Ремень

РЕМЕНЬ

 Тащить пропитанную земляной жижей шинель с раненым становилось всё труднее. Да ещё темень, хоть глаз коли. «Куда ползём? Где свои, где немцы?» – думал Иван.
– Слышь, лейтенант, ты как там? – обратился он к раненому.
– Живой, покамест, – глухо отозвался тот.
–Это хорошо, что живой. Держись. Скоро до своих доберёмся.
– Где они, свои? Ты же сам не знаешь, куда тащишь.
– Небось, Господь поможет, – приободрил Иван.
Раненый ничего не ответил.

Всего несколько часов назад рядовой Иван Седельников стоял навытяжку в блиндаже перед этим самым лейтенантом. Его недавно прислали к ним в роту замполитом.
– Ты в Бога веришь? – спрашивал он строго.
Солдат молчал.
–А ну, сымай ремень! – потребовал лейтенант.
Иван не двигался. Бросил быстрый взгляд на командира. Тот отвёл глаза в сторону.
Замполит подошёл вплотную к солдату и дёрнул его за ремень.
– Сымай, кому говорю!
 Иван расстегнул ремень. Тот выхватил его из рук, подошёл к коптящей керосиновой лампе, развернул и начал читать:
– «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небесного водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси, и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него».
 Остановился, пристально посмотрел на Ивана и тихо, врастяжку произнёс:
–Так вот кто у тебя заступник и защитник?! Ополоумел совсем? – закричал замполит. – Ты, боец Красной армии, веришь в поповские сказки?! – всё больше распалялся он. – Я тебя под трибунал, в штрафбат! Ты у меня узнаешь, почём фунт лиха!
– Погоди, лейтенант, – обратился к нему командир. – Чего сразу штрафбат? Тут разобраться надо. Рядовой Седельников, вернитесь на позицию.
Замполит с остервенением швырнул ремень на землю. Солдат поднял его и вышел.
– Да ты что, командир, предателей у себя в роте разводишь?! Сегодня он в Бога верует, а завтра предаст товарищей своих или перейдёт на сторону врага! – продолжал нападать лейтенант.

– Пить… – попросил раненый.
– Нельзя тебе пить, кишки навыворот. Сейчас лицо умою. Во фляжке воды чуток осталось, – ответил Иван.
 Он повернулся на бок, перекинул фляжку на живот. Отпил глоток. Остаток воды вылил в грязную ладонь и обтёр лицо раненого.
– Иван, – позвал тот. – Тебя же Иваном зовут?
– Как крестили, так и зовут.
– А меня Николай. Николай Скворцов.
– Будем знакомы, Николай, – ответил солдат. – Кажись, светает. Теперь легче будет двигаться.

Командир потушил папиросу жёлтыми от табака пальцами и сказал:
– Никого я здесь не развожу. Ты давай, не обобщай. Ну, написано у него что-то на ремне, невидаль какая. Я с ним второй год на фронте. Не был он замечен ни в трусости, ни в предательстве.
– Товарищ командир, я вынужден буду доложить начальству, – переходя на официальный тон, заявил лейтенант.
– Докладывай, коли делать нечего, – устало ответил тот.
Дверь в блиндаж резко распахнулась. Вбежал старшина:
– Немцы прорвали оборону! Танки!

Иван остановился передохнуть. Лёг на спину, ослабил немного ремень на руке.
 – Ты откуда родом? – спросил раненый замполит.
– Из-под Смоленска. Деревня Ясенная.
– А я в Туле всю жизнь прожил.
– Прожил… чего ты там ещё прожил? Тебе годков-то всего ничего. Твоя жизнь, Коля, длинная. Ты женат?
– Нет. Не успел, – ответил лейтенант.
– Женишься, жинка тебе деток нарожает, – продолжал солдат.
– А у тебя семья есть?
– Как не быть? Жена, трое ребятишек. Все мальцы. А после войны, может, и дочку родим, – с улыбкой сказал Иван.

 Танковый снаряд попал в блиндаж. Иван еще не успел отойти далеко, и его накрыла тяжёлая, густая темнота. Когда очнулся, в ушах стояла звенящая тишина. Он сбросил с себя комья земли, попытался встать, но от резкой боли в затылке присел в окопе. Где-то совсем рядом раздался стон. Иван лёг на живот и пополз на голос.
– Кто здесь? – позвал он в темноту.
– Я, замполит. Меня бревном придавило. А командира убило.
– Так это ты, лейтенант?.. Темно, ничего не вижу. Ты давай, говори что-нибудь, а я попробую бревно с тебя скинуть, – сказал солдат.
– А чего говорить?
– Песню пой.
Он запел «Катюшу» и тут же осёкся:
– Нет, не могу… сил нет.
Иван уже нащупал край бревна, подлез под него одним плечом и стал потихоньку приподнимать. Отодвинул чуть и положил на край воронки. Из-под него так же осторожно подтянул к себе лейтенанта.
– Встать можешь? – спросил Иван.
– Не знаю. Попробую. – Замполит попытался опереться на локти, но закричал и рухнул на спину.
Солдат наклонился над ним, чиркнул спичкой. Гимнастёрка на животе вся пропитана кровью.
– Нет, брат, тебя не только бревном придавило. Ранен ты, и серьезно.
Он расстелил шинель, положил на неё лейтенанта. Снял с себя нижнюю рубашку и, как смог, обвязал живот раненому. Потом прикрепил один конец ремня к шинели, а другой затянул на своей руке.
– Помру я, да? – с дрожью в голосе спросил замполит.
– Все когда-нибудь помрём, – ответил Иван.

 Он тащил его несколько часов, с небольшими передышками. Светало. Уже были видны очертания леса. И, если Иван рассчитал правильно, за этим лесочком должна быть деревня.
– Погоди, Иван... Что-то совсем плохо мне, – позвал Николай. – Наверное, пришёл мой час.
Он замолчал. Дыхание его было хриплое и прерывистое.
– Исповедаться хочу. Не удивляйся, меня бабушка часто в церковь водила, когда я ещё маленьким был. Нравилось мне там. Пели красиво. Свечи горят, на иконах отблески, как солнечные зайчики. Батюшка у нас был добрый. Детей любил. В большие праздники конфетами угощал… Расстреляли его потом. Со всей семьёй расстреляли. – Николай вздохнул. – Но больше всего я любил, когда после службы просфору давали. Одну съедал сразу, а другую бабушка дома резала на несколько кусочков и каждое утро натощак давала… Только недолго это всё продолжалось. В тридцатых годах храм закрыли, колокольню разрушили, ограду по дворам растащили. В школу пошёл, а там каждый урок твердят: Бога нет, Бога нет... Разбирали на общем собрании, если узнавали, кто крестик на шее носит. Ну, и я не отставал. Тоже стал на собраниях выступать. Бабушка к тому времени померла, усовестить некому было. Отец партийный. А мамка у меня тихая была, никогда никому не перечила. Вот так мы и жили, без Бога… – Он снова затих.
– Ты, Коля, молчи, не трать силы, – попросил Иван.
– Погоди. Не останавливай, мне надо успеть, – торопливо продолжил Николай. – Донесли на тебя, что перед боем и после молишься. И про ремень с молитвой тоже. Вот я и решил выслужиться. Думал, разоблачу – может, в штаб возьмут, видя моё усердие.
– Я понял, Коля, всё понял, – перебил его солдат. – Не надо об этом. Было и прошло. Чего говорить?
– Нет. Ты меня прости. От сердца прости! Страшно нераскаянным уходить... Грехов на мне много. Вот ты сказал, что молодой я ещё. А знаешь, скольким людям я жизнь поломал? Да только всё с рук сходило… думал, что так легко по жизни и пробегу. А когда остатки совести душу будоражили, я оправдывал себя: мол, пользу стране приношу, врагов изобличаю. Не понимал, не чувствовал, как близко смерть ходит... Эх, друг, вернуть бы всё назад, другую бы жизнь выбрал! – отчаянно прохрипел замполит. – Силы на исходе… принимай, Иван, мою исповедь и прощай!
– Бог простит, и я прощаю...

…Иван сидел в зале ожидания вокзала. Рядом с ним девочка лет пяти ела мороженое, беззаботно болтая ногами. Мимо проходили люди с чемоданами, тюками. Суета, гомон. Время от времени объявляли о прибытии и отправлении поездов.
– Папка, я, когда вырасту, буду каждый день мороженое покупать!
Он улыбнулся. Достал из кармана телеграмму и ещё раз прочитал:
« Проездом. 20 мая. Встречай. Отец Николай».