публика определенно намеревалась присоединиться к обсуждению, но тут случилась, наконец, моя остановка, и я, со словами «Эй, нам выходить!», выскочила из автобуса. Вслед за мной, на ходу по очереди пожав парню руку, вывалились наружу и мои спутники. Двери со скрипом закрылись, и злополучный автобус покатил дальше, увозя с собой оторопевшего «гаранта» и его потенциальных жертв…
… Перед входом в наш подъезд мы еще раз повторили, как следует себя вести, чтобы в нашем семействе не обнаружили незапланированных гостей. Естественно, метровики должны были стать невидимыми, но при этом самостоятельно следить, чтобы никто на них не натолкнутся, не наступил, в общем, никоим образом не обнаружил наличие в квартире двух лишних одушевленных предметов. Я собиралась разместить их на ночь в нашей с бабушкой комнате, на гостевой кушетке, а утром, под прикрытием версии о прогулке с собакой «надолго», вывести их (ну, и себя, естественно) из дома, добраться до Ленинградского вокзала, а затем доставить друзей в Конаково. Естественно, придется взять с собой и Верку.
Конечно, по времени это получится ой-ой-ой, и никакой собачьей прогулкой потом не оправдаешься… Ну, да ладно, что-нибудь придумаю. Можно, например, сказать, что сначала гуляла одна. Потом, мол, встретила случайно Оксанку, и мы еще погуляли, затем просто поговорили. После чего совру, что долго бегала и ловила Верку, убежавшую за кошкой… Оксану я при случае предупрежу, а Верка, я уверена, не выдаст, если ее хорошо попросить, конечно…
Рассказ шестой
Дверь открыла мама. Бросив на ходу «Почему так поздно?» и не дожидаясь ответа, ушла на кухню.
А из большой комнаты выглянул на полминуты папа, скороговоркой спросил «Как успехи, мисс Шоппинг? Ладно, добычу потом покажешь…» и опять нырнул обратно – наверное, к своим вечным чертежам. Зато вернулась мама - вспомнив, видимо, что упустила возможность дополнительных мер по моему воспитанию.
- Варюш, у тебя что-нибудь осталось от семисот рублей? - начала она издалека.
- Не-а.
- Да? А что ты еще купила?
- Ну, мороженое…, а потом… еще мороженое, а остальное … просадила в игровом автомате.
Про «Дюймовочку» я решила пока не говорить. В «Экспериментальной педагогике», в главе об отклонениях, я прочитала, что чрезмерное увлечение подростков детскими игрушками может свидетельствовать об инфантилизме и скрытом желании уйти от действительности, что требует особого внимания со стороны родителей. А вот именно этого особого внимания я сейчас и пыталась избежать, и с этой точки зрения игровой автомат был безопаснее.
- В игровом автомате? Какой кошмар! «Просадила» - ну и словечки у вас! – мама отреагировала с демонстративным возмущением, но на самом деле без особых эмоций, и тут же запланировано перешла к одной из своих любимых тем – А я думала, что ты что-нибудь купишь брату…
Это была вечная несправедливость. Ведь Ваньку никогда не спрашивали: «А что ты сделал для сестры?» Зато меня шпыняли с самого момента его рождения: «Ты оставила брату?», «А Ваню ты возьмешь с собой?» «Какой ты показываешь пример брату!» и далее по всем остановкам...
Вообще-то родители у меня ничего, подходящие. По так называемому социальному статусу, как говорит папа, они относятся к средне-творческой интеллигенции. Сам он работает в каком-то Моспроекте на Маяковке, и у него на работе вечный «завал». Я, когда была маленькой, почему-то представляла это как баррикады из столов, стульев, шкафов и прочего хлама, преграждавшие выход бедных архитекторов из здания, и, чтобы разобрать этот самый завал, нужно было много времени и сил, поэтому папа приходил домой усталый и всегда очень поздно.
Мама сейчас офис-менеджер в крупной компании по продаже компьютеров. Вообще-то она по профессии искусствовед и прежде работала в Третьяковке. И я даже помню, как в первом классе она у нас вела экскурсию по музею. Помню даже (дословно) ее слова о «социальном вызове» картины «Тройка» художника Перова и об «эмоциональной надорванности» картины «Неравный брак» - кажется, художника Пукарева… или Пукирева.
Нынешнюю мамину должность папа в шутку называет «офис-мажардом». Я попыталась уточнить у него, что же такое «мажардом», а он велел читать Шекспира. Сумела я осилить только «Ромео и Джульетту», а на «Короле Лире» сломалась уже на первом действии. Но нигде никакого мажардома не нашла… Впрочем, опять отвлеклась…
Ой, нет… Я еще хотела о бабушке. Родители – это родители, тут ничего не добавишь. А вот бабушка Валя – она другая, она мой друг. Почти как Лелька. Знаю, вы скажете, что из взрослых друзья не получаются. Согласна на все сто. Только бабушка какая-то неправильная взрослая, ненастоящая. Вернее, она не всегда взрослая. Во-первых, она на меня и Ваньку обижается как на равных. Родители – те сердятся, раздражаются, ругаются, а бабушка обижается. Она даже на собаку нашу всерьез дуется, когда та не хочет гулять в сторону любимого бабушкиного сквера. Потом, все мое детство она со мной играла в мои игры, ну, там дочки-матери, прятки, магазин и всякое… Не снисходительно делая вид, что ей интересно, а по-настоящему, как подружка-однолетка. В-третьих, она совершенно непедагогично хранит тайны и никогда не выдает другим взрослым то, что я ей рассказываю по секрету, даже если это затертая двойка в дневнике или прогуленная физика. А еще она умеет на Новый год отгадывать наши желания. Правда пока только съедобные, но еще ни разу не ошиблась. А уж мы с Ванькой такое напридумывали, но все равно, ни одного прокола…
… Ну, вот, короче, мама, огорченно вздохнув, что, мол, дочь опять не оправдала ее ожиданий, снова вернулась на кухню, из которой, ей на смену, выбежала рыжая Верка и радостно завертела своим коротким и толстым, как большая кедровая шишка, хвостом. Но тут же насторожилась, подозрительно повела носом, подошла осторожно ко мне. Обнюхала мои ноги, потом пустоту за моей спиной – там, где как раз и стояли мои приятели, гавкнула для порядка, а затем, посмотрев вопросительно на меня «Мол, эти с тобой, что ли?» и получив в ответ легкий утвердительный кивок, опять жизнерадостно зашевелила своим обрубленным хвостом.
Отлично, первый шлюз пройден удачно: родители ничего не заметили, Верка же, по своей лени, а также в силу полного ко мне доверия, не стала связываться и приняла метровиков как факт….
Но тут вдруг включился Врушка и громко запричитал из кухни «Гости! Гости пришли!» И в коридор почти мгновенно выскочил Ванька. Однако увидел он там только меня, быстро оценил ситуацию и замахнулся в сторону попугая: «Какие гости? Опять врешь, Врушка противный…». Попугай фыркнул, нахохлился и отвернулся от всех обиженно - еще бы, он, наконец, сказал правду, а ему не поверили. Брат же, не обнаружив ничего интересного, вернулся в свою комнатку, и я услышала оттуда писк и треск его боевого компьютера. Ага, если Ванёк играет в компьютерные игры, он не опасен, если, конечно, его не трогать…
Итак, осталось самое трудное – бабушка. Тем более, что с ней вообще придется ночевать в одной комнате, ведь больше мне некуда было нас всех пристроить. Но бабушка вела себя очень странно. Когда Врушка попытался обнаружить моих невидимых гостей, она выглянула из-за двери, на несколько секунд замерла, всматриваясь в полумрак коридора, и пробурчав нечто вроде «А-а-а! Вот как? Ну, здравствуйте!», снова исчезла на кухне. И не выходила оттуда до самой-самой темноты. Хотя обычно она по вечерам подолгу читает в нашей комнате.
Ужинаем мы, как правило, по очереди, кроме воскресений и праздников, когда накрывают стол в большой мама-папиной комнате. Кухонька же у нас маленькая, и всем вместе тесновато. Поэтому и кормимся там по одному, а в «час-пик» мне даже разрешают забирать еду к себе. Чем я и воспользовалась в этот раз. Навалила себе на тарелку гору пюре, туда же кинула три котлеты, три огурца, три куска хлеба («Я так проголодалась, мамочка!») и, прихватив три вилки («А вдруг я одну уроню? Чтоб лишний раз не бегать…»), отвалила в свою комнату. В центре гостевой кушетки на газету я поставила общую тарелку, мои невидимые приятели уселись по краям, а я примостилась на стуле. Оживленно замелькали вилки, причем, если у моей был хозяин (я), то две другие двигались в воздухе совершенно автономно: вверх - с картошкой или куском котлеты, вниз – порожние. Так же самостоятельно взлетели с тарелки и два огурца. Очень скоро стало понятно, что еды мало, и я побежала на кухню за новой порцией. Там была только бабушка. Она, не дожидаясь моих просьб и объяснений, выдала мне блюдце еще с тремя котлетами, а на салфетке большой кусок домашней медовой коврижки.
Когда я вернулась в комнату, то застала в комнате Верку, которая, сидя перед кушеткой и поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, терпеливо ждала, когда в воздухе из пустоты материализуется и полетит в ее направлении кусочек котлеты или хлебца. Короче, наелись все трое. Вернее, четверо – включая и меня.
Опять же под предлогом, что очень устала, я объявила, что спать ложусь рано. Метровики кое-как устроились вдвоем на кушетке, благо на нее обычно никто не покушался - она всегда была завалена моими игрушками, книжками и тряпками. Минут пять-десять я еще слышала, как оттуда доносилось какое-то шебуршение и шепот, но скоро все затихло. Уже совсем поздно в комнату вошла бабушка, и быстро, даже не зажигая свой ночник, улеглась спать…
Рассказ седьмой
Какое-то время я просто лежала, прислушиваясь к ночным звукам. Шторы на окне были задернуты только наполовину, и сиреневатый свет уличного фонаря высветил на стене напротив моей постели четырехугольник неправильной формы, в центр которого попала декоративная настенная тарелка. Ее родителям подарил папин друг после своей командировки в Мексику. Вычурная и пестрая, она абсолютно не гармонировала с остальным оформлением родительской комнаты, но настолько им понравилась, что все-таки они её повесили. Но не у себя, а в нашей с бабушкой комнате, в которую и так сносили со всей квартиры все, что не подходило для других мест, но что выбрасывать было жалко. И вот уставившись на эту тарелку, я постепенно проваливалась в сон, но всё же успела заметить, что тарелка начала медленно вращаться по часовой стрелке, узоры на ней ожили и зашевелились, и ее овальная тень тоже закружилась, но почему-то в другую сторону. Я только успела этому удивиться и, кажется, заснула.
… А ночью мне приснился чудной сон. Вообще-то мне довольно часто что-нибудь снится, но все-таки обычно нечто героическое – ну, там, полеты на дельтоплане или спасение тонущего ребенка или разоблачение преступника… В этот же раз сон был какой-то странный.
В общем, мне приснилось, что я сижу в центре крутящейся мексиканской тарелки - ну, точно, как моя Дюймовочка в середине своего цветка. Зигзагообразные зелено-голубые и желтые линии орнамента мелькают и закручиваются вокруг меня словно ленты серпантина. Пространство начинает наполняться неясным бледным светом, который постепенно нарастает и становится ярче. И я уже вижу, что мой цветок-тарелка стоит в середине платформы на станции «Кропоткинская».
Вдоль всей платформы в два ряда выстроены ровные колоны из светлого мрамора. Поверху, в каких-то специальных углублениях, закреплены светильники, и кажется, что свет идет не от ламп, а прямо изнутри камня. У меня часто было ощущение, что свет на этой станции горит в полсилы, и что вот-вот раздастся команда, заиграет военный оркестр, зазвучит нежная танцевальная музыка, зажгутся свечи, и вся станция засияет и заблестит торжественно, словно в начале сказочного бала. Во сне освещение также кажется слегка приглушенным так, что предметы и фигуры вокруг видятся несколько размытыми, как на картинах французских художников (забыла, как они называются…).
Рядом со мной прохаживаются парами какие-то люди, и все они абсолютно похожи на Туми и Кёнига. Представляете – целый зал Туми и Кёнигов. Но затем пары перемешиваются, сходство начинает исчезать, и вот уже я окружена множеством метровиков разных мастей и размеров. Впрочем, размер у всех не выше ста пятидесяти. Зато внешний вид даже во сне поражает своим разнообразием. Все они толкаются, галдят, взбудоражено жестикулируют – рыжие, брюнеты, белокурые, просто лысые, в шляпах, кепках, пилотках, телогрейках, клубных пиджаках, ветровках, ковбойках, один, вроде бы, даже в пляжном халате. Но ни одной бороды и ни одной улыбки. И весь этот шум и возбуждение имеют отнюдь не радостный характер, а наоборот – напряженный и озабоченный. И тени у всех, несмотря на нечеткое освещение, выглядят слишком уж сочными.
А потом, в какой-то момент, метровики и их тени меняются местами: тени принимают вертикальное положение, вышагивают по станции бодро и уверенно, а метровики тянутся за ними по полу, как упавшие под ноги ненужные газеты. В окружении материализовавшихся теней мне становится как-то не по себе, я беспокойно оглядываюсь и ищу глазами хоть кого-то настоящего. А тени растут, становятся все более плотными и массивными, их кольцо вокруг меня сужается. Метровиков уже совсем не видно, и света все меньше и меньше. И скоро я вообще перестаю что-то видеть. И от страха хочется кричать и звать на помощь. Но кого?..
Затем пауза... И вот снова станция приобретает свой первоначальный бальный облик. Пусто. Я решаюсь, наконец, вылезти из своей тарелки и подойти ближе к краю платформы.
Тоннели и поездные пути на станции оказываются заполненными водой, но не так, как это показывают в фильмах ужасов, когда водные потоки несутся по рельсам, словно скорый поезд, смывая и снося все на своем пути. Во сне вода тихая, слегка голубоватая, как в бассейне. И также как в бассейне чуть-чуть плещется от каких-то неясных глубинных колебаний, небрежно набегая на края платформы. Появившиеся откуда-то Туми и Кёниг помогают мне спустить на воду мою мексиканскую тарелку, превратившуюся теперь в плот. Мы все втроем загружаемся на нее, и тарелка плывет, покачиваясь, вдоль перрона. Внизу сквозь прозрачную воду просматриваются рельсы, похожие теперь на линии разметки в бассейне; от воды слышится легкий запах хлорки. Мы видим, как вдоль берега, то есть вдоль платформы, стоят другие метровики, машут нам руками и кричат «Возвращайтесь!», а их ровные тени, похожие на тень от частокола, пересекают наш водный путь. И мы плывем поверх них, и вплываем в тоннель…
Сон кончается… Теперь я уже просто крепко сплю.
Рассказ восьмой
На следующий день я вскочила с постели сама, не дожидаясь, когда меня начнут будить, что само по себе было необычным происшествием для нашей семьи. Верка с самого утра начала крутиться возле меня, нарочно попадаясь под ноги, беспокоясь, видимо, что я забуду взять ее на «прогулку с собакой».
Мама, уже стоя у двери, чтобы идти на работу, с легкой обеспокоенностью спросила:
- Ты не заболела, дочка? А то ты всю ночь бегала в туалет…
- Все о’кей, мамочка. Просто много выпила чаю на ночь, - я поспешила снять напряжение. Ну, не могла же я ей объявить, что в туалет и ванну бегала вовсе не я, а мои друзья-приятели. Им до смешного понравился сам процесс смывания унитаза и открывания-закрывания кранов с водой. Уже потом они мне признались, что так давно не видели, как течет вода, что просто не могли оторваться…
Мама, вполне успокоенная, ушла, быстро переключившись на свои рабоче-производственные мысли. Папа был еще дома, но тоже собирался уходить. Мне следовало позаботиться о финансовом обеспечении нашего путешествия, и я поймала его уже перед самым выходом.
- Пап, а что, если ты мне выделишь денежное вспомоществование, а то чего-то вкусненького хочется...
- Ну, дочь, ну, ты и скажешь иногда! Долго слово учила? – папа покопался в карманах, и, не глядя, сунул мне в руку две бумажки: пятьдесят и десять, предупредив, однако, чтобы на жевачку – ни-ни. Щедро, но все-таки для сегодняшних планов маловато.
Когда он ушел, я методично, под раздававшиеся из пустоты возмущенные охи метровиков, обшарила карманы висевших в коридоре родительских плащей, набрала мелочи рублей на десять. Не фонтан… Оставалась последняя надежда – бабушка. К ней я и подъехала.
- Бабушка, дай, пожалуйста, любимой внучке денежку на эскимо.
- А на сколько штук? – сразу уточнила она, глядя почему-то не на меня, а куда-то мимо, примерно туда, где по моим ощущениям стояли невидимые метровики.
Я прикинула стоимость трех билетов туда и обратно до Конаково, добавила чуток на что-нибудь пожевать, плюс, естественно, на мороженое, минус папино пожертвование, затем разделила на среднюю цену одной порции эскимо… Все это я проделала в уме и почти мгновенно – вот бы наша математичка видела, она бы, наконец, меня оценила.
- На шестнадцать, - с разбегу выпалила я и мгновенно замерла от испуга. Но бабушку, похоже, совершенно не смутило мое намерение съесть почти коробку мороженого. Она порылась в своем кошельке, выложила аж сто девяносто рублей и молча вручила поводок с уже прикрепленной к нему Веркой…
… До «Комсомольской» доехали спокойно, и автоматические турникеты на выходе миновали, как ни странно, без всяких осложнений. И сразу окунулись в вокзальную, я бы даже сказала, двух-вокзальную кутерьму. Но я столько раз проходила этим маршрутом, что меня ничего не смущало, я двигалась без задержек прямо к пригородным кассам. Верка, также привыкшая к железнодорожным путешествиям на дачу, торопилась вперед, натягивая поводок. Зато метровики от этой беспорядочной суеты вокруг, толканий, наступаний на ноги, выкриков были в полном отрубе… извините, в шоке… Они сразу же, не сговариваясь, схватились за руки, а Кёниг для большей надежности свободной рукой уцепился за меня. И эдаким железнодорожным составом из собаковоза и трех вагонов мы рассекали хаотичное скопище пассажиров и пассажирок.
Мы с Веркой направились в кассовый зал, а метровиков оставили на улице изучать расписание. Когда же, примерно через пять минут я вышла из зала, то обнаружила, что вокруг моих друзей собралась небольшая, но довольно шумная компания.
В этой мини-толпе совершенно явно просматривались три бомжа мужского пола и один неопределенно женского; пожилой мужчина, подтянутый и ухоженный, видимо, офицер в отставке; еще один пожилой дядька, очень похожий на какого-то коммунистического лидера из телевизора, но более потертый и потрепанный; дачного вида тетечка с маленькой тележкой, в белой детской панамке и почему-то с пионерским значком на голубой динамовской футболке (я видела такой в Ванькиных «сокровищах» - он его на что-то выменял); какая-то дама, лет выше среднего, с лохматой болонкой на руках, соломенной шляпке и белом спортивном костюме. Немного в стороне, в качестве независимых наблюдателей, остановились две очень милые бабульки, обе в зеленых платочках и синих вязанных кофтах.
Все эти детали я зафиксировала почти машинально. В основном же меня беспокоили метровики, которые стояли в центре, что-то выкрикивали вместе со всеми, размахивали руками и время от времени толкали друг друга в бок. Их тени, длинные и четкие, рассекая стоящих вокруг людей, упирались прямо в стену с расписанием.
С чего начался «базар», я не очень поняла – кажется, с общего возмущения незапланированными изменениями в расписании электричек. Но к моменту, когда я подошла, обсуждение уже дошло до общей критики существующего режима. Слышны были возгласы:
- Самоуправство! Произвол!
- Этого нельзя так оставлять!
- Безобразие! Мы не потерпим!
Прислушавшись, я начала в общем гуле различать отдельные голоса.
- Дисциплина нужна, товарищи. Дисциплина. Как в армии. И чтобы в электричках – дисциплина. И в управлении государством. И с детьми. Везде… - отставник чеканил слова, словно шаг на параде. – Нужен закон «О дисциплине». В школах ввести учебный курс. Может и в детских садах. Надо с самого детства приучать…
- А как же творчество? – попробовал было поспорить Кёниг, но бывший офицер по старой памяти скомандовал «Отставить возражения!». Кёниг замялся и перевел внимание на следующего оратора.
- Народ для них кто? Народ для них никто, - вещал двойник коммунистического вождя. - Можно расписание поменять – народ промолчит. Можно кровью заслуженные льготы заменить денежной подачкой – народ проглотит. Но ничего, наш народ еще себя покажет. Наш народ так просто не обдурить… И как представитель народа я заявляю, что наш народ, он …
- Да какой ты н-н-народ? По-по-посмотри на себя, - нагло перебила его тень Туми.
Мужик слегка запнулся, но продолжил.
- Следует влиться в ряды коммунистической партии, объединиться в ячейки, восстановить принципы демократического централизма …
- А какой, простите, коммунистической партии? – опять влез Кёниг. - Я тут читал, что в стране в настоящее время действует не менее трех партий коммунистической направленности…
- Во-во! Д-д-давайте жребий бросим. Чтоб ни-ни-никому не было о-о-обидно, - опять стала насмехаться тень.
- Терпеть нельзя, - между тем бубнил Туми, - Надо действовать, решиться, наконец, на первый шаг. Первый шаг необходим. Без первого шага не может быть второго… И, соответственно, третьего… И четвертого… Да, и пятого тоже…, - он уже не мог остановиться.
В это время дама с собачкой несколько раз пыталась прилечь к себе внимание и принималась что-то говорить, но каждый раз кто-нибудь ее перебивал. Наконец, в неожиданно образовавшейся паузе, она сумела все-таки вставить и свою мысль.
- А до чего эти чубайсы и швыдкие культуру довели? – запричитала она неожиданно визгливым голосом. - Нашу великую российскую культуру? Ведь что по телевизору показывают… Это же ужас! После часа ночи одна, извините, порнография. А в этих сериалах? Ничего, пустота... Я все их специально смотрю, от начала до конца – одна пустота и пошлость. Например, в «Моей няне»… Как она ему говорит …, а сама-то, сама, ужас, какой примитив… Или менты? Ни одного порядочного, интеллигентного лица…
- Каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает, - выдал Кёниг известную, но сомнительную истину. На что его писклявая тень не преминула добавить:
- Вот-вот, мы и говорим, что каждое правительство имеет тот народ, который оно заслуживает.
Все замолкли на несколько секунд, с трудом переваривая сказанное, потом тетка с пионерским значком прошептала вдруг «Долой!» и затянула «Взвейтесь кострами, синие ночи…» - сначала тоже шепотом, а затем все громче и громче, по нарастающей… Коммунистический дядька подхватил было, но потом как-то сразу засмущался, закхекал и, чтобы замазать неловкость своего несолидного поведения, полез к бывшему военному за идеологической поддержкой.
- Необходима национальная идея. Чтобы объединить наш народ. Ведь, правда, товарищ?
А «его товарищ» гнул своё: «Дисциплина – вот наша национальная идея!»
Пока остальные кричали и выкрикивали, бомжи, пересчитав всю наличную мелочь и наскоро посовещавшись, делегировали своего, видимо, все-таки женского представителя для посильного участия в обсуждении. Тот, вернее, та, дождавшись, когда дядька коммунистической ориентации закончит свою речь, подошла к нему вплотную, и, дыша перегаром прямо в лицо, приступила к изложению своей «программы» …
- Мужик! Ты всё верно говоришь, мужик. Это ты правильно, по-нашему. Нет, ты понимаешь, мужик, ведь что происходит… на пиво не хватает. Это как, мужик? Нет, ты скажи… Это же социальная несправедливость. Это ж… Слушай, мужик, на пиво дай, ну, для справедливости…
Проходившие мимо люди с обычным в таких случаях интересом задерживались на пару минут, но, скоро поняв, что бить здесь никого не собираются, и представления не будет, шли дальше по своим делам. Только бабульки в зеленых платочках не покидали своего наблюдательного поста, всех слушали внимательно, но сами не вмешивались и все время кивали головами - то ли в знак одобрения, то ли сожаления.
Честно говоря, я тоже смотрела на все это с любопытством. Было забавно, как это взрослые и даже пожилые люди совершенно всерьез спорят о такой чепухе. Я понимаю, если бы они решали, кто победит в «Фабрике звезд»… Да и обсуждением это можно было назвать с большим трудом – каждый говоривший или кричавший вещал что-то свое и слышал только себя; договориться до чего-то общего они вряд ли смогли бы. То есть революции можно было не бояться.
И одновременно мне было стыдно, что меня могут заподозрить в сочувствии к этой компании, могут подумать, что я одна из них. Я старалась стоять подальше и с как можно более независимым видом. Однако время от времени делала знаки Туми и Кёнигу, чтобы они заканчивали дебаты и что, мол, пора сматываться …
К тому же я заметила, как со стороны метро к толпе направляется милиционер, а от здания вокзала приближаются еще двое. Если бы метровиков замели в милицию, то, с учетом отсутствия документов, это было бы надолго. И мне бы их оттуда не вытащить. И что бы я там могла сказать? «Дядечки, отпустите моих дядечек?» Не смешно… Конечно, им вряд ли бы приписали действия с целью свержения существующего строя, а вот за несанкционированный митинг или до выяснения личности могли и усадить дня на три.
Уже не надеясь на их сообразительность, я ворвалась в толпу, без всякого почтения ухватила обоих за руки и потащила за собой с воплями «Все! Хватит разговоров! Мы на поезд опоздаем!». Писклявая Кёнигова тень попыталась было возражать: мол, здесь так интересно, мол, это самая гуща жизни, мол, не надо отвлекать его на глупости… Но я без церемоний просто топнула по ней ногой, и она обиженно заткнулась.
Уже когда мы проходили в арке через турникеты, я услышала вдогонку, как коммунистический дядька и пионерская тетка в два голоса скандировали «Ленин! Партия! Комсомол!.. Ленин! Партия! Комсомол!...». И, оглянувшись, увидела, что толпа уже окружена тесным кольцом из трех милиционеров…
Рассказ девятый
Мы уселись в моем любимом четвертом вагоне. Народа было немного, утренний наплыв рабочих и служащих уже миновал, и остались только проспавшие и такие же случайные и незапланированные пассажиры, как наша компания. Уж если честно, вообще было странно, что эту почти дневную, да еще и в будний день, электричку не отменили вовсе.
Я, как хозяйка, великодушно уступила Туми и Кенигу места на скамейке по направлению движения, а сама устроилась напротив. Верка привычно заползла под мою скамейку и приготовилась отсыпаться. Солнце слепило мне глаза, и я почувствовала, как у меня под ногами зашевелились тени метровиков. С кряхтением и сопением они начали пихаться под лавкой с Веркой, но убежденные ее коротким рычанием быстро затихли. А я стала выбирать на оконной раме подходящую заклепку, чтобы успеть нажать за секунду до отправления поезда. Это была наша с папой игра – начиная еще с самых первых поездок на дачу. Победителем становился тот, кто более точно «скомандует» закрытие дверей и отправление электрички, нажав в нужный момент на «пусковую кнопку». Сначала, по неопытности и детской торопливости, я все время либо запаздывала, либо нажимала намного раньше, и электричка после этого еще долго стояла у платформы и ждала команды настоящего диспетчера.. Но очень скоро я научилась отслеживать едва заметные признаки того, что электропоезд готов к отбытию: отключение мотора, пробное дерганье состава, проверка тормозов... И вообще какая-то особая тишина за мгновение до закрытия дверей. Иногда казалось, что я даже слышу, как с легким щелчком переключается семафор. Перестав выигрывать, папа скоро потерял к игре всякий интерес. Я попыталась вовлечь в это дело бабушку, потом младшего братца, но они восприняли все это без энтузиазма. А я все равно, каждый раз усевшись у окошка, по привычке обязательно указательным пальцем упиралась в ближайшую заклепку на раме, готовая в нужный момент на нее нажать и скомандовать «Пуск!».
Кёниг с интересом наблюдал мои приготовления, довольно быстро догадавшись, что я собираюсь сделать. А когда я профессионально и точно отдала сигнал-приказание на закрытие дверей, а потом так же виртуозно проруководила отправлением поезда, он не удержался и воскликнул восхищенно-уважительно «Вот это да!» Я же со скромным удовлетворением отмахнулась «Ерунда. Я еще не так могу…»
Поезд легонечко дернулся, потом еще раз, затем медленно пополз, постепенно и без суеты набирая ход. В приоткрытые окна ворвались потоки теплого воздуха. Поехали…
Дорогу, во всяком случае, до Клина я знала наизусть. Ездили мы на электричке часто, и даже уже когда купили машину. Регулярные выезды на дачу начинались обычно в конце апреля, а заканчивались в середине октября, и даже позже. И каждый раз, не хуже Ваньки, я сидела, прилипнув носом к стеклу и разглядывая за окном такие уже знакомые подробности. Вот… вот сейчас будет место, с которого лучше всего видно укороченную пожаром Останкинскую телебашню. А вот там, с другой стороны, вдоль дороги большие стеклянные теплицы, в которых, я была уверена, растут эти длинные, как милицейские дубинки, огурцы… А здесь на высоком месте стоят подряд три деревянных дома, и в одном всегда заколочены окна, а чуть подальше большой серый сарай. На этом склоне в прошлом году был еще стог сена, а в этом году его нет. А скоро, через несколько километров, уже после Химок, будет огромный-огромный овраг с тоненьким ручейком посередине и с неизменной мусорной кучей.
Метровики не отрываясь смотрели в окно и все время спрашивали, перебивая друг-друга: «А это что? А это как называется?». Но ответы не слушали, так как тут же переключались на что-то другое и опять торопились спросить « А это что такое?».
Лесок вдоль путей раздвинулся, и впереди открылось широкое пространство. Колеса застучали по большому мосту, пересекавшему канал имени Москвы, который папа почему-то называл «Канал имени НКВД». Метровики замерли в восторженном оцепенении, и только Туми выдохнул шепотом «Большая Вода!». А из-под скамейки высунула свой кавказский нос его тень и попыталась съязвить по поводу их эмоций: «Фи! То же мне – воду увидели… Эка невидаль! Большая вода? Большая лужа. Да…», но ее хозяин взглянул на нее так выразительно, что она поспешила опять спрятаться под лавкой, быстро смекнув, что над этим шутить опасно.
Перед нашими глазами замелькали металлические опоры моста, затем проскочила пустая охранная будка, какие-то кустарники…, и вот мы уже подъезжаем к Химкам. Вот электричка двинулась дальше, всосав в себя дополнительную порцию пассажиров, а метровики все также сидели, застыв с повернутыми в сторону окна головами. Я даже заметила, как у Кёнига начал нервно подрагивать правый глаз. Их лица выражали одновременно и тоску, и надежду. Я тактично опустила глаза вниз, чтобы не смущать друзей своим пристальным вниманием. А когда снова на них посмотрела, они сидели, развернувшись друг к другу. Туми легонько похлопывал Кёнига по плечу и приговаривал: «И у нас будет, дружище, … И у нас будет Большая Вода… И всем хватит…»
После канала метровики потеряли к окну всякий интерес. Туми задремал, а Кёниг пошел в конец вагона, туда, где висела схема пригородных станций. Потом он вернулся, и мы стали играть с ним в «Сложные слова». Это тоже была дорожная игра, которую я сама и придумала. Но обычно никто не соглашался в нее играть. Игроки по очереди называли какое-нибудь сложное слово, а остальные должны были более или менее сносно объяснить его значение. С Кёнигом играть было потрясно. Его любовь к чтению газет сделала свое дело. Он, правда без успеха, попытался меня обезоружить «обскурантизмом» и «кабалистикой» и даже знал слово «экзистенциолизм». Сам же без проблем проскочил через «экслибрис», слегка запнулся на «логистике», а вот на «идиосинкразии» все-таки сдался.
Электричка ехала быстро, останавливалась, к счастью, не на каждой остановке.. Туми по-прежнему спал, склонив голову на плечо друга, а мы с Кёнигом снова стали смотреть в окно. Я шепотом рассказывала все, что я знала об этих местах, о каких-то моих воспоминаниях и фантазиях, с ними связанных.
Как-то незаметно мы доехали до Клина. Верка встрепенулась и дернулась было по проходу вслед за выходившими пассажирами, но я, как могла, объяснила ей, что мы едем не на дачу, а дальше. И она снова безропотно улеглась, настроившись на следующую серию сна.
После Клина в вагоне осталось совсем мало народу – кроме нас человек шесть. За окном замелькали незнакомые мне сельские и промышленные пейзажи, и скоро, после большой товарной станции, электричка свернула на одноколейку.
… Потом мы еще долго стояли где-то в чистом поле – в обе стороны от дороги растянулись пространства, заросшие травой и какими-то высокими желтыми цветами. А потом на одной из станций, окруженной массовыми дачными застройками, в вагон буквально ввалилась группа местных цыган. Их было не так уж и много, но они рассредоточились по всему вагону, бесцеремонно водрузили на лавки какие-то корзины, сумки и даже мешки и как-то легко заполнили собой все пространство. В основном это были женщины и дети, и только двое мужчин, которые сразу сели отдельно, занявшись собственными мыслями и не реагируя на окружающий шум и гам.
Женщины были одеты чисто и опрятно, но, естественно, по-цыгански – широкие длинные юбки в складку, жутко оборчатые кофточки с большим количеством бус, на головах шелковые платки, тоже как-то по-особому, по-цыгански завязанные. Они самоуверенно расположились на лавках и завели свои громкие разговоры на смеси непонятного цыганского языка и тоже часто непонятного русского. Зато их дети, чумазые, неприбранные, в каких-то обносках, с визгом и хохотом носились друг за другом по вагону …
Рядом со мной одиноко уселась старая цыганка и начала сосредоточенно ковырять в зубах какой-то палочкой.
Цыган я боялась по обычной детской привычке и еще больше, чем транспортных контролеров. В голову полезли воспоминания о страшных рассказах про коварных цыган, кого-то обворовавших, кого-то обманувших, кому-то что-то нагадавших, кого-то укравших. Я замерла на своем месте и сидела, вся зажавшись и глядя строго перед собой.
Метровики же наоборот уставились на цыганку с неприличным и опасным, на мой взгляд, любопытством, и, похоже, были готовы завязать разговор. Но цыганка их опередила. Она зацокала языком, потом помотала интенсивно головой, словно увидев что-то неприятное, затем вдруг улыбнулась во весь рот, сверкая золотыми зубами.
- Далеко едете, - не то спросила, не то констатировала старуха. – Только недалеко попадете. И из четверых только двое останется… Самых стойких.
- Как это? – забеспокоился Туми, а цыганка в ответ только хмыкнула «А так это!» и, закончив с моими приятелями, обратилась ко мне.
- А тебя горе ждет, девонька. Ой, какое горе… Но вижу, что ты сильнее будешь. И горе радостью станет. А на дороге нежданного друга встретишь. А может и не одного. И сама своим друзьям крепким другом будешь. А расставанье будет – не плачь, девонька. Расставания - они всегда к встрече…
Я пыталась осмыслить ее слова. «Из четверых двое останется?..» Действительно, как это? И что будет с другими двумя? И что это еще за горе? Если горе, я совсем не хочу. Мне не надо. Я не заказывала горе…
Цыганка между тем отвернулась от нас равнодушно и снова принялась ковырять в своих золотых зубах. А с ней рядом плюхнулась яркая молодая женщина в бирюзовом платке с какими-то немыслимыми висюльками по краям и, чихнув для начала, сразу же полезла к Кёнигу с предложением погадать. Естественно, бесплатно – только ради его красивых глаз и орлиного профиля.
«Никаких гаданий. Никаких заговоров. Никаких приворотов. Никакой магии». Эту фразу мама повторяла мне и Ваньке не реже пяти раз в год. И добилась своего. Я тут же вскочила с места и, загородив собой Кёнига, почти закричала:
- Нет! Не надо гадать! Мы и так все сами знаем…
Ой, лучше бы я этого не говорила!
Во-первых, Кёниг заявил, как кто-то из очень древних философов, что он-то как раз ничего не знает и был бы счастлив узнать… Во-вторых, из под лавки, почуяв скандал, вылезли тени и тоже стали наперебой требовать, чтобы осведомленные люди (то есть цыгане) убедили, наконец, этих бестолочей (то есть метровиков) в бессмысленности и опасности предпринятого путешествия. В-третьих, от шума проснулась Верка и спросоня из-под скамейки угрожающе зарычала. А в четвертых, другие цыганки тоже повставали со своих мест, сгрудились около нас, окружив тесным и шумным кольцом.
Старая цыганка пыталась осадить своих товарок, но те пошли в разнос. Они громко ругались, выкрикивали проклятия, плевали в нашу сторону. А вслед за ними и пацанята начали строить нам мерзкие рожи, противно кривляться и даже дергать нас за одежду.
Становилось ясно, что нас сейчас либо разорвут на кусочки, либо насильно нагадают что-то такое, с чем вообще жить невозможно. Я в отчаянии посмотрела в сторону окна – единственного направления, свободного от цыган. Поезд начал притормаживать. За окном уже мелькали фонарные столбы, ограждения, скамейки для ожидающих, провожающих и встречающих.
-Уходим! Все за мной! – проорала я цитату из какого-то боевика и рванула к выходу. Верка, Туми и Кёниг ринулись за мной, расталкивая по дороге цыганок и, кажется, роняя цыганят…
Мы выскочили на платформу, и за нами сразу же захлопнулись автоматические двери, попытавшись на прощанье прищемить Веркин хвост, если бы он у нее был, конечно…
Рассказ десятый
На платформе никого не было, да и рядом тоже. Только где-то вдалеке мелькнула и сразу пропала какая-то толстая тетка с бидонами. Прочитали название станции – «Донховка». Кёниг, который в дороге досконально изучил схему движения, поспешил нас утешить, что это последняя станция перед конечной, то есть перед Конаково. Было понятно, что следующая электричка будет часа через два, вряд ли раньше. Имело смысл идти в город пешком или, как говорит бабушка, на одиннадцатом номере. Куда идти? Ну, тут уж и моих умственных способностей хватило – естественно, что в том же направлении, в каком наша электричка увезла цыганскую ораву.
Лес здесь подступал почти к самой дороге, но вдоль насыпи тянулась все же узкая просека с протоптанной посередине дорожкой. По ней мы и пошли. Для меня это приключение было дополнительным препятствием, которое только отодвигало время моего возвращения домой, но мои друзья были просто счастливы. Глядя на них, совершенно невозможно было предположить, что им по двадцать два года и, тем более, не по сорок четыре по-нашему. Впрочем, в первый день дачного сезона я тоже бываю такая же сумасшедшая. Они беззаботно бегали взад и вперед вдоль дорожки, временами делая броски в сторону и ныряя в траву, густо заполнявшую все пространство до самого леса. Оголодавшие по живой природе, они радовались всему, как дети, и спешили поделиться друг с другом своими находками. Только и было слышно: «Брат, ну, ты посмотри, посмотри…» или «Ух-ты, а здесь-то, дружище. Иди сюда скорей…»
Моя ленивая и, как я полагала, вполне солидная Верка (а ей было уже без малого пять лет) тоже вспомнила свои щенячьи восторги и носилась за метровиками с радостным лаем. Так же, как и они, она замирала перед какими-то травинками, цветочками и букашками, а время от времени принималась наскакивать на кузнечиков или случайных лягушек, или вдруг, вытянувшись как охотничья собака, на несколько секунд замирала, напряженно вглядываясь в глубину леса, а потом снова возобновляла свои щенячьи скачки - короче, вела себя так, словно ее в первый раз выпустили на лужайку порезвиться.
И только я чувствовала себя умудренной старой бабкой, снисходительно наблюдающей безобидные шалости детей, по-стариковски подставляя свое бледное лицо жаркому июньскому солнцу.
Припекало уже порядочно. Но зной не раздражал, а наоборот, после долгих дождей в середине месяца, даже радовал. Над тропой мелькали бледно желтые бабочки, был слышен легкий пчелиный гул. Небо над головой умиляло чистотой и безмятежностью, но от горизонта в нашу сторону уже надвигалась сизо-черная полоса грозовых туч. На мгновение я ощутила неясную тревогу, но остальных приближение грозы мало волновало. Мы миновали какою-то брошенную и практически разрушенную дачу, окруженную такой же полуразвалившейся кирпичной оградой. Оттуда веяло сумраком и сыростью, и наверняка, там обитали либо змеи, либо привидения.
Прошли еще немного. Уже стал слышен шум автомобильного шоссе, а, со стороны леса, приглушенные раскаты грома. И тут прямо перед нами возникла целая свора бродячих собак.
Казалось, они выскочили ниоткуда. Их было десять-пятнадцать, в основном рыжие с черными обводами вокруг глаз, похожие друг на друга, как от одной мамаши. А вожаком был абсолютно черный пес с острой злой мордой – таких в деревнях сажают на цепь и обычно дают кличку «Цыган» (Не «Черныш», не «Уголек», и уж, конечно, не «Шарик», а именно «Цыган»). Он первым с угрожающим рычанием рванулся в нашу сторону. Остальные сбились в кучу и, как по команде, тоже принялись нас облаивать. Впрочем, сначала они особенно не приближались, лишь то один пес, то другой резким скачком вырывались вперед, но затем опять возвращались на прежнюю позицию.
В городе я не боялась таких атак. Там бездомные собаки, даже живущие небольшими стаями, были трусливы, чувствовали свою зависимость от людей и некоторую неполноценность по сравнению с домашними псами. Стоило мне топнуть ногой в их сторону или замахнуться палкой или поводком, как они, хотя и продолжая еще вразнобой гавкать, обычно поджимали хвосты и так сторонкой, сторонкой прятались в своем укрытии.
Сейчас же было что-то иное. От этой стаи шла волна злобы и страха, как от той тучи, что уже почти зависла над нашими головами. Мое топанье или замахивание могло только ухудшить положение. И спрятаться нам было некуда – с одной стороны была насыпь с рельсами, с другой - незнакомый и пугающий лес. Сзади остались эти подозрительные развалины…
Меня начал охватывать какой-то парализующий страх - начиная с ног, ставших вдруг мягкими и вялыми, и до самой макушки. Когда страх добрался до головы, я вдруг перестала слышать, словно во мне, как в телевизоре, отключили звук. И как в немом кино, я видела, как собаки часто и резко дергали головами, надрываясь в беззвучном лае, а их задранные почти перпендикулярно хвосты колебались из стороны в сторону, размеренно, как маятники. И в отсутствие звука эта несогласованность с суетливым лаем казалась еще более угрожающей. Я видела, но не слышала, как что-то кричит Туми. Как Кёниг, вцепившись в него, тоже открывает-закрывает рот, словно причитает или молится. Как моя бедная трусливая Верка прижимается к моей ноге своим горячим туловищем и вся трясется от страха.
Мы медленно пятились, а собаки так же медленно на нас надвигались. И поначалу казалось, что движемся мы с одной скоростью, но скоро я заметила, что расстояние между нами неуклонно сокращается.
И тут я почувствовала, как моей ноге стало прохладно – это Верка перестала греть ее своим дрожащим телом, отодвинулась от меня, остановилась и, вся подобравшись, встала, широко расставив лапы. И даже ее вялый до этого хвост тоже перестал трястись и замер в напряжении. Весь ее вид теперь совершенно явно выражал полную готовность к сражению. Не на жизнь, а на смерть. На мгновение она оглянулась на меня, коротко тявкнула, словно крикнув «Бегите, я вас прикрою!» и опять повернула морду навстречу приближающимся врагам.
Хотя я и одурела от страха, все же поняла, что наше спасение сейчас в быстроте ног. Верке мы помочь не сможем, а ей может и удастся хоть на немного задержать собачью свору. Не сговариваясь, мы рванули в лес. И в тот же миг с неба хлынули на нас потоки воды. Засверкали молнии. Дождь как стеной загородил от нас просеку, на которой застыли перед боем собаки. Я по-прежнему ничего не слышала. А от ливня скоро перестала видеть и что происходит вокруг и даже, куда бегу. И только периодически врезалась в деревья или кустарники, неожиданно возникавшие из водной пелены впереди. Метровиков я тоже уже не видела, но надеялась, что они где-то рядом. Впрочем, в эти минуты или секунды я о них почти не вспоминала. В голове была только одна мысль: «Верка!».
Не знаю, как долго это продолжалось, и тем более, как далеко и в какую сторону от дороги и от города я убежала. Я несколько раз падала, поднималась и снова бежала…
А потом вдруг остановилась и какое-то время тупо стояла в абсолютной тишине, видя как ливень стрелами вонзается в мокрую траву, как листья вздрагивают непрерывно под тяжестью падающей воды, как на ветке прямо перед моим лицом гирляндой повисли готовые сорваться большие капли. Еще через мгновение во мне включился, наконец, звук, и я с удивлением услышала свой собственный плач, и еще шум дождя, и шелест мокрой листвы, и мелкий барабанный бой капель по какой-то консервной банке… Я стояла совершенно одна. Ни Туми, ни Кёнига. Ни тем более Верки… Я опять вспомнила о ней и от отчаянья заревела с новой силой. И поплелась вперед неизвестно куда, всхлипывая и смахивая с лица воду и слезы.
Ох, если бы Верка была жива! Ну, пусть эта страшная сказка кончится хорошо. Пусть ей на помощь вывалится из леса какой-нибудь добрый и благородный медведь или пусть прилетит разноцветный дракон и унесет ее на своей чешуйчатой спине далеко-далеко… Я воображала все эти детские глупости потому, что боялась впустить в голову страшную мысль, что для моей добрейшей Верки, которая в жизни ни с кем не подралась, даже ни с одной кошкой, этот первый бой мог стать последним. Мне надо было на что-то надеяться, иначе я бы сама умерла от горя. Я брела наобум, мокрая насквозь и от слез, и от ливня. Дождь стал немного тише, но зато с явкой установкой надолго. Я уже могла видеть довольно далеко вперед, и мне даже показалось, что за деревьями что-то чернеет. Я ускорила шаг и очень быстро уперлась в небольшой бревенчатый домик, размером примерно три на три. Черные от времени и от дождя бревна. Крыша, добротно покрытая шифером. Небольшое высокое окошко, занавешенное белой занавеской с вышитыми по краям мелкими васильками. Эти васильки показались мне безопасными, и я легонько постучала в дверь. Никто не отозвался. Дверь была не заперта, и я вошла…
Рассказ одиннадцатый
Не прошло и трех минут, как в домике, вслед за мной, появилась красивая молодая женщина в длинном желтом плаще. Я знала наверняка, что вижу ее впервые, но при этом было странное ощущение, что ее лицо мне чем-то очень знакомо. Она сняла мокрый плащ и оказалась в простеньких, не слишком новых джинсах и в голубой рубашке. Казалось, женщина совершенно не удивлена моему присутствию.
- Ты давно пришла? – как ни в чем ни бывало спросила она, начав разжигать небольшую металлическую печурку типа «буржуйки» в левом углу комнаты. Спросила так, как будто ждала меня с утра и пропустила нечаянно мой приход, выйдя по каким-то своим делам.
- Минуты три назад. Вы извините, что я без спроса. Там дождь, я промокла и, видимо, заблудилась.
Я стояла посреди комнаты, и вокруг меня натекла целая лужа от моей мокрой насквозь одежды и кроссовок.
- Снимай мокрое, сушиться будешь, - хозяйка привычно и умело расколола маленьким топориком какую-то деревяшку на мелкие кусочки и подбросила их в печку. Там почти сразу что-то затрещало и заскворчало. Вокруг железной трубы, тянущейся от печки в форточку почти через всю комнату, на несколько минут засветились легкие кольца дыма, но скоро растаяли, оставив за собой лишь тонкий пряный запах. Пока сохла моя одежда, женщина дала мне какой-то ситцевый халатик, усадила за стол, и мы вместе стали пить горячий чай с потрясающим земляничным вареньем.
- Что ж, раз ты здесь оказалась, то давай, если хочешь, я исполню одно твое самое заветное желание, - вдруг совершенно неожиданно предложила хозяйка.
- А Вы, что, волшебница?
- В каком-то смысле … Ну, так как, будешь загадывать желание? Только учти, если ты не сумеешь захотеть этого больше всего на свете, я не смогу его выполнить. Мало того, это твое желание вообще не исполнится…. Имей ввиду - никогда не исполнится…
В эту минуту я почему-то совсем забыла и о Верке, и о метровиках, и о каком-то там разрешении, и вообще… И вспомнила только о том, что не раз воображала, о чем думала и мечтала уже долгое время. Ведь мне всегда так хотелось, чтобы меня в классе, наконец, заметили и оценили…
… Заводилой у нас была Алена Ким. Вокруг нее всегда вертелись и девчонки и мальчишки, а она вечно что-то придумывала и всеми разруливала. Меня она, кажется, вовсе не замечала; так, буркала что-то при встрече, глядя даже не на меня, а куда-то поверх моей головы…
Я ей завидовала. Она была не такая уж красавица, но всегда умела все вокруг себя закрутить. Мальчишки по очереди объяснялись ей в любви, а девчонки гордились, когда кого-то из них она посвящала в свои планы и задумки…
Я была уверена, что тоже могла бы многое придумать, веселое и увлекательное. Например, шашлыки загородом. Или запустить всем одновременно воздушные шары с самой верхотуры «чертова колеса» на ВДНХ. Или поехать на смотровую площадку на Воробьевых горах. Еще мы могли бы снять на видео самый настоящий сериал. Пусть даже и с Аленой в главной роли, а я бы была сценаристом и режиссером... Надо только, чтобы ко мне прислушались, признали мой авторитет, но я так и оставалась никем и тянулась все время где-то в конце. Можно сказать, что была даже не на эпизодических ролях, а в массовке второго плана. Некоторые мальчишки, по-моему, не знали, как меня зовут, а так - по фамилии… И из подруг в классе была только Оксанка, да и то, когда ее Алена не брала в компаньонки.
И вот сейчас у меня была возможность все изменить. Сразу… И они, наконец, увидят, какая я… необычная и интересная. И, может быть, решат, что я даже красивая… Хотя это не так очевидно. Во всяком случае, мне хотелось бы, чтобы и за моей спиной звучало: «А Варя сказала…», или «Давай спросим у Вари…» или «А ты знаешь, что наша Варька ..».
И я уже представляла свой триумф, но тут почему-то вспомнила, как два года назад тяжело болел Ванька. Целую неделю у него держалась высоченная температура, он лежал в кровати весь серо-зеленый с ввалившимися щеками и невидящими глазами. Вспомнились мамины красные глаза, уставшие плакать, и непривычное папино молчание и какая-то сосредоточенность. Я тогда долго ревела, одна в нашей с бабушкой комнате, стоя на коленях перед ее тумбочкой и в отчаянии глядя на печальное лицо Богородицы на маленькой бумажной иконке… Нет, ни за что я не хочу, чтобы это повторилось.
Вспомнила я и празднование пятнадцатилетней годовщины папы-маминой свадьбы, когда, уставившись восхищенно на их светящиеся лица, даже Ванька выдохнул: «Ух-ты! Как жених с невестой!». Пожалуй, такое ничуть не хуже моего первенства в классе.
Что же делать? В растерянности я посмотрела на волшебницу.
- Попробуй еще раз, - великодушно согласилась она.
Я крепко зажмурила глаза и изо всех сил стала стараться. Я увидела себя на школьной дискотеке в окружении одноклассников, да и не только их… Мальчишки один за другим приглашают меня танцевать, даже Саша Жуков из десятого, в которого я была втайне влюблена уже полгода. Потом картинка сменилась, и вот уже я веду весь наш класс на Воробьевы горы. Мы идем по длинной березовой аллее в сторону смотровой площадки. И все по очереди подбегают ко мне, что-то говорят, спрашивают. Только вдруг я замечаю, что в самом конце почему-то плетется моя Лелька в своих неуклюжих ботах, в которых она бегает на даче все лето, и в очках с толстыми стеклами. А потом она останавливается, и я слышу, как она спрашивает: «А как же я? Варя, как же я?». И рядом с ней неожиданно появляется Верка и смотрит на меня с тем же вопросом в своих черных глазенках. При воспоминании о Верке начинает щипать в носу, и уже не нужно никакой смотровой площадки, а хочется оказаться на даче с Лелькой и Веркой, целой и невредимой. И с бабушкой. И с Ванькой. И с мамой и папой. И даже с соседкой и ее строптивой козой… И еще хочется, чтобы у Туми и Кенига все получилось, чтобы они все, метровики, наконец, поселились там, где им будет хорошо…
- Что ж, сама видишь – не получается, - строго сказала волшебница в потертых джинсах, а у самой в глазах заблестели довольные смешинки., - Ну, тогда я тебя больше не задерживаю.
- Мне надо уходить? – я тоскливо вздохнула и обреченно сдернула с веревки высохшую уже куртку.
- Да нет, я тебя не гоню. Можешь оставаться на сколько пожелаешь. Но больше не держу.
Я знала, что она меня не выгоняет. И если я попрошу, нальет мне еще горячего чая и положит в розетку душистое земляничное варенье. Но это будет уже ненастоящий чай и ненастоящее варенье. И поняла, что надо прощаться и выходить обратно под этот противный дождь и тащиться наугад через лес и искать… Искать Туми, Кенига. И все-таки искать Верку, живую или …
Когда я прощалась с хозяйкой, до меня неожиданно дошло, на кого она так похожа. Ну, точная копия с бабушкиной выпускной фотографии, только бабушка там в школьном платье, белом пушистом фартуке и с длинной косой. Я удивленно открыла рот, чтобы спросить, но женщина, улыбаясь одними глазами, прижала указательный палец к своим губам – как призыв к молчанию…
- Тебе налево, - сказала она, уже когда я выходила за дверь….
Рассказ двенадцатый
Я снова побрела по лесу, поначалу часто оглядываясь на лесной домик. Дождь уже закончился, и сквозь густую листву, как через дырявую крышу, пробивалось солнце, своими тоненькими лучиками высвечивая дрожащие и блестящие от влаги листья, мокрую траву под ногами и на ветках капли воды, вспыхивающие от прикосновения солнца алмазным блеском. Деревья, стремясь побыстрее освободиться от ненужного груза, встряхивались по очереди, как собаки после купания, осыпая меня щекотными брызгами. Все это было очень даже красиво и вполне сказочно и в других обстоятельствах могло бы вдохновить меня на какие-нибудь мечты или придумки, но тоскливые мысли о Верке, о метровиках, о себе самой, жутко несчастной и одинокой, навалились на меня с такой силой, что даже заболела шея. Я вспомнила совет волшебницы (если это, действительно, была волшебница) идти налево. Еще раз со вздохом оглянулась, но избушки уже не увидела, хотя на секунду мне почудилось сквозь темную зелень легкое колыхание васильков на занавеске.
«Налево - так налево. Куда-нибудь приду… Вот только куда мне, собственно, надо? Домой, где все известно и безопасно? Хорошо бы... Только вот Верки там теперь не будет… Верка…»
Я опять зашмыгала носом …
«Или все-таки разыскивать Туми и Кёнига? Но где? И зачем? Чтобы опять идти неведомо куда и искать какое-то непонятное Разрешение? Ну, почему я? Мне совсем не нужны никакие подвиги и приключения. Я домой хочу. Я очень хочу домой».
Я тащилась в указанном мне направлении, не особенно глядя по сторонам и лишь изредка под ноги - чтобы не споткнуться. Неожиданно до меня донеслись голоса. Слов я не разобрала, но по интонации мгновенно узнала метровиков. И тут же чуть не выскочила на небольшую полянку, на другом краю которой опершись спиной на одну из берез сидел Кёниг. Вокруг него, а заодно и вокруг березы вышагивал Туми, то в одну, то в другую сторону. Иногда он останавливался, что-то говорил, затем снова возобновлял свое кружение.
Первым моим порывом было подбежать к ним, рассказать, узнать, пожаловаться, поплакать… Но я тут же сама себя осадила.
«Если я к ним подойду, мне придется и дальше с ними возиться. Ну, на фиг мне все это сдалось. К чему мне снова ввязываться в чужие проблемы. У меня уже и своих завались. Что могла - я для них сделала. Даже больше - ведь моей Верки теперь нет. Больше не могу. И не хочу. Надо развернуться и отваливать прочь - к станции, в город, куда-нибудь, пока метровики меня не заметили…»
И все-таки я не повернулась и не ушла. Прячась за деревьями, я обошла поляну кругом и подобралась поближе к березам, рядом с которыми расположились приятели. И как раз услышала конец фразы Кёнига.
- … еще болит. Но я попробую. Только бы знать, куда идти. И Варвара никак не появляется…
- А может, она слишком далеко забежала и заблудилась? Мы-то ведь почти сразу остановились, как только ты ногу подвернул.
- Надо еще здесь подождать, иначе она нас не найдет.
- Можно подумать, она собирается вас искать, - пробурчала из мокрой травы тень Кёнига.
- В-в-вот именно, - тут же высунула свою голову из-за березы и вторая тень. - И за-за-зачем вы ей нужны? Какая ей радость та-та-тащить вас за ручку к си-си-и-инему морю.
- Да нет же, - не очень уверенно принялся возражать Туми. – Вар-ва-ра - не такая. Она ведь обещала. До Конаково. А там она решит, может и дальше…
- Считай, что она уже решила. И сейчас домой едет. А ты, дурак, за ней потащился, - тень Кёнига не унималась. - И мой туда же… Что, плохо в метро было жить? Просторов захотелось! Вот они, ваши просторы - не знаешь, куда идти. Теперь тут с вами сгинешь…
Туми попытался возразить, что, мол, никто их, тени, за собой насильно не тянул, могли бы и остаться, если хотели. Но его тень сочла эти доводы неубедительными.
- Ха! Остаться… Да к-к-куда вы без нас? П-п-правда, дружище? - обратилась она к тени Кёнига. - Ведь ска-а-ажи, если б я но-но-ногу не п-подставил, т-т-твой бы уж невесть к-к-куда у-умчался бы. А т-т-так хо-о-оть дорога рядом.
- Да, брат, с подножкой это ты здорово придумал, хотя и мне из-за этого досталось. Ладно, хватит разговоров - надо собираться. И домой!
Я слушала все это и чувствовала, что схожу с ума. Казалось, метровики и тени поменялись местами - как тогда в моем сне. И хотя из-за неровно падающего солнечного света у теней был несколько рваный вид, они, тем не менее, нагло и самоуверенно вылезли из травы, выпрямились во весь рост, приосанились и, вообще стали командовать и самостоятельно принимать решения. Метровики как-то жалобно и даже униженно пробовали возражать, но тени их уже не слушали и обсуждали все только между собой. Тень Кёнига, еще не совсем оправившись после падения хозяина, висела над ним слегка перекошенная набок, зато тень Туми возвышалась над всеми словно атомный гриб и явно чувствовала себя если не Наполеоном перед решающим сражением, то, во всяком случае, его любимым барабанщиком. Было похоже, что еще немного и раздастся этот самый бой барабана, и войска двинутся вперед…, то есть назад в подземные тоннели московского метрополитена.
Мысли метались в моей голове как ошпаренные кошки. С одной стороны, опять поднялась волна протеста и возмущения: «Так не должно быть! Надо немедленно вмешаться, поставить всё на место!». А с другой стороны, даже не в голове, а опять где-то в животе заелозило до тошноты привычное и притягательное «Не лезь! Не ввязывайся! Не твое дело! Иди своей дорогой!». Я была в полном смятении, голова закружилась, ноги размякли от горячей дрожи, и я начала медленно сползать вниз, держась рукой за какое-то хилое деревце. И вдруг услышала:
- Да, она да-да-давно у-у-удрала, эта ваша спа-а-а-асительница…
Эти последние слова выдернули меня из предобморочного состояния. Тень Туми сказала правду. Я, действительно, уже окончательно была готова удрать. Но правда, произнесенная вслух, обожгла меня, как морозный воздух зимой при выходе из теплого подъезда. Я выскочила из укрытия и почти повторила слова Кёниговой тени:
- Все! Хватит разговоров. Надо собираться. И в путь!
Мое появление вызвало суматоху и сумбурные перемещения. Кёниг, смущенно покраснев, попытался привстать. Туми вылез из-за дерева и, поправив очки и сдвинув свои мохнатые брови, остановился передо мной, слегка склонив голову, словно приглашая на танец. Тени же, наоборот, засуетились, занервничали, стали опять зарываться в траву. Правда, кто-то из них попытался выдвинуть предположение, что, мол, это я всех сюда завела, что проводник из меня никакой и что полагаться на меня бесполезно и даже вредно для здоровья и «пользы дела». Но никто их уже не слушал.
Я чувствовала себя неловко. Мне было стыдно за мои мысли о побеге, и хотя внутри еще ныло от страха и чувства вины, все же я была довольна, что вернулась к моим друзьям.
- А Верлена? Верка? Где она? - посреди общего возбуждения вдруг вспомнил Кёниг.
Верка!.. А ведь мы были в этот момент совсем близко от того места… И если пойти и посмотреть? Может быть… она еще не очень мертвая?
… Кое-как мы доковыляли до железнодорожного полотна, ведь Кёниг мог передвигаться, только опираясь на нас обоих как на костыли…
Мне было безумно страшно вернуться снова туда, где я ее бросила. Но я не могла не сделать этого… Вот это место. Вот насыпь, рельсы. Вот полуразрушенный дом за кирпичной оградой, вполне мирный и безопасный. И отчего это мне тогда подумалось про привидения и змей? Вокруг все было тихо и спокойно. Никаких следов сражения. Мокрая трава примята волнами, но скорей от мощного ливня и грозовых порывов ветра.
Я дернулась в одну, в другую сторону - ничего, чтобы говорило о том, что здесь происходила смертельная схватка. Где же Верка? Ну, хотя бы мертвая?..
- Они ее, что, съели? - с детской непосредственностью уточнил Кёниг, но Туми резко одернул его за рукав. А мне было так тошно, что я даже не среагировала. И говорить я не могла. Да и не о чем было…
- Пошли! - коротко бросила я, и мы, хором вздохнув, опять потащились по тропе вдоль путей.
Рассказ тринадцатый
... Было жарко и душно. От прошедшего ливня не осталось никаких следов. Впереди над тропинкой дрожал раскаленный воздух. Вокруг трудолюбиво жужжали пчелы и слепни, кузнечики выскакивали из-под ног мелкими брызгами. Где-то вдалеке уже был слышен обнадеживающий шум автомобилей, который перемешивался с утомительным нытьем тащившихся за нами теней. Брели почти по инерции - я помнила, что надо куда-то идти, но куда, зачем и почему - уже не соображала. Зной, казалось, расплавил в голове все извилины, и там царила какая-то ватная тупость.
… Наконец, мы добрались до железнодорожного переезда, в обе стороны от которого уходила дорога. Направо были поля, какие-то посадки вдали, а вот налево тоже сначала поле, но потом, уже в пределах досягаемости, отдельные коттеджи, а за ними плотные улицы домов. Все это уже походило если не на сам город, то точно на его пригород.
- Все, я больше не могу, - обессилено простонал Кёниг. - Ну, совсем как в одном журнале: «Силы оставили его, и он упал…», - пошутил он мрачно и свалился прямо на песок на обочине дороги. Мы с Туми присели рядом, скрестив ноги по-турецки. Сидели долго. Мимо проскочило несколько легковых машин и одна грузовая, но мы не предприняли никаких усилий их остановить, а они - никаких попыток остановиться. Потом протарахтел мотоцикл с коляской, обдав нас ароматом дешевого бензина. Но буквально через полторы минуты он почему-то вернулся и затормозил возле нас.
- Давно сидим? - спросил мотоциклист в пыльном танковом шлеме.
- Давно, - ответила я за всех.
- И долго еще сидеть собираетесь?
- Как повезет… - философски вздохнула я.
- Ну, значит, уже повезло. Вам куда? В Конаково?
Туми засуетился:
- В Конаково. Именно в Конаково. Совершенно точно в Конаково. Обязательно в Конаково.
- Ну, ежели вам до такой степени в Конаково, тогда залезайте. Ты, барышня, давай сзади, за мной, а своих друзей грузи в коляску.
Я даже застонала от испуга:
- Я не поеду. Ни за что. Я упаду… Меня ветром сдует…
- Ну, что вы, бабы, вечно всего боитесь?! Да я вчера тетку Настю из Селихово в Домкино доставил - не расплескал. А она, не то, что ты - навеселе была и корзинку с яйцами прихватила. И все целые остались - и тетка Настя и яйца.
Он обращался только ко мне, видимо, именно меня посчитав за старшую, а метровиков, из-за их небольшого роста или просто сослепу, принял за моих младших товарищей.
- Давай, сажай своих друганов в коляску. Утрамбуем - поместятся. А сама – на вот, держи на всякий случай, - и вытащил из коляски черный пластиковый шлем...
Я уселась позади него, вцепившись обеими руками в ручку впереди на сидении. Мотоцикл, слегка встав на дыбы на старте, сразу же дернулся с места. Я только успела глотнуть воздух.
Мужик, не оборачиваясь, что-то мне прокричал.
- Что? - не поняла я.
Он слегка повернул голову и повторил:
- Везти, говорю, куда? В центр? На рынок, что ли?
В ответ я просто кивнула. Объяснять что-то было бессмысленно, ведь я и сама не знала, куда нам.
- Щас доставим. Ну, держись, милая…
Шлем был мне не по размеру, прилегал не плотно, и когда мотоцикл набрал приличную скорость, ветер мощной струей стал бить мне в самые уши. Дышать у меня получалось только в одну сторону: одни вдохи - выдыхать я просто не успевала.
В сцепке с коляской, в которой, как фигуры в puzzle, разместились Туми и Кёниг, стало что-то трещать и скрипеть… Я так испугалась, что коляска сейчас отвалится, что даже бесстрашно отпустила одну руку и ухватилась ею за край кожаной накидки, словно надеясь таким образом предотвратить возможную потерю части экипажа.
Очень скоро мотоцикл по-хозяйски ворвался в город, продрался через какие-то выложенные битым белым и голубым фаянсом полудеревенские улочки, выбрался в асфальтированную часть города, и, миновав несколько перекрестков, в том числе и последний, украшенный светофором, резко затормозил на краю большой площади. От неожиданности я сильно дернулась и стукнулась лбом в спину водителя. От резкого рывка шлем слетел с головы и покатился по асфальту.
- Ничего женщинам доверять нельзя, - проворчал мужик и слез с мотоцикла, а затем, сняв меня с сиденья как куклу и поставив на землю, пошел поднимать утерянное имущество.
Когда мы все оказались на твердой земле, мотоциклист провел короткий урок ориентации на местности.
- Разъясняю диспозицию. Если на рынок, то вон туда по улице, вдоль палаток. Тут рядом... На вокзал - от перекрестка налево. Если надо к Волге... Ну-ка, развернитесь... Это вот туда, по прямой - в нее и упретесь. А мне, как поется, « в другую сторону».
- Сколько мы Вам должны? - спросила я вполне по-взрослому, как и полагалось в таких случаях, и начала демонстративно греметь мелочью в кармане.
- Обижаешь, милая. Я ж за просто так прокатил. Мне по дороге - теперь до фабрики, и я на месте, - мужик как будто даже обиделся. Правда, потом чуть помедлил и добавил:
- А впрочем, давай десятку - на пиво сгодится.
Затарахтел и исчез. Мы огляделись. Прямо, потом поворачивая направо, шла улица, с одной стороны которой сначала были жилые дома со встроенными магазинами, а потом нечто серо-кирпичное, похожее на школу. По другой стороне улицы тянулись уходящие за поворот ряды торговых палаток, лотков, фургонов и просто самостоятельно торгующих старушек, а вдоль проезжей части вкривь и вкось были припаркованы разнообразные транспортные средства. В противоположном направлении улица, перескочив через осветофоренный перекресток, превращалась в нечто вроде бульвара и упиралась в горизонт, за которым, видимо, и была Волга. Перпендикулярно тоже весьма приличного вида улица двигалась, как было обещано, в направлении вокзала, а напротив… Впрочем, дальше мне было неинтересно, мои мысли остановились на вокзале, который все-таки обещал возвращение домой.
- Вар-ва-ра, смотри, - Туми легонько дернул меня за руку. Я повернула голову - по нашей стороне улицы, между стоящими автомобилями, мелькали знакомые нам цыганские платки, включая тот бирюзовый с висюльками. Женщины шли гурьбой, заглядывали через стекла и, обнаружив в какой-нибудь машине живого водителя или пассажира, облепляли ее и принимались уговаривать беднягу погадать, купить какую-нибудь золотую подделку или просто помочь им материально в их трудной многодетной жизни.
Мы застыли на месте, с ужасом ожидая их приближения и повторения утреннего скандала. Однако цыганки прошли мимо, не проявив к нам абсолютно никакого интереса. И тут я услышала совсем рядом знакомый голос.
- Варико! Как ты здесь, дорогая? А где Василий? И Лера? Неужели одна? И как выросла. Смотри, моего Георга скоро догонишь. А похорошела… Совсем как розовая гвоздика расцвела.
Невероятно, но это, действительно, был дядя Гиви, папин однокурсник по архитектурному институту и очень хороший его друг. Он часто у нас гостил, и вообще считался почти как член семьи. Еще в раннем детстве меня сосватали с его сыном Георгием - мои родители в шутку, а дядя Гиви совершенно всерьез. И фото регулярно мне привозил; у меня их уже штук десять, в разных видах. И никогда не забывал сказать мне, что я красивая. Никто мне этого не говорит, даже мама… Только он и бабушка. И как ни странно, в этот момент я им почему-то верю, хотя в зеркало часто смотрюсь...
Вообще мне это заочное сватовство было ни к чему. А если совсем честно, так я бы уж лучше вышла замуж за дядю Гиви, чем за его носатого сына. Только у дяди Гиви уже была тетя Нина, которую я никогда не видела, но которую даже мама называла «прелестью».
-А это твои друзья, моя красавица? Будем знакомы. Гиви.
-Туми. Кениг, - по очереди церемонно представились метровики.
- Кениг? Это что-то королевское?
У Кёнига заблестели глаза.
- Королевское? О, да, я всегда подозревал, я чувствовал… Ну, надо же… Нет, правда… И ведь точно – читаю про королей… или про крон-принцев, а внутри все как-то екает… Ну, конечно, королевское…
Дядя Гиви, как я знала, мечтавший о восстановлении в Грузии княжеской власти, тут же ухватился за свою любимую монархическую тему…
И пока мужчины обсуждали последние новости британской и испанской королевских семей, я снова погрузилась в мучившие меня тягостные мысли…
Все это время меня не покидало ощущение, что мне постоянно приходится делать то, что делать я не умею - быть смелой, когда я вся трясусь от страха; принимать решения, будучи по природе (и по убеждению) крайне нерешительной; командовать, в то время, как я больше привыкла исполнять чужие указания; и, наконец, воодушевлять, когда я сама в полнейшем унынии… Мне постоянно казалось, что я одна тяну какой-то неподъемный груз, и нет никакой помощи. Еще пока была жива… пока рядом была Верка, все-таки выходило не так безнадежно-уныло, а когда она пропала, я почувствовала себя совсем одиноко. Метровики были не в счет. Как раз они-то и казались мне этой самой неподъемной ношей. Если бы не они, я бы давно уехала домой. Тот мотоциклетный дядька был прав, когда решал дела только со мной - несмотря на то, что они оба, и Туми, и Кёниг, были намного меня старше (причем, в любом летоисчислении), я ощущала себя их старшей сестрой с необходимостью доставить своих «младших братьев» до места назначения… Кстати, какого? Этого я так до сих пор и не знала…
Когда я увидела дядю Гиви, и особенно, когда я подумала, что он может помочь, то приготовилась переложить всю ответственность на него, как на мужчину и старшего по званию. Но почему-то вспомнился один эпизод из моих совсем юных лет. Мне было тогда пять или шесть. У нас еще не было машины, и в одну из суббот родители решили «забросить» меня и бабушку на дачу - на все лето. Вещей взяли много в расчете на то, что от Клина доберемся на автобусе, заезжавшем три раза в день в наш дачный поселок. Но в тот раз автобус отменили, или он сломался - точно не знаю. Ждать следующего было глупо, и решили поехать на другом автобусе - до деревни, от которой до дач было километров пять пешком. Поклажи всем взрослым досталось вдоволь: папа и мама с большими рюкзаками, бабушка с нагруженной тележкой. Мне тоже положили что-то в мой рюкзачок. День был жаркий, и очень скоро я начала ныть и канючить. И дальше помню такой разговор.
- Бабушка, я устала. Мне тяжело. Пусть мне кто-нибудь поможет.
- Кто? Посмотри - у всех много своих вещей.
Я не унималась и продолжала плаксиво.
- Ну, почему мне никто не помогает. Я же маленькая…
- Как никто, - ответила бабушка. - Тебе помогает твой Ангел-хранитель.
- Да-а, Ангел… А почему же я совсем этого не чувствую. Вон как у меня ручки болят. И ножки. Что же он не возьмет мой рюкзак и не понесет его?
- Но тогда это будет уже не помощь. Ведь он просто все сделает за тебя. И это будет его дорога, и его рюкзак. А помощь - это когда не «вместо», а «вместе». Когда тот, кто помогает, например, поддерживает тебя за руку, чтобы ты не упала, или убирает с дороги большие камни, чтоб тебе не споткнуться, или время от времени поддерживает рюкзак снизу, чтобы он не так давил на плечи. Или просто идет рядом и поет радостные песни, чтобы тебя подбодрить. Впрочем, смотри сама… Ты можешь выбрать: идти вместе со своим Ангелом или переложить свои вещи мне или маме с папой…
Я тогда посмотрела на родителей, которые тяжело шагали впереди, наполовину закрытые от меня массивными рюкзаками, на уставшую бабушку с ее неповоротливой и неудобной тележкой…
- Ладно уж, - решила я. - Только пусть тогда Ангел песни поет. Шагательные. И погромче…
И мы потопали дальше, распевая втроем бодрые походные песни - я, бабушка и Ангел-хранитель…
...Я вздохнула, и все-таки с надеждой посмотрела на дядю Гиви. Тот, поймав мой взгляд, вдруг на секунду задумался, словно припоминая что-то. Что-то важное…
- Варико, если ты здесь, то может я и вправду только что твою рыжую Верлену видел. Только она вся искусанная, помятая какая-то, шерсть клочьями. Ко мне подошла, узнала, значит, хвостом своим коротким завиляла… Так ведь как же я мог догадаться, дорогая, что это она…
- Где? Где Вы ее видели? Дядя Гиви, миленький, где она? - заорала я на всю площадь. И сразу, уже совершенно не сдерживаясь, заревела белугой. А потом сквозь слезы и всхлипы начала рассказывать все, что произошло. И про цыган, и про собачью свору, и про метровиков. А те стояли рядом со смущенно-виноватым видом и только кивали на мои слова. Я старалась говорить быстро, ведь надо же было спешить, бежать, искать Верку. От волнения и торопливости я часто сбивалась и возвращалась к пропущенным подробностям. И очень боялась, что дядя Гиви сейчас будет смеяться, начнет меня стыдить и возмущаться, что, мол, уехала без спроса, не сказав никому куда и с кем, устроила «детский сад» с приключениями, родители с ума, наверное, сходят… Но тот слушал меня очень серьезно и внимательно, не перебивая и не останавливая. Когда я закончила, помолчал еще немного, а потом вдруг сказал ни к селу, ни к городу:
- Эх, Варико, пожалуй, ты уже моего Георга переросла. Это ему теперь тебя догонять надо…
Я ничего не поняла. Как это я могла за десять минут еще вырасти? Чепуха какая… А дядя Гиви продолжил.
- Ладно, девочка. Значит надо нам сейчас твою героическую собаку искать. Я ее недалеко отсюда, на рынке видел…
Рассказ четырнадцатый
… Рынок был в полном разгаре и гудел вовсю, несмотря на будний день. Мы пробирались между лотками, палатками и толкающимися покупателями, автоматически изучая содержимое прилавков. Многочисленные торговцы фруктами, каждый подозревая в дяде Гиви соотечественника, поминутно нас останавливали и обращались к нему на каком-нибудь своем кавказском языке, а дядя Гиви отвечал на своем грузинском, и обе стороны оставались довольны собой и друг другом, несмотря на отсутствие покупок. Обычное мое магазинно-рыночное любопытство тянуло меня пошляться между рядами, но сейчас важнее было найти Верку.
За основным зданием рынка нам открылась довольно обширная площадка, символически огороженная редкими прутьями металлического забора. Там расположилось несколько вещевых и обувных лотков под полосатыми тентами, натянутыми на металлические каркасы и еще множество таких же металлических конструкций, но без тентов, товара и торговцев. Слева, ближе к ограде, стоял павильон, обшитый чем-то серым и пластиковым, со скромной вывеской «БИСТРО» на козырьке. Перед ним, на улице, по случаю хорошей погоды были выставлены красные столики под зонтиками и такие же красные пластиковые кресла. Около павильона крутились три собаки. Одна маленькая черненькая, на коротких ножках и с облезлым правым боком, терпеливо сидела около одного из столиков и заворожено смотрела на семейную пару, поглощавшую сочный шашлык. Вторая, классическая дворняга-блондинка, держалась более независимо, ничего не клянчила, а деловито и последовательно изучала содержимое баков для пищевых остатков и использованной посуды, стоявших на улице перед входом в павильон. Третьей была .... Верка. Она еще не знала, какую тактику выбрать, чтобы получить хоть что-нибудь пожрать. Она то забегала в павильон, из которого ее тут же изгоняли, то крутилась около столиков, то следом за дворнягой проверяла мусорные бачки в глупой надежде, что та пропустит что-нибудь съедобное.
От волнения у меня перехватило горло, и я не смогла ее сразу окликнуть. Но этого и не надо было, потому что Верка нас увидела. Правда по инерции она еще раз обнюхала мусорный бачок, пополнившийся очередной пустой тарелкой, и только потом бросилась ко мне. Вернее потрусила, слегка приволакивая заднюю лапу.
- Верка! Верочка! Девочка моя! Ласточка! Котеночек! - меня, наконец, прорвало, и бурным потоком полились разные ласковые словечки, имеющие к собакам сомнительное отношение. - Голубка моя! Звездочка!
«Звездочка» тоже, казалось, начала сходить с ума. Длины ее обрубленного хвостика явно не хватало, чтобы выразить весь восторг и радость от встречи, и она начала интенсивно шевелить в разные стороны всем туловищем, словно исполняя собачью версию танца живота. Я даже испугалась, что у нее сейчас сломается позвоночник или случится сердечный приступ. Она тыкалась мордой в мои ноги, оббегала меня кругом, опять прижималась, лизала руки, потом попыталась даже подпрыгнуть, чтобы лизнуть меня в лицо, но из-за ран смогла только на секунду оторвать от земли передние лапы. Кёниг, глядя на нас, тоже изобразил нечто вроде ритуальной пляски радости. А Туми, хоть и пытался сохранить невозмутимость, все же, как мне показалось, втихомолку пошмыгивал свои маленьким носом.
Наконец, когда эмоции слегка поутихли, дядя Гиви усадил нас за столик на улице рядом с павильоном и купил всем, включая Верку, по жирному чебуреку. И пока мы интенсивно жевали, огласил нам свой план.
- Значит так, генацвали. Сейчас звоню Василию и Лере, говорю, что Варико со мной и все в порядке. Родителей волновать нельзя. Потом заканчиваю одно дело. И тогда иду с вами, куда поведете. Если примете, конечно…
Туми и Кёниг начали шептаться между собой, но тут проснулась тень Кёнига и пропищала в своей обычной манере:
- Ну, как же, только тебя и ждали. Еще и с тобой возиться…
Но Кёниг не дал ей продолжить и гаркнул вдруг совершенно неожиданно:
- Ша! Цыц! Заткнись, а то как…!
- Что это? Что это было? - дядя Гиви выглядел ошарашенным, он ничего не понял. Пришлось рассказать ему и об этой интимной подробности из личной жизни метровиков.
Тут, напомнив о себе, заскулила Верка, видимо зацепившись порванным боком за ножку стула.
- А как же она? Ведь она вся покусанная. Я ее не брошу…
- Ничего, сейчас что-нибудь придумаем, и все заживет… как на собаке.
И мы все дружно рассмеялись…
… Дяде Гиви, для того, чтобы справиться со своим «одним делом», надо было минут на двадцать заскочить в Конаковский «Белый Дом». Мы же в ожидании сначала рассматривали фотографии на доске почета перед зданием, потом не удержались и вышли на мост, пересекавший речку Донховку. Я обозревала местный пейзаж без особого энтузиазма. Город как город. Речка как речка. Вода как вода. Но мои друзья словно опьянели от близости воды. Глаза у них горели, руки возбужденно двигались в разные стороны. Туми постоянно поправлял очки и приглаживал свои выдающиеся брови, а Кёниг тер попеременно то свой индейский нос, то виски, и, почти не переставая, вздыхал.
- О, брат, посмотри, вот туда. Направо. Какая линия берега! А вон та заводь с кувшинками… Не правда ли очаровательна?
- Да, нет, дружище. Ты на дно, на дно взгляни. Как запущено все… Безобразие! Это ж надо столько барахла накидать. Даже газовую плиту утопили. Совсем замусорили реку. А вон там, мель … Видишь? На мой взгляд, не на месте. Надо бы выровнять…
Кёниг с пониманием дела ему поддакивал, не прекращая, впрочем, охать и ахать, восторгаться и восхищаться. Я вслед за ними пыталась вглядеться в темную водную гладь, но видела только чуть-чуть дрожащее отражение моста и прибрежных деревьев, да лениво проплывающие случайные щепки и листочки. Справа, подальше - там, где речка втекала во что-то более широкое, виднелись серые причалы, из-за навесов торчало несколько мачт, слышались детские голоса и шлепки весел о воду.
Скоро дядя Гиви нас окликнул, и все вместе мы пошли в ближайший магазин - запасаться провизией для похода. Естественно, на дяди Гивин грузинский вкус: сыр, помидоры, пресные лепешки, минеральная вода… Потом, отойдя в сторону, он долго разговаривал по мобильному телефону с моими родителями. С кем из них, я не поняла, слов не слышала, но после этого разговора он вернулся к нам возбужденный с красным лицом и со взъерошенными усами.
- Еле уговорил, понимаешь. Только под честное слово грузина разрешили. Я им, конечно, только суть объяснил, без подробностей. Не надо их волновать, я так понимаю…
«Разрешили» - это, как я предполагала, не потребовали моего немедленного возвращения домой только при условии, что дядя Гиви самолично и неотступно будет сопровождать меня всюду, куда бы я не направлялась. А «суть», по всей видимости, сводилась к тому, что Варико, то есть я, с друзьями поехала погулять в славный город Конаково, чтобы полюбоваться на знаменитый фарфор и местную ГРЭС. Что ж скромно, но в свете идей «Экспериментальной психологии» вполне приемлемо…
Чтобы двинуться в путь, нам оставалось только привести в порядок Веркины раны. Ветеринара мы найти не смогли, но одна любезная гражданка со спаниелем направила нас к местной бабке - «заговорщице и травнице».
… Бабка оказалась немногословной и нелюбопытной. Она только деловито уточнила, кто именно покусал, как она выразилась, нашу живность.
- Это хорошо, что собаки. Кошачьи укусы долго не заживают, мокнут и нагнаиваются.
Я неприлично хмыкнула, сразу же представив Верку, окруженную не собаками, а десятком серых котов с выгнутыми спинами и торчащими вверх хвостами. Бабка же, подозрительно на меня посмотрев, взяла ножницы и, не колеблясь, выстригла у Верки шерсть на боку и на задней лапе и, вытащив из своих многочисленных шкафов какую-то пол-литровую стеклянную банку с надписью «Мазь №23», обильно помазала ею Веркины раны. Та перенесла эту экзекуцию с собачьим терпением, и только в конце немножко поскулила, а затем благодарно лизнула бабкину руку.
Я была готова отдать знахарке все свои денежные запасы, да и дядя Гиви вытащил из кошелька еще сотню. Но бабка скромно отсчитала пятьдесят рублей и поспешила выпроводить нас из дома. То ли опасаясь любопытных соседей, то ли в ожидании очередного посетителя.
Рассказ пятнадцатый
... Из служебного вагончика лодочной станции дядя Гиви вышел расстроенным. По его разочарованному лицу было видно, что он рассчитывал, что ему, солидному и уважаемому человеку, выделят если не адмиральский катер, то, во всяком случае, приличную моторку. А досталась, причем после унизительных упрашиваний и заверений, обычная прогулочная весельная лодка, да еще и облезлая и вероятно даже дырявая.
Станция располагалась в небольшой бухточке, из которой я могла разглядеть только довольно узкий выход во что-то более широкое да какие-то куски суши вдали. Но когда мы вышли на оперативный простор, перед нами открылось большое водное пространство. Ну, не такое огромное, чтобы назвать его морем, хотя бы и Московским, но куда более внушительное и основательное, чем наш большой дачный пруд. Обозначавшие фарватер красные и белые бакены намекали на то, что здесь время от времени практикуется судоходство. Но больших кораблей я не увидела, зато всюду сновали небольшие и разнообразные моторки и катера. И прямо перед нашим носом дважды проскочили два водных мотоциклиста в обрамлении брызг и тонких фонтанов воды, как у китов.
Далеко направо, уже за городом, по берегам застыли опоры линий электропередач. Одни были высокие, стройные, со сложным узором всяческих перекладин и лестниц, отчего казались почти кружевными. Другие были пониже, более коренастые и простые, и по облику почему-то напоминали мне жирафов. Между опорами, от одного берега к другому, зависли над водой гирлянды проводов. Еще дальше направо, словно большой белый корабль с тремя трубами, замерла местная электростанция.
Налево, от красивого деревянного «под старину» дома и дальше тянулся песчаный берег, сначала довольно крутой, с сосновым лесом наверху, потом постепенно сходящий на нет.
Интересно, куда нам? - подумалось мне, и почему-то опять вспомнились последние слова лесной волшебницы «Тебе налево».
- Нам налево, - почти не задумываясь, скомандовал вслух Туми.
... Лодка была широкой, и даже могучему и большему дяде Гиви было нелегко с ней справляться. Конечно, он всячески старался. Еще бы, ведь, по его мнению, именно он теперь отвечал за безопасность женщин (мою) и детей (метровиков). Но, несмотря на все его усилия, то одно, то другое весло чиркало по воде и проскальзывало, лодка шла неуклюже и непрерывно дергалась из стороны в сторону. Пока еще не было ветра, это было ничего, терпимо. Но уже, когда мы вышли из бухточки и прошли по большой воде метров сто, ветер стал усиливаться прямо на глазах. Волны, поначалу мелкие и суетливые, без конца толкались и пытались обогнать друг друга в стремлении побыстрей пнуть нашу лодку. Затем они окрепли, раздались в плечах, выстроились ровными рядами и, украсив себя для устрашения белыми перьями пены, двинулись на нас в наступление. Уверенные в своем праве и силе, они ряд за рядом наваливались на лодку, стремясь ее опрокинуть или затопить. Лодка захлебывалась брызгами, наклонялась опасно, почти зачерпывая бортом воду, потом испуганно выпрямлялась, чтобы затем снова поддаться натиску стихии. Но сзади, за кормой, волны как-то сразу успокаивались, затихали и уже мелкой рябью тянулись к горизонту.
Метровики, до сих пор скромно сидевшие на корме в качестве пассажиров или даже багажа, о чем-то между собой пошептались и предложили поменяться местами - дяде Гиви перебраться на нос, нам с Веркой, наоборот, разместиться на корме, а им вдвоем заняться собственно греблей. Дядя Гиви встретил предложение с сомнением, ведь до сих пор он, действительно, воспринимал их как моих ровесников. Но серьезность и уверенность, с которой метровики изложили свой план, чем-то его так поразили, что он все же согласился. Пока мы все пересаживались, лодка оставалась без всякого управления, и ее стало разворачивать так, что волны начали бить прямо в левый борт и раскачивать ее словно детскую коляску. Я наблюдала все это с тихим ужасом. Но вот мы расселись, и метровики начали грести.
Сначала весла двигались неуверенно и часто вразнобой, но постепенно гребля становилась сильной и четкой. Ух! Откуда что берется! Нет, правда, гребли они классно, словно всю жизнь только этим и занимались. Лодка, наконец, перестала дергаться, встала четко перпендикулярно волнам, и даже, на мой взгляд, стала выглядеть более солидно, словно вспомнив о своем родстве с военными крейсерами и ледоколами. Грузно и тяжело двигаясь, она рассекала носом волны, ну, а те мстили ей, захлестывая водой до самой кормы. Сквозь ветер я услышала, как Кениг почти шепотом задает ритм: «Раз!.. Раз!.. Раз!..»
От ветра и брызг я почти ничего не видела и очень скоро была вся мокрая, а руки, которыми я вцепилась в край кормы, просто оледенели. Верка сидела передо мной, попой прямо в грязной воде на дне и уткнувшись мордой в мои колени. И тихонечко поскуливала. Я нагнулась и прошептала ей в ухо: «Верка, не притворяйся. Я же теперь знаю, что ты - не трусиха. Нам с тобой нельзя показывать, что мы боимся. Мужчины должны быть уверены, что у нас все о'кей»
Удивительно, но собака перестала скулить, потом, подняв голову, посмотрела мне прямо в глаза и гавкнула коротко один раз: «Мол, все! Мол, поняла. Мол, больше не буду».
...Мы уже подходили к берегу, когда невесть откуда взявшаяся большая волна навалилась со всей мощью на левый борт нашего судна и одним махом опрокинула его, предварительно нас оттуда вытряхнув, а затем отхлынула назад, унося за собой и перевернутую лодку. К счастью, плавать мы все умели, да и до берега было чуть-чуть…
… Живописной группой мы застыли у самой кромки воды, тяжело дыша и с трудом переваривая происшедшее. Ветер как-то вдруг стих, словно насытившись принесенной жертвой. Вслед за ним и волны постепенно ослабили свой напор и теперь плескались у наших ног покорно и даже заискивающе. В метрах восьмидесяти от берега моталась наша перевернутая лодка, а рядом, слегка постукивая в днище, плавало одно из весел.
Надо сказать, что больше всех был взбудоражен дядя Гиви. Он только взялся за дело, и вот, надо же, сразу такое невезение. Остальные отнеслись к этому намного спокойнее. За этот день уже столько всего напроисходило, что мы, наверное, просто начали привыкать. А Верка, так та, похоже, вообще входила во вкус, узнав на пятом году жизни, что вяло-ленивое лежание на ковре возле кресла - это, оказывается, вовсе не то, для чего она была рождена...
… Солнце отражалось в воде множеством мерцающих огоньков. По небу, не спеша, скользили редкие облака. Черными галочками над головами мелькали ласточки. Возле ног, от ласкового поглаживания воды, шуршали камыши. И все вокруг было заполнено безмятежностью и довольством. И вообще чудной это был день. Вот уж сколько времени прошло, и столько событий случилось, а он все не кончался. И солнце, казалось, остановилось на одном месте и совсем не торопилось к закату.
Пока я размышляла о странностях этого дня, метровики, пошептавшись между собой, приняли решение плыть за лодкой, чтобы вытащить ее на сушу, но заупрямились их тени. И на наших глазах была разыграна одноактная пьеса для четырех действующих лиц со зрителями.
В ту минуту, когда Туми и Кёниг уже обсуждали, кто их них поплывет впереди и будет тянуть лодку к берегу, а кто – подталкивать ее сзади, тень Кёнига, стряхивая с себя песок и отмахиваясь от слепней, заявила, что она, то есть он, в воду больше лезть не намерен.
- Хватит с меня этих ваших мокрых дел. Вон уже суставы ноют от сырости, - и он демонстративно стал тереть свои тощие коленки.
- Но без лодки мы здесь как раз и застрянем, в сырости. И это обязательно скажется на твоих суставах, - Кёниг попробовал убедить свою тень, но встрял Туми.
- Да, что ты с ним церемонишься, дружище. Тащи его в воду и всё. Куда он от тебя денется…
- Ну, что ты, так нельзя. Это насилие. Надо по-хорошему… - начал было Кёниг, но его перебил знакомый заикающийся бас.
- А я, м-м-ежду про-о-очим, согласен с пре-пре-предыдущим оратором. Я тоже не собира-а-аюсь снова в эту, б-р-р, мокрую воду… И за-за-заметьте - я п-п-предупреждал, что все та-а-ак и обернется. Но меня ведь не слушают. Здесь все такие у-у-умные и на-на-начитанные собрались – даже то-о-ошнит.
- Э-э! Без натурализма, пожалуйста, - запищала тень Кёнига, а он сам попробовал еще раз продолжить тему о свободе передвижения и неприкосновенности личности…
В общем, завязалась обычная их беседа.
Дядя Гиви слушал эти дебаты слегка очумело. Как и я в первый раз, он не мог сообразить, кто именно и что говорит. Он несколько раз пытался вмешаться, но все время попадал впросак.
Наконец, чуть-чуть не добравшись до драки, все пришли к консенсусу, то бишь, к договоренности, что метровики все-таки отправятся вплавь за лодкой, а тени будут дожидаться их на берегу - как жены моряков, уходящих в далекое плавание.
Но теперь забеспокоилась Верка. Видимо, сказались ее пастушьи корни. Ей показалось, что охраняемое ею маленькое стадо вдруг стало беспорядочно разбредаться и расплываться. Она заскулила, попробовала залезть в воду, чтобы догнать отбивающихся от стада, но, сообразив, что так она упустит остальных, принялась, громко лая, носиться взад и вперед вдоль воды. И успокоилась только тогда, когда мы все, включая спасенную лодку и одно весло, снова собрались на твердой земле.
Рассказ шестнадцатый
… Лодку мы выволокли на песок, одинокое весло уложили внутрь, а сами двинулись вглубь материка (или острова) на разведку. С трудом продравшись через переплетенные между собой ветви прибрежного кустарника, мы сразу оказались на краю небольшой уютной полянки, окруженной со всех сторон густыми зарослями низкорослой ивы и почти на треть заросшей роскошными желтыми ирисами. После бури на море полянка показалась нам сказочным островком, на котором можно передохнуть в безопасности, набраться сил и оптимизма. Накопившееся за день напряжение начало потихоньку уходить, но на его место сразу накатила усталость, ноги отяжелели, потеряли устойчивость, начали бесконтрольно подгибаться. Захотелось присесть на травку, что-нибудь перекусить, а еще лучше прилечь и поспать.
Мы уселись рядом с ирисами, примяв высокую, похожую на осоку траву, разложили помидоры, хлеб, сыр, вытащили бутылки с водой и вроде бы даже начали есть. Но, несмотря на голод, жевать очень скоро стало лень, челюсти не двигались, руки замирали на полпути за следующим куском. Глаза сами собой начали слипаться. С набитыми ртами мы завалились в траву и сразу заснули.
Я тоже заснула. Но не совсем. Спали мои руки, ноги, все тело, но я могла видеть и слышать. И даже получалось немного думать. Лежа на спине, я наблюдала, как ветер лениво перебирает шелковые лепестки ирисов, как тянутся к небу острые стрелки травы, как прямо перед моим носом зависли на минуту две коричневые стрекозки с дрожащими слюдяными крылышками. Следила, как скользят по бледно-голубому фону пушистые облака… Я безмятежно разглядывала эти облака, совершенно позабыв где я и что я… Вот проползло одно, похожее на коромысло с ведрами, а вот - на птичку с большим хвостом. Следом, ну точь-в-точь, черепаха, а за ней конь, только без задних ног…
Одновременно я слышала, как рядом со мной храпит, словно нечищеная труба, дядя Гиви, и ему своим переливчатым похрапыванием вторит Верка, как сопят и кряхтят во сне метровики, как, пытаясь устроиться поудобнее, шебуршатся в траве их тени. Слышала, как недалеко стрекочет кузнечик, как плещется о берег вода, как приближаясь жужжит моторка, как уже совсем рядом с берегом мотор вдруг замолкает, как шипит о песок днище лодки… Сквозь полусон я различила мужские голоса на берегу, шорох раздвигаемых кустов, тяжелую поступь …
На поляну вышли двое мужчин. Я хотела приподняться, чтобы посмотреть, но не смогла даже просто повернуть голову в их сторону. И только слышала голоса.
- … Должно быть, пацаны катались. На станции лодку выпросили - вон номер, видишь? Грести как следует не умеют, весло, сукины дети, утопили, лодку чуть не похерили...
- Может они где рядом? Покричать надо. Э-э-эй! Где вы? А-у-у-у!
Мне захотелось встать во весь рост и ответить, что мы никакие не «сукины дети», и грести очень даже умеем, а весло утопили нечаянно, зато лодку спасли. И что нам нужна помощь. Но тело по-прежнему не желало двигаться, а слова пробкой торчали в горле. Трава была такая высокая и густая, и лежали мы слишком далеко, а тут еще и дядя Гиви, как назло, перестал храпеть. Так что рыбаки нас просто не могли ни заметить, ни услышать. Для этого им надо было подойти к нам вплотную и посмотреть под ноги. Но они явно не намеревались двигаться дальше и осматривать местность.
- Да где там… Не докричишься. Давно удрали от страха, паразиты. Ну, теперь, если Аркадию на глаза попадутся, он им все объяснит … Ладно, надо лодку забирать. Сети снимем и тогда отбуксируем ее на станцию…
И тут я услышала под боком тонкий противный шепот.
- Может откликнуться? А то уже надоело здесь валяться. Трава колется…
- Не вздумай! Пусть еще по-по-помучаются - быстрей д-д-домой вернутся. Лежи тихо!
Мужчины постояли немного, для порядка пару раз прокричали свое «А-а-у-у», а затем вернулись на берег. Еще покопались там, видимо, привязывая нашу лодку. Опять стало слышно, как потерлось о песок днище, как заквакал, закашлял, а затем с надрывом загудел мотор. Постепенно звук стал медленно удаляться и скоро растаял вдали, перемешиваясь опять с шелестом травы, стрекотанием кузнечика, озабоченным криком чаек и тихим Веркиным посапыванием…
Я отчаянно заорала, вскочила, растолкала спящих, стала пинать ногами предательские тени метровиков, их самих обругала за бесхарактерность и попустительство, со слезами бросилась к дяде Гиви… Но все это только в мыслях, только в воображении… Я по-прежнему лежала, не способная пошевелиться, а вокруг плавилась равнодушная тишина и усыпляющее кивали своими обворожительными головками ирисы…
… - Варико, девочка, как же так? Все неправильно идет, нехорошо. Чуть не утонули… Заснул, понимаешь, как двоечник на последней парте. Лодку проворонил. Где находимся - не знаю… Ох, как стыдно, понимаешь…
- Дядя Гиви, да Вы так не расстраивайтесь. Как-нибудь выберемся. Сегодня уж столько глупостей понаделали - одной больше, одной меньше…, - я почти автоматически принялась его успокаивать, но мне вовсе не улыбалось утешать еще и дядю Гиви. В конце концов, уже надоело служить для других вечной батарейкой DURACELL. Кто бы меня так утешал и подбадривал?.. А ведь я сама не очень-то была уверена, что мы выберемся. К тому же уже надоевший вопрос «Куда идти?».
Впрочем, выбора у нас не было. По воде никто из нас ходить не умел. Двигаться вдоль берега - что в одну, что в другую сторону - продираясь сквозь густые прибрежные заросли, было малоперспективно: сил потратим много, а еще неизвестно, куда попадем. В общем, решено было идти вглубь материка, в направлении темневшего вдали леса, в надежде натолкнуться на какое-нибудь обитаемое жилье или дорогу.
Но очень скоро мы пожалели о нашем выборе, так как земля под ногами стала сначала подозрительно пружинить, потом проваливаться и опасно хлюпать. Вокруг были совершенно одинаковые кочки, заросшие совершенно одинаковой травой, а торчавшие кое-где вялые кустики не внушали доверия. И в руках ни шеста, ни палки, ни …, в общем, ни фига… Позади меня что-то угрожающе зачмокало - это Туми оступился и одной ногой соскользнул с кочки прямо в жижу. И тут же его ногу стало засасывать. От испуга Туми сразу же резко выдернул ее из трясины, однако поставить ее куда-нибудь, даже на уже проверенную кочку, так и не решился. И застыл, как цапля, на одной ноге.
- Бо-бо-болото! С чем вас и п-п-поздравляю, - проблеяла одноногая тень Туми.
- А то бы без тебя не догадались, - огрызнулся ее хозяин, но дальше тему развивать не стал.
Действительно, и так всем было понятно - вокруг болото. Самое настоящее. Со всеми вытекающими последствиями. Точнее, утопающими…
Стояли молча. Каждый переживал внутри себя. А я судорожно вспоминала все фильмы и книжки, в которых герои выбираются из болота. Но в голове мелькали только не слишком обнадеживающие кадры из фильма про войну «А зори здесь тихие».
Но тут Верка, которой вспоминать было нечего (книжек она не читала, в кино не ходила и телевизор не смотрела), выскочила вперед и потрусила дальше, часто оглядываясь и, вероятно, призывая нас двигаться за ней следом. Похоже, она собиралась прокладывать нам путь, проверяя кочки на надежность собственным весом. Но только ее вес был несопоставим с моим, а уж про дядю Гиви и говорить не приходилось.
Словно поймав мою мысль, Верка на секунду замерла, а затем вновь рванула вперед, но уже изменив способ передвижения. Теперь она двигалась в стиле «Баттерфляй», резкими прыжками выныривая вверх из травы, а затем всем телом тяжело плюхаясь на очередную кочку (Примерно так же она обычно охотилась на дачных лягушек).
- Ну, совсем как сапер работает! - восхищенно присвистнул дядя Гиви.
Мы пошли за собакой, опасливо перешагивая с одной «разминированной» кочки на другую. Иногда, тяжело дыша, Верка останавливалась, дожидалась, пока мы подберемся поближе, а затем возобновляла свои прыжки.
За мной шел Туми, и я слышала, как, заикаясь и без остановки, бубнит его тень, негодуя, что только полные кретины могли так глупо вляпаться, что надо было слушать предостережения и что, наконец, это просто унизительно и безответственно полагаться на какую-то легкомысленную шавку… Я уже собралась обидеться на «шавку», но сзади вдруг застыла нехорошая тишина, прерываемая только обрывистым глухим свистом. Я обернулась…
Тень Туми, которой окончательно надоело тащиться по собачьему следу, решила идти своим путем и неосмотрительно сползла в сторону с безопасной и проверенной тропы. И тут же трясина, смяв ее как грязный носовой платок, принялась засасывать в себя с жадным свистом.
На тень мне было наплевать, сама напросилась. Но я не могла не откликнуться на жалобный призыв самого Туми, который, тужась и кряхтя, пытался удержать ее на поверхности. С большой неохотой я пошла ему на помощь...
После того, как общими усилиями, извозившись в грязи, мы с Туми все-таки ее вытащили, тень снова поплелась сзади за хозяином, задевая за встречные кочки, путаясь в осоке и продолжая непрерывно шипеть себе под нос:
- Над-д-оело… Ну, чего не сиделось в м-м-метро. Циви-ви-ви-лизованное место, интеллигентная п-публика… Никакого на-на-на-на-силия…. А здесь? Все ко-командуют, п-п-пинают, роняют, та-а-ащут неведомо куда. До-о-остали уже…
- Слушай, заткнись, пожалуйста, - не выдержал, наконец, Туми, - Не до тебя. Радуйся, что вытащили, а не утопили.
Тени только и надо было, чтобы ее заметили и начали с ней разговаривать. Ее тон сразу же сменился с жалобного на назидательный.
- Ага, вы-вы-вытащили…От в-вас дождешься. Да, я са-са-сам вылез. С риском д-д-д-для жизни. А тебе что? Тебе-то наплевать… Только для се-се-себя одного и ста-а-а-араешься…
-Как это - для себя? - начал оправдываться Туми. - Я же для всех. Чтобы всем было хорошо…
- Ну, конечно, д-д-для всех… Ну, ко-онечно, у тебя же вы-вы-высокие идеи… Только себя-то не о-о-обманывай. «Д-д-для всех», а сам уже думаешь, ка-какие баллады и ле-ле-легенды о тебе будут сочинять - В-в-великом О-о-освободителе метровиков… Что, не так?
-Да, что ты! Я об этом совсем и не думал, - поддавшись на явную провокацию, окончательно засмущался Туми.
Но тут уже не выдержал хромавший за ним следом Кёниг.
- Да, что ты его слушаешь, брат? Он же специально… Брось ты, пусть зудит себе, сколько хочет…
- О-о-о! Еще о-о-дин вы-вы-выискался. Хороша парочка! Тоже м-м-мне, вожди на-на-народа! Моисей и А-а-а-арон…
- Эй, ты там! Не особенно, давай… Без личностей! - из-за спины Кёнига обиженно заскулила его тень. (На мой взгляд, обиделась она совершенно напрасно - исходя из моих познаний в библейской истории, сравнение было очень даже лестным.)
А тень Туми тут же огрызнулась:
- Ну, ты еще… Ла-ла-ладно, я же не о тебе. Лучше не м-м-мешай, - и снова принялась задирать хозяина, плетя что-то там о первородном грехе.
Только тот вдруг совсем забыл про нее, и, обернувшись к Кёнигу, заговорил совсем о другом.
- Дружище, ты как? Нога болит? Трудно тебе, да?
- Ничего, ничего, брат. Потихонечку… И за тобой как-то хорошо, удобно идти… Как на веревочке. Правда-правда…
- Что там случилось, Варико, дорогая? - дядя Гиви шел во главе нашей небольшой процессии, если не считать по-прежнему скакавшую впереди Верку. Он слышал за спиной шум, но не мог разобраться, что происходит.
- Ничего особенного, дядя Гиви. Обычное дело - Туми и Кёниг со своими тенями отношения выясняют. Кто кого…
Но дело было все-таки не обычное. Потому что в этот раз теням так и не удалось поссорить друзей - метровики просто перестали реагировать на их инсинуации, ну, то есть на подначки…
Рассказ семнадцатый
… Перед нашими глазами, как из-под земли, вдруг возник большой серый валун, от которого через мохнатое, душистое и жужжащее пчелами разнотравье разбегались во все стороны разные тропинки и дорожки. И, как в настоящей сказке, на камне белой краской кто-то написал буквально следующее:
"НАЛЕВО - …,
НАПРАВО - …,
ПРЯМО - !!!"
И всё… И больше никаких ценных советов типа «коня потеряешь» или «красавицу найдешь» или «г. Конаково - столько-то км.». Кёниг обошел валун вокруг, изучил его со всех сторон и вернулся к нам, недоуменно пожимая плечами. Заинтересовавшись, я тоже заглянула на оборотную сторону каменного указателя. Там большими буквами, аккуратно и явно от души было выведено «НУ, И ЧТО..?». Эта дополнительная информация также мало могла нам помочь по части ориентации на местности.
«Куда?» - завис в воздухе привычный вопрос.
- А тут у нас все останавливаются, - сзади вдруг раздался тоненький детский голосок.
От неожиданности мы сначала посмотрели друг на друга и только потом оглянулись. И увидели там девочку лет семи, босоногую, в платьице из выцветшего ситца в мелкий цветочек и со вставками по бокам из холщовой ткани. Кончики двух ее светлых косичек были аккуратно перевязаны разноцветными тряпочками, но все равно вид у нее был какой-то лохматый и неуправляемый. Рядом с ней с гордой невозмутимостью застыли три гуся. Как в песенке «Жили у бабуси два веселых гуся. Один серый, другой белый - два веселых гуся». Только белых было двое, а серый был серым только частично - грудка у него была такой же белоснежной, как и у собратьев. Да и веселья особого на их физиономиях не наблюдалось. Зато девчонка, удовлетворившись беглым осмотром нашей компании, жизнерадостно затараторила, потряхивая своими тонкими косичками.
- Вы, видать, городские? Заблудились, да? Я тоже городская, а здесь у бабушки. А мама в Москве, она фабрику восстанавливает. Ей со мной некогда. Правда, бабушке со мной тоже некогда - у нее хозяйство… А гусей мне баба Нюра дала попасти. Вот этот слева, самый задиристый, это Фриц... Да он на Фрица не обижается… Следующий - Филька. Он к курицам кадрится… А что? Это не я, это так бабушка говорит… А тот серенький, мой любимый. Филимоньчик… Ой, а меня Валей зовут, по красивому - Валентина.. А в деревне Валюхой кличут… Правда хорошо, что война кончилась? И мы победили? Мой папа, он больше всех победил, только он совсем погиб…
Она тарахтела без остановки, не нуждаясь ни в наших ответах, ни в комментариях. И что-то знакомое было в ее облике. И это платье со вставками… Я где-то такое уже видела. Вот только говорила она что-то непонятное. Не знаю, что думали метровики, но мы с дядей Гиви переглянулись с недоумением - какая война?
- Какая война кончилась? - вслух спросил Кёниг.
- Ну, вы чё, дяденьки, с луны свалились? Да с фашистами же война, с Гитлером. А теперь победа. Уже второй год победа. Прям, как будто не знаете…
Девчонка еще раз нас внимательно оглядела. Теперь взгляд ее задержался на Верке.
- А это ваша собака? У нас в деревне таких нет, там обычные… Да, а вон туда вы не ходите, там трясина, - и она махнула рукой как раз в ту сторону, откуда мы только что пришли. - Тама в прошлом годе дяди Савченко телка утопла. Это ее уж потом вытащили, мертвую… А я осенью в школу пойду. У меня даже ранец есть, мне соседский Митька отдал. Правда, там один ремень порватый…
Говорила она без умолку, но мы и не пытались ее прервать. Мне же стало не по себе. Ну, вот, доигралась в приключения. Что ж это мы в прошлое попали, да? Ой, мамочки, только этого нам не хватало. Хорошо еще, что дядя Гиви здесь - с ним не так жутко.
Я посмотрела на него, но он выглядел, кажется, еще более растерянным, чем я. Кёниг тоже замер с рассеянным видом, видимо, вспоминая, что он там такое читал о войне с фашистами. Один только Туми не терял самообладания и помнил, зачем мы здесь.
- Девочка! Э-э-э… Ва-лен-ти-на, скажи, как нам отсюда выйти. Здесь на камне все как-то непонятно.
- Ух-ты, Валентина! Как по-взрослому… Дядечка, а вам куда выйти-то? Если, например, к земляничнику, так это во-о-н туда, от большой ели направо. Только там все обобрали. Если прямо через лес, то к брошенному коровнику выйдете…
- Нам бы в Конаково попасть.
- Ой-ты, в город! Даже и не знаю… Лучше вам в деревню идти, там бабы чой-нибудь придумают. Это вот по этой тропке, налево. Потом чуток через лес. А от леса полем, через горку. А там уж видать. Только, чур, не сворачивайте. А мне пора… Да вы не бойтесь, не заблудитесь. Идите, как показала…
Мы, как по команде, развернулись и посмотрели в ту сторону, в которую указала нам девочка. Даже Верка, хотя до сих пор ее больше интересовали гуси. Затем я обернулась, чтобы спросить, как называется деревня, но девочки не увидела. И гусей, естественно, тоже. Ну, то есть, абсолютно нигде не увидела. Мы немного покрутились, попожимали плечами. Исчезла…Но что ж, идти-то все равно надо. И опять налево.
Какая странная девчонка… Факт, я ее раньше не встречала. Только все-таки - откуда же я ее знаю? Интересно, вот дойдем мы до деревни, а там какой год? Наш или как после войны. Сорок седьмой, что ли? Будем надеяться, что это не мы в прошлое вляпались, а эта девочка Валя случайно забралась в будущее… Стоп! Валя? Ну, конечно… Валентина. Бабушка Валя, только маленькая. И платье со вставками я на старой фотографии видела. И косички эти две перевязанные тряпочками. Нет, ну, надо же. Очуметь... Второй раз она меня сегодня выручает. Домой приеду - я ее на чистую воду выведу… Вот только бы попасть домой. А ведь еще метровиков пристроить надо…
Рассказ восемнадцатый
… Мы поднялись на пригорок и сразу внизу увидели деревню.
Дорога поворачивала налево, и деревня поворачивала вместе с ней. До поворота, домов пять или шесть с каждой стороны, не было ни души. Оно и понятно - такая жара, кому охота торчать на солнцепеке. Ни кошек, ни собак, Даже из-за забора нас никто не облаял. Только в середине дороги в самой пыли задумчиво стояла одинокая пестрая курица.
Но за поворотом деревня ожила. Стали слышны громкие голоса, смех, крики… В воздухе запахло праздником.
В одном из домов ближе к концу деревни, похоже, собралось все население, включая четвероногих обитателей. Там что-то отмечали - может свадьбу, может похороны, а может проводы в армию. Мы подошли поближе. Через большой двор дома, прямо от крыльца, тянулся длиннющий стол, заставленный тарелками, бутылками, стаканами и всяческими угощениями. Стол выходил за калитку и буквой «Т» растекался в обе стороны вдоль забора. Практически все места были заняты. За столом шумели, смеялись, суетились, жевали, пили, икали, пели, даже храпели - в общем, каждый выбирал занятие по душе.
Мы хотели было вежливо проскочить мимо, не мешая процессу, но не получилось. Не обратить на нас внимания было невозможно. Еще бы! Один дядя Гиви чего стоил, огромный и усатый. Да и метровики предстали перед публикой во всей своей неповторимой красе, видимо, от жары забыв, что могут спрятаться от любопытных глаз в своей исключительной невидимости. Не обошли и Верку, которая была обнюхана и облаяна всеми местными кабыздохами. В нашей компании, похоже, я одна выглядела скромной и неприметной.
Народ потеснился, и почти силком нас усадили за стол, но не рядом, а кого где. Все-таки это была свадьба, потому что у истоков этого бесконечного стола явно что-то пышно белело, а рядом что-то неподвижно чернело. Сквозь общий шум и гам раздался призывный и уже слегка охрипший и пьяноватый голос тамады: «Пусть гости выдадут тост».
Я увидела, как сидевший напротив меня Кёниг стал растерянно оглядываться и шарить по карманам.
- У меня нет никакого тоста. И просто хлеба тоже нет, - прошептал он мне через стол.
Я в очередной раз убедилась, что чтение только серьезных газет и журналов дает одностороннее образование.
- Им не поджаренный хлеб нужен. Тост… это… ну, это такая приветственно-поздравительная речь, в которой провозглашается, в честь чего будет выпита очередная рюмка.
Положение спас, естественно, дядя Гиви. Он поднялся, стукнул звонко вилкой по ближайшей бутылке и начал, как положено, издалека.
- Птица не вьет гнездо в одиночку. Птенцы не растут в пустом гнезде… От первых дней и до последних наша жизнь проходит в счастливом окружении наших родных. И я предлагаю выпить за родню. За отцов и матерей, дедов и бабушек, сыновей и дочерей, братьев и сестер, дядьёв и тетушек, кузенов и кузин, внуков и внучек… За родню! Пусть не обижаются на меня новобрачные, потому что мы пьем и за мужей и жен, самых близких родственников. Пусть не обижаются на меня друзья жениха и невесты, ибо хороший друг - он как брат…
Дядя Гиви никого не обошел, никого не забыл. За столом одобрительно загудели, кто-то даже зааплодировал, зазвенели рюмки и стаканы. По столу волной прокатилось традиционное «Горько!», а вслед за ним, не дождавшись собственно сладкого поцелуя молодых, из разных концов послышалось «Еще! Давай еще тост!»
Дядя Гиви набрал воздуха, чтобы сказать еще, но тут вскочил Кёниг и восторженно зачастил:
- Я тоже… И я … тост… Я… я поздравляю… Нет, желаю… Я желаю, чтобы ваша жизнь была мирной и спокойной. Вот!.. Вот, как это голубое небо над головой. Слова и чувства были нежными, как эти белые мягкие облака, а дела плодотворными, как… как богатый урожай, созревающий на ваших полях, в садах и огородах…
Я немного испугалась вначале, но пожелания моего друга были вполне приличными и соответствовали случаю, и я успокоено отвлеклась на картошку с маринованными огурчиками. Однако через некоторое время заметила, что вокруг что-то неладно, чувствовалось нарастающее смятение, а потом и возмущение. Пришлось прислушаться.
Кёниг вдохновенно продолжал список пожеланий, но теперь он только начинал фразу, а заканчивала мысль пьяным и тонким голосом его тень; и то, что получалось в итоге, имело смысл очевидно оскорбительный для молодоженов и присутствующих.
- Я никогда раньше не видел невесты, но, глядя сейчас в ее прекрасные глаза, я уверен, что …, - томно начал Кёниг.
- … что шлюха она порядочная, - продолжила за него тень.
- Я верю, что молодой муж и через пять, десять или двадцать лет будет таким же внимательным и заботливым…
- …Если, конечно, раньше не сопьется, - угрюмо пророчила тень.
- А их дети … - начал было после недолгой смущенной паузы Кёниг, но его прервал непонятно откуда возникший за его спиной здоровенный парень с красным от водки и возмущения лицом и в мокрой потной рубашке, сходившийся на его широкой груди с большим трудом.
- Всё! Баста! Ты мне сейчас ответишь за то, что Серегу обидел…
- И Леночку тоже, - поспешили добавить родственники с невестиной стороны.
- Во! И за Ленку ответишь.
Он сгреб Кёнига за плечи и одним рывком выдернул его из-за стола, задев и повалив при этом стул.
-А-а-а! Наших бьют, - запищала придавленная упавшим стулом тень Кёнига. И тут же Туми, который сидел на другом краю стола, словно ракета взметнулся на защиту друга. Только быстро прийти на выручку он не смог, так как для этого ему надо было бы обойти вокруг всего стола. Это была слишком долгая дорога, и тогда метровик, нимало не смущаясь, с криками «Не тронь! А вот я сейчас...!» залез под стол и стал на карачках пробираться на помощь, расталкивая по дороге мешавшие ему ноги, отпихивая стулья, и наступая на лапы и хвосты мирно дремавших под столом кошек.
Когда он, наконец, вынырнул на поверхность рядом с другом, по-прежнему висевшим в воздухе, то возле парня уже стоял дядя Гиви, пытаясь что-то объяснить и снять напряжение.
- Послушай, дорогой, ведь он нечаянно. Он не хотел никого обидеть. И это же не он сам, а его тень. Отпусти, его, дорогой…
- Нечаянно!?. Ха! - все больше горячился парень. - Да он Серегу алкоголиком обозвал… Гад!
- И Леночку, - опять раздалось из-за стола.
- Во! А Ленку - проституткой, - поспешил уточнить парень.
- Да это же гипотетически, - попробовала оправдаться тень, которой тоже было как-то неловко, оттого, что ее хозяина трясли как мешок.
- Я те покажу - готически, - рыкнул парень и еще больше затряс бедного Кёнига.
- Дорогой, ну, не надо так волноваться. Я тебя очень прошу, - дядя Гиви все еще надеялся остановить разбушевавшуюся народную стихию и решить дело мирным путем, но краснолицый парень, не выпуская из рук Кёнига, вдруг заорал.
- А ты воще, пошел отсюда. А то щас как врежу по твоей морде кавказской национальности.
Вам непонятно, что было дальше? Ладно, рассказываю.
Парень ослабил хватку и разжал пальцы, и Кёниг вывалился вниз, стукнулся пятой точкой об землю и откатился в сторону как мячик. Парень же развернулся к дяде Гиви и уже без всяких предисловий заехал ему кулаком прямо в левую щеку. Дядя Гиви слегка накренился вперед, потом - тоже слегка - назад, а затем, тоже не предупреждая, нанес три ответных удара: один – правой рукой, потом левой - в раскрасневшуюся физиономию, и еще раз правой - в живот, затем приподнял парня и откинул его в сторону. Тот в полете охнул, крякнул и приземлился в положении лежа.
На выручку к пострадавшему тут же подоспели его четыре приятеля. Но дядя Гиви, не останавливаясь, уложил по очереди и их. К этому времени как раз очухалась первая жертва межнациональной вражды и, встав, с гиканьем опять набросилась на дядю Гиви. Сцена повторилась с точностью до последовательности ударов – правой, левой, и опять правой… А тут уже снова были готовы к сражению остальные бойцы….
Короче, дядя Гиви наносил удары, мужики по очереди падали и вставали, наскакивали на дядю Гиви, опять получали удары, снова грохались… Одновременно метровики вдвоем оттаскивали очередного упавшего в сторону, чтобы он не мешал дяде Гиви обрабатывать следующую жертву. Верка при этом с громким лаем носилась вокруг образовавшейся кучи малы, примериваясь, но не решаясь, кого-нибудь цапнуть за ногу, а из-за забора, не разобравшись в ситуации, ей вторили местные кобели.
Я боялась, что сейчас на подмогу прибегут еще десятка два местных мужиков с топорами и вилами, но, надо сказать, все остальные гости остались сидеть за праздничным столом, спокойно наблюдая за схваткой и прихлебывая из своих стаканов. Больше желающих поучаствовать не нашлось. Вмешиваться никто не собирался.
Драка закончилась как-то вдруг и сразу: просто никто из защитников чести и достоинства уже не мог самостоятельно встать. Все пятеро, мыча и ругаясь, лежали, сидели или стояли на карачках, но подняться были не в состоянии.
Дядя Гиви отряхнулся, поправил выбившуюся рубашку, пригладил волосы и усы, и, словно артист после удачного выступления, сдержанно и с достоинством поклонился публике, сидевшей за столом, и со словами «Извините, геноцвали. Так вышло, понимаешь…» не спеша пошел прочь. Мы потопали за ним, а последней, прикрывая наше почетное отступление, захромала Верка - кто-то все-таки отдавил ей в давке лапу.
Мы вышли за ограду и пошли налево, дальше вдоль деревни. Но около предпоследнего дома остановились и уселись на скамейку возле забора, чтобы подсчитать потери и решить, что делать дальше. Урон был невелик - порванный рукав дяди Гиви, треснутая дужка очков Туми и, как я уже упомянула, пострадавшая Веркина лапа.
К нам запыхавшись подошла какая-то женщина - кажется, за столом она сидела рядом с дядей Гиви.
- Да вы не волнуйтесь. Ничего страшного… Какая ж свадьба без драки. А теперь народ доволен - все как положено. Вам дальше-то куда? Вас мой Петрович довезет... И не бойтесь - он еще не очень пьяный. Так куда вам?
- Нам куда? - обратился дядя Гиви ко мне, а я посмотрела на Туми:
- Нам куда?
Тот опять сверился со своим внутренним «справочным бюро» и недоуменно произнес:
- Как ни странно, но опять налево…
- А-а, так это вам на паром. Это недалеко. Сейчас выужу Петровича, - и женщина ушла искать мужа...
Рассказ девятнадцатый
… Почти трезвый Петрович на проржавевшем уазике лихо преодолевал все местные колдобины и бугры, не особенно выбирая дорогу. Почти ничем не заглушаемый рев двигателя, дребезжание и скрежет каких-то металлических деталей, свист ветра, врывавшегося вместе с придорожной пылью в салон через приоткрытое окно плюс мотание, потряхивание, подбрасывание и подпрыгивание на кочках и ухабах, так что головы чуть не врезались в потолок - в общем, полное ощущение, что мы находились внутри дырявой детской погремушки. За стеклом мелькали и прыгали поля, перелески, непонятно что ограждавшие заборы, брошенные сады… Где-то вдалеке нам вслед успела промычать одинокая корова.
Дядя Гиви, сидевший спереди, пытался сквозь весь этот шум поговорить с водителем, но Петрович, как партизан на допросе, на все вопросы и реплики отвечал только «А как же!». Еще немного, и из нас уже получились бы взбитые сливки или пюре, но тут машина, проскочив небольшой лесок, резко затормозила - на берегу, на асфальтированной площадке рядом с причалом.
Мы вывалились из машины, плохо соображая и слабо ориентируясь в реальности, которая, впрочем, сводилась к тому, что паром был уже загружен всяческими транспортными средствами под завязку и готовился отчалить. Я схватила за руку первого попавшегося метровика (а это был Туми) и потянула его за собой на паром. Дядя Гиви подхватил Кёнига под мышки и протащил его десять метров до входа на палубу. Верка добралась самостоятельно и без всякой подсказки.
Но когда мы уже заскочили на палубу, тени снова устроили забастовку …. Они зацепились за берег и заявили, что им уже надоело доверять свою жизнь водной стихии и подвергать себя опасности, что они не желают рисковать ради сомнительных целей и что, вообще, у них уже начинается морская болезнь. В наших рядах началось смятение.
Тем временем, пока тени на берегу проводили импровизированный митинг протеста, паромщица специальным рычагом закрыла страховочное ограждение, дала отмашку рулевому, и паром начал плавно отходить от берега. Тени замолчали и застыли в обиженном недоумении. Паром продолжал двигаться, расстояние между ним и береговой полосой медленно, но неумолимо увеличивалось, а тени так и не могли решиться на какие-либо действия.
И только, когда от нас до земли было уже метров пять или шесть, тень Туми, наконец, завопила:
- А-а-а как же м-м-мы?!
А никак… Обратного хода нет.
… Пока паром пересекал местный Ла-Манш, мы с Веркой с интересом разглядывали надвигающийся берег - богатые коттеджи, трех и четырехэтажные, и обычные деревянные домики, полупромышленные береговые постройки, зеленые сады, цветущие шиповником и жасмином, собак, разномастной стаей что-то выжидающих на пристани. Метровики же, наоборот, всю дорогу стояли молча, развернувшись в сторону оставленной земли. А дядя Гиви… он не смотрел ни вперед, ни назад, а с любопытством джигита разглядывал невесть как затесавшуюся между иномарками и отечественными авто тяжеловесную белую конягу, впряженную в телегу с сеном.
Паром тяжело воткнулся в берег. Через несколько секунд с грохотом откинулось ограждение, соединившее палубу и берег как трап, и в привычном порядке на сушу начали выезжать автомобили, мотоциклы и велосипеды и сходить бестранспортные пассажиры. Большинство из них устремилось к ожидавшему на остановке автобусу, на котором многообещающе было обозначено «Конак.вокзал - Рыбзавод».
Поспешили на берег и мы. Но перед входом в автобус метровики неожиданно заупрямились.
- В чем дело? Почему вы застряли? Сейчас же автобус уйдет! – я с легким раздражением стала дергать Кенига за рукав его ковбойки.
- Мы не можем, Вар-ва-ра. Нам так нельзя, - ответил за двоих Туми.
- Нельзя? Значит, нам не на автобус? Значит, ты знаешь, куда нам дальше? Ну же, говори скорей…
- Я не знаю куда. Я пока ничего не слышу и не понимаю…
- Мы, Варвара… Мы без них не можем. Они - там, а мы уедем… Ну, ты понимаешь. Наши тени… Мы не можем их бросить, - как бы оправдываясь, продолжил Кёниг.
- Да вы что, ошалели оба? Нет, я не могу - они, видишь ли, тени свои поганые оставить не могут. Интересно, а кто мне всю дорогу жаловался на них? Кто рыдал, что они пакостят вечно и жить не дают?
- Да, конечно, они не очень вежливые, тяжелый характер, нелегкая жизнь, но … Все-таки мы к ним привыкли. И они к нам. Ведь столько лет вместе, можно сказать - родные… А между родными, сама знаешь, всякое бывает… - Кёниг чуть не плакал.
- Нет, я сейчас закричу, - впрочем, кажется, я уже орала. - Да эти паразиты едят вас как глисты. Вы же с ними никогда не сможете выбраться … на свободу… к воде. Дядя Гиви, ну, скажите Вы им. Ведь это даже смешно..., - обратилась я за помощью к «тяжелой артиллерии».
Но «артиллерия» ударила по своим.
- Варико, дорогая, ты так не волнуйся… Насчет их характера я не знаю, Но смотри сама - как мужчине без тени? Это ж позор. Это ж, прости, дорогая, как без штанов… У мужчины должна быть тень, хоть плохонькая… Помочь им надо, девочка.
- Да, делайте вы, что хотите. Мне уже все равно, - сражаться дальше у меня уже не было сил.
Дядя Гиви успокаивающе кивнул друзьям и подошел к стоявшей неподалеку паромщице - толстой молодой блондинке в камуфляжном костюме.
- Послушайте, уважаемая. Не откажите в любезности. На том берегу задержались две наши .. э-э-э … два наших друга. Не могли бы вы их сюда переправить следующим рейсом. Правда, у них с собой денег нет, так я оплачу. По двойному тарифу. Вот, держите, уважаемая, - и он протянул женщине полтинник. Та быстро сунула бумажку в карман и уточнила.
- Какие они, ваши приятели?
- Они… Они выглядят несколько странно, такие серые… Они, понимаете, уважаемая, после болезни. В себя еще не пришли… Им трудно стоять…
- А-а! Ясное дело - с перепою. Ладно, не горюй, джигит, доставим.
Пока паром загружался, пока шел, не спеша, в одну сторону, пока на другом берегу шла выгрузка-погрузка, пока все пережидали проходивший мимо белоснежный трехпалубный теплоход с легкой музыкой на борту, пока паром возвращался, пока опять съезжали с палубы машины и сходили вниз пассажиры с сумками, корзинами и детьми - все это время Туми и Кёниг напряженно всматривались в надежде увидеть свои «родные», но заблудшие тени. Безрезультатно…
Паромщица подошла к нам, протягивая обратно пятидесятирублевку.
- Не было, милые, не было ваших приятелей. Я даже покричала на всякий случай - может куда в кусты забрели по надобности. Зазря прождали только. Видать, уехали ваши друзья - долечиваться. А денежку-то возьмите.
- Ах, нет, уважаемая, оставьте за хлопоты, - дядя Гиви сочувственно посмотрел на метровиков, а те обескуражено и растеряно уставились друг на друга.
- Как же, дружище? Что же нам теперь одним придется? - обращаясь к другу, промямлил Туми.
Я ответила за Кёнига.
- Не одним, а самим. А как, интересно, другие живут без таких замечательных теней? И ничего, справляются. Ты лучше подумай, Туми, куда нам теперь? Где же, наконец, ваше разрешительное агентство? А то вон еще один автобус подошел… До вокзала…
Туми грустно вздохнул, потом… еще раз вздохнул, поправил сломанные очки, натянул кепку на лоб и попытался прислушаться к своему внутреннему голосу. Мы замерли вокруг него с напряженным вниманием, словно в ожидании приговора. И только Верка с легкомысленным не по возрасту лаем носилась наперегонки с каким-то черным лохматым щенком.
- Ничего не понимаю… Странно… Надо возвращаться… Да, именно, возвращаться. В Москву.
- Ты уверен? Может быть нам все-таки налево? - со слабой надеждой переспросил Кёниг.
… С одной стороны, я была рада, что мы, наконец, сможем вернуться домой, в Москву, а с другой… В этот момент Верка, бросив своего юного приятеля, вернулась к нам и начала вдруг подозрительно обнюхивать ноги Туми, а затем и Кёнига.
- Верлена, не крутись, мешаешь, - официально обратилась я к своей собаке, но тут же осеклась. Я тоже посмотрела на ноги метровиков. И увидела, как из-под их ботинок на асфальт выползают темно-серые неправильной формы четырехугольники, постепенно увеличиваясь в размере и приобретая более округлые очертания.
- Они вернулись, - выдохнул Кёниг.
- Это не они, это другие. Это новые, - сам себе не веря, почти прошептал Туми.
Дядя Гиви расплылся в улыбке.
- Ну, вот, геноцвали, а вы беспокоились…
- Да-а, сейчас опять начнется. Новые… Это значит - со свежими силами. Не пуганные. Эй, вы там! Ну, кто из вас первый? - я поковыряла носком ближайшую ко мне тень Кёнига. Но она даже не огрызнулась. Затаилась, наверное. Я с силой топнула по ней и вызывающе сказала «Эй, дурак!» Но опять без ответа.
- Я же сказал - они другие. Они обычные, как у всех. Просто тени и все…
- Как обычные? - я почему-то разочарованно и обиженно посмотрела на метровиков. - Совсем обычные? Как у меня? Как у всех?
Наш знакомый мотоциклист в танковом шлеме обязательно сказал бы в этот момент: «У женщин всегда так, не поймешь, что им нужно. И так - не эдак, и эдак - не так!».
Только дело было вовсе не в женских капризах или загадках женской души. Просто обычные тени означали для меня, что все вокруг вдруг стало совсем обыкновенным и что от сказки ничего не осталось. Вот стоят рядом два невысоких странноватых, но вполне обычных мужичка, а вовсе не метровики с их грустной мечтой о Большой Воде. Вот, утешая, гладит меня по голове не волшебный богатырь, поразивший одним ударом сразу пятерых, а самый обычный грузин дядя Гиви. И к моим ногам жмется абсолютно рядовая эрдель-терьериха Верка, в которой, кажется, ничего не осталось от сказочно-отважной собаки, ради друзей готовой пожертвовать собственной жизнью. Вот дожидается нас самый обычный автобус с самыми обычными пассажирами, и он спокойно, без сказочных приключений, довезет нас до обычного вокзала…
Рассказ двадцатый
… К зданию вокзала мы подходили молча. И отправления электрички ожидали молча. И до самой Москвы ехали без единого слова. Метровики всю дорогу сидели тоскливо глядя в окно и не глядя друг на друга. Дядя Гиви дремал, а может и притворялся, потому как - что уж тут говорить… Одна Верка совершенно искренне дрыхла, растянувшись в проходе, и случайные пассажиры тактично и опасливо через нее перешагивали…
О чем думали остальные - не знаю. У меня же внутри было скучно и серо. Как же так? Вот в настоящих-то сказках герой всегда что-нибудь получает в награду. Ну, там царевну, например, или молодильное яблоко, или полцарства, или, на худой конец, ум-разум. Ну, или не в сказках, а вообще… Всегда же есть какой-нибудь итог, какой-то результат или основная мысль. А мы столько времени что-то делали, куда-то шли, и столько всего было, и вот, вернулись к началу. Мы же так все старались. И я даже почти перестала бояться.
Папа любит повторять, что отрицательный результат - это тоже результат. Ерунда все это, вранье. Зачем мне этот отрицательный результат, если метровики опять вернуться в промозглые и пыльные тоннели, если ничего не изменилось. Да, конечно, они избавились от своих противных теней. Но разве это стоило всех наших усилий? И я уверена, что не пойдет и полгода, как эти новые … тоже …
Значит, права была Оксанка, которая все книжки, что я ей приносила почитать, возвращала всегда с одним и тем же текстом: «Так не бывает. Врут они все»...
… Словно стремясь наверстать упущенное время, солнце как-то уж очень решительно заторопилось к горизонту, окрасив в розовое и стволы берез и белые стены панельных домов по обе стороны от дороги. Небо загустело, у малинового горизонта столпились облака, готовые к ночному параду. Через духоту вагона прохладной змейкой проскользнул вечерний ветерок и снова, через открытое окно, выскочил на волю. Под последние лучи солнца электричка облегченно затормозила у перрона Ленинградского вокзала...
… На «Комсомольской» дядя Гиви с нами расстался - ему надо было на кольцевую линию. На прощанье он только печально развел руками, вздохнул и как-то не слишком уверенно спросил: «А может еще раз попробовать? А, геноцвали?..»
Я решила все-таки проводить друзей до «Красных ворот», а уж потом ехать домой. И опять мы молчали. Я и Туми уселись под «Правилами пользования Московским метрополитеном», Верка прижалась к моим ногам, а Кёниг встал перед нами и по обычной своей привычке стал читать все, что написано.
- Ой, кто-то нахулиганил. Смотри, брат.
Мы автоматически, без каких либо мыслей, развернулись и посмотрели вверх, чтобы понять, что же там такого понаписали... Ничего особенного. Обычное дело. Просто в разделе, где сказано, чего нельзя делать в метро, поверх слова «Запрещается» было выведено толстым красным фломастером или даже краской «РАЗРЕШАЕТСЯ». Глупо и не остроумно. Я отвернулась обратно, а Туми так и застыл со свернутой шеей. Потом все-таки повернул голову и уставился на Кёнига.
- Дружище, ты видел? Нет, ты видел? Ведь там написано «Разрешается», да? Вар-ва-ра, а?
- Ну и что… Это у нас так шутят. Еще очень любят измываться над надписью «Не прислоняться», что на дверях, - я устала до ужаса, и тратить свои эмоции на такие пустые штучки не было ни сил, ни желания. Но метровики меня не слушали. Они смотрели друг на друга круглыми от изумления и восторга глазами.
- Дружище, ведь разрешается. Ты понимаешь, разрешается… Нам разрешается!..
- Да, не вам. Это … - попробовала встрять я, но меня не слышали. Туми вскочил с места, подпрыгнул, пропыхтел «паровозиком» до конца вагона, в той же манере вернулся к нам, еще раз подпрыгнул, обнял Кёнига и заплакал, уткнувшись носом ему в плечо. Кёниг гладил Туми по волосам, но и у него самого по щекам катились слезы. Глядя на них, начала реветь и я. Все напряжение этого странного дня, все страхи и разочарования, усталость и бессилие выходили из меня с этим плачем.
Разрешается… Я поняла. Им, наконец, разрешается… РАЗРЕШЕНИЕ получено. Да, вот так странно. Но ведь никто и знал, каким оно должно быть… И они теперь могут переселяться из этих душных, унизительных тоннелей. Впереди - Большая вода и свобода.
Мы незаметно проехали нашу остановку. Потом и «Чистые пруды» и «Лубянку»… И вообще спохватились только на «Кропоткинской».
На станции как всегда было немноголюдно. Приглушенный свет от колонн по-прежнему скрывал в себе тайну. Мне послышался плеск воды из тоннеля, но оттуда тормозя выполз очередной поезд…
- Приезжай к нам, Вар-ва-ра. Мы тебя ждать будем. Очень. И Верлену. И, знаешь, спасибо тебе. Ты… ты…нам … ты … кх-х …, - Туми попытался сделать вид, что закашлялся, но на самом деле он просто старался сдержать слезы.
Кёниг тоже не на шутку разволновался:
- Приезжай! Я к твоему приезду… я … я белую лилию выращу… Нет, лучше лотос… Только приезжай!
Я молча кивнула им в ответ. В который раз за этот странный день я плакала, и не могла говорить от слез. А Туми и Кёниг, вздохнув одновременно, повернулись, взялись за руки и пошли вдоль перронов, между двумя рядами мраморных колонн, украшенных коронами светильников.
Я смотрела им вслед. Вот они и уходят, мои милые друзья. Жалко, что всегда приходится расставаться. Но от этого расставанья была и грустно, и радостно одновременно. Мама любит повторять: «Впереди у тебя вся жизнь». Вот и у метровиков впереди вся жизнь. Настоящая… Да не у метровиков уже... У береговиков. К этому слову еще надо привыкнуть. Вот приеду к ним в гости и привыкну… Ой, мамочки, но куда же приеду? Они же не сказали адрес…
К О Н Е Ц
Варвара и Ко
© Copyright: Катерина Чеслав, 2015
Свидетельство о публикации №215111101929
Свидетельство о публикации №215111101929
Рецензии