Спасите наши души

Спасите наши души.



















1.
Над городом полыхал закат. Как будто кто-то на небесах разлил банку киновари, и красноватые, багровые, алые потеки расползлись по облакам, подсвеченным с краю желтым, оранжевым огнем солнца. А само светило почти скрылось в низких, нависших далеко, у горизонта, темно-синих тучах, посылая сквозь сиренево-фиолетовую завесу огненные лучи. Свет резко очерчивал тучи, делая их еще более уродливыми, расплывчатыми наростами на бледном розовато-голубом небе.
Закат окрасил город в цвет старой меди. Свежая, чуть тронутая пылью и смогом листва парковых берез, казалась отлитой из бронзы. Тяжелой, неподвижной бронзы. Духота стояла даже в парке, возле фонтана в виде трех резвящихся коней, из раскрытых ртов которых лилась теплая, чуть подсоленная хлором вода. И ни единого дуновения ветерка.
Бронзовые лучи солнца медленно ползли вверх по красным кирпичным стенам старых домов, по шероховатому, разогретому за день, бетону типовых хрущевок, и вслед за ними тянулись длинные широкие сине-фиолетовые тени.  Солнце раскалывалось на куски, отражаясь в разбитом кем-то или чем-то окне, наспех залепленной полосами бумаги. Асфальт пропыленных улиц, накаленный до потеков черного вязкого гудрона,  еще принимал на себя тепло, а на обочине, на тротуарах, под нависшими над дорогой высоченными елями и тополями было уже прохладно, и зябко идти без накидки на голых плечах. Там, впереди, уже сливались сумерки в сплошную мглистую массу вечернего тумана, почти осязаемого и душного. Прохлада и духота бродили вместе в тот вечер последней декады мая. Вечер, когда еще не закончился день, но и не началась ночь. Май, уже не весна, но еще не лето.
А лето, безоблачное лето 1991 года, обещало быть жарким. И весь огромный, простирающийся до горизонта, город доверчиво, как ребенок, тянулся к солнцу, расправив свои крылья. В тесном, спертом, душном воздухе город словно ожил. Вечный, старый, как замшелые холмы, на которых, по преданию, он стоит, город воспринимался как сон, как  колдовское наваждение, душный мираж. Легкий, невесомый, утопающий в зелени, и громадный, неохватный взглядом даже со своей высочайшей точки, одетый в бетон и металл, окрашенный уходящим солнцем в неверный багровый цвет, город был прекрасен и отвратителен одновременно. Что-то гнилое сквозило в древних стенах, словно с затаенной насмешкой взиравших на жизнь внизу,   у своего подножия. В зыбком свете сумеречной грани между луной и солнцем, город на миг превратился в призрака, смеющегося вечной застывшей усмешкой. Знание, понимание, забвение таились в провалах старых окон, в темных тупиках подворотен, перекрытых решетками, в отверстиях канализационных люков и пробоинах асфальта в спальных районах. Старый город, живой и мыслящий организм, вечное существо, закованное в камень. Он помнил каждый крик младенца и каждый вздох умирающего, звучавший в его стенах. Полусгнивший город, похожий на болото со стоячей, зацветшей водой, болото, где трясина скрывается под приветливым ковром зеленой травы, еле прикрывающей холодную протухшую воду.
 Красочные плакаты на каждой улице как раз и были зеленой травой над топью. Город, в котором не было движения, ничего не менялось, медленно душил своих обитателей, как удав, которому некуда торопиться- жертва все равно никуда не уйдет. Таким удавом был город – сердце огромной, застывшей во времени, страны, разочаровавшийся в своем прошлом, столь старательно поруганном и развенчанном мнимыми вестниками мнимой свободы, страны, потерявшей надежду и на будущее, катастрофически быстро гниющей и распадающейся, как расползается по лоскуткам много лет честно служившее пальто, когда слабеет мороз и отпадает необходимость в тепле. Гнила страна, гнил город, олицетворявший ее, и гнили людские души, как тепличные растения, вдруг вырванные из-под многолетней опеки государства и выброшенные на снег реального мира, где каждый сам за себя.
Город чувствовал гнетущее напряжение внутри себя и приспосабливался к нему, сливаясь с выгребными ямами человеческих душ. В конце концов, он был творением тех самых людей, которые неторопливо прогуливались сейчас в парке, ожидая прохлады и опасаясь надвигающейся грозы, людей, чьи машины ужасно медленно ползли по дороге и выплевывали бензин в лицо города. Люди были хозяевами города и его пленниками. Город был хищником, он же был и жертвой. И имя было ему – Москва.
Машины ехали в одном направлении – на запад, вдоль по Тверской, забитой людской толпой. Воздух наполняли раздраженные гудки клаксонов, лай собак, резкие окрики пешеходов, хриплое карканье потревоженных птиц, шелест падающих в пыль березовых листьев. Город – то же самое, что большая деревня, просто в нем легче спрятаться.
Никольский переулок, сразу за большой Тверской, был пуст. Или почти пуст, потому что в дальнем его конце маячили какие-то фигуры. А здесь, под раскидистым тополем, свесившимся через заборы на дорогу, не было никого. Резкий контраст с забитой Тверской.
Ветер гонял по пустому переулку увядшую листву, и она ударялась об кожаные черные туфли высокого человека в темном вельветовом пиджаке и черной шелковой рубашке. Он медленно шел по Никольскому, прислушиваясь к городскому шуму на соседней улице. Ветер слегка шевелил слипшиеся засаленные длинные волосы, и из-под них можно было увидеть острые, как у волка, уши. Глаза у незнакомца были неподвижные, сплошь черные, без белков, как провалы пропастей. Казалось, что он смотрит прямо вперед и ничего не видит, но, наверно, он видел очень многое. Незнакомец шел, чуть прихрамывая на левую ногу, а за его спиной, прямо по пыльной земле, волочились полурасправленные черные крылья, и темные перья вбирали в себя грязь и обрывки листвы.
Незнакомец шел, и тучи наверху словно тянулись за ним. Ветер гнал их в его сторону, по прямой. С каждой минутой пыльный вихрь усиливался, над асфальтом уже летели бумажки, трамвайные билеты, окурки, клочь волос и одежды, и прочий человеческий мусор. Он сбивался в маленькие смерчи, а те сливались в один, и эпицентром ветра был неизвестный. Он шел вперед, быстрыми шагами поднимаясь на Воробьевы горы, не чувствуя усталости. Тополя начинали гнуться под напором ветра, сгибаясь в поклоне перед ним, ели скрипели и раскачивались, роняя пожелтевшие иглы, и тряслись и гудели провода электропередач, сеть которых была натянута сверху над городом. Из редких прохожих никто не обращал внимания на странный вид неизвестного, никто не тыкал пальцем в тяжелые крылья. Незнакомец был невидим для людей. Только бродячие собаки, сбившиеся в стаю на старом заброшенном базаре, и рыскавшие по вмиг опустевшей Тверской в поисках еды, поджимали хвосты и злобно скулили, когда он проходил мимо. Скулили, не осмеливаясь лаять. Они не могли его увидеть, они его чуяли и инстинктивно стремились убежать от неведомой им угрозы.  Собаки, безродные дворняги, знали откуда-то, что сегодняшняя вечерняя гроза, которая еще только должна была начаться, принесла с собой неизвестную силу, пришедшую из места, о котором боялись говорить, о котором даже думать боялись. Легче было отрицать само его существование, но тот, кто молча брел по пыльным московским переулкам, кто с быстротой молнии почти взлетел на площадку Воробьевых гор, резко отшатнувшись от стоявшей там заброшенной и превращенной в склад, но все еще церкви с ободранным, покрашенным желтой краской, крестом, он неопровержимо доказывал реальность ада, явившись оттуда. В этот час, в половину девятого вечера, когда ветер носился над городом, раскидывая мусор, и небо резко потемнело, и в пыль упали первые, большие, тяжелые капли дождя, и ливень стеной обрушился на старые стены, незнакомец стоял на высочайшей точке города, и молча наблюдал за разгулявшейся грозой, им сотворенной.  Его одежда была суха, даже бездушный ливень боялся причинить малейший вред своему повелителю. Москва перенеслась в ад, она сама стала им, и тысячи людей, приникнув к слепым, завешанным дождем окнам, вслушивались в каждый звук грозы и всматривались в неверную черно-багровую мглу. Они, загипнотизированные зомби, они ждали прихода своего господина, как избавления от проблем. И он услышал их, и пришел в город с последней весенней грозой 28 мая.
Люцифер смотрел на свой город, утонувший в бешеной грозе, скрестив на груди  бескровные бледные руки с когтями. На его плече, почти невидимый в темноте, сидел огромный ворон, чей единственный глаз тускло блестел сквозь завесу дождя. Верный слуга дьявола, ворон облетел загнивающий город, выискивая подходящих кукол-марионеток для новой игры света и тени, которая должна была вот-вот начаться. За спиной Люцифера свилась кольцами гигантская змея с металлической чешуей. Палач князя тьмы ждал знака, чтобы впиться в очередную жертву ядовитыми клыками. Дьявол смотрел на город сверху, сквозь сеть проводов и арматуры, и каждый, съежившийся в типовой восьмиметровой каморке, был виден ему, как в микроскоп. Он не видел людских лиц, ему не было дело до масок, покрывающих человеческие души. Души погрязших во тьме, забывших о Боге, о надежде, души живущих прошлым были его честной добычей. И ни один ангел не осмеливался залететь в город тьмы, и встать поперек воли черного князя. Над всей летящей в пропасть страной простерлась тень от черных крыл. Огромно было государство, и все оно целиком должно было рухнуть в небытие. Вихрь закрутил темные тучи над Кремлем, над змеиной узкой лентой Москвы-реки и другой, потаенной, проклятой, забытой и закованной в трубы – Неглинки, над взорванным когда-то храмом, где теперь плескался крытый бассейн, и тучи сложились в огромное бесформенное копье без конца и без начала, и наконечник копья упирался прямо в кремлевские покои мнимой пешки, называвшейся руководителем партии и главой государства. Ныне, когда Москву посетил ее истинный владыка, пешки больше не требовались.
Тучи сгустились над гибнущим городом, и занесенное копье держалось лишь на тонком волоске еще уцелевшей в малой горстке сердец веры. Люцифер знал, что ждать осталось недолго. Как только люди окончательно утонут в разочаровании, и потеряют дорогу в будущее, нить будет перерезана. И город, ставший призраком тьмы, будет принадлежать только ему. И предвкушение обильной жертвы заставляло бескровные губы дьявола кривиться в уродливой гримасе, лишь отдаленно напоминавшей улыбку.
2.
Самым скверным было осознание каждым неотвратимости краха. Союз доживал последние дни. Еще транслировал телевизор прямые трансляции со съездов, еще у памятника Ленину на Садовой принимали в октябрята, и пионеры строем шли по Арбату. Еще не раз в зале заседаний нервно потел и возился в кожаном кресле Горбачев, представляя, какой  яростный гул поднимется через секунду, когда он выйдет на трибуну и скажет пару слов о новой реформе. С каждым разом ему становилось все страшнее. У подножия Большого кремлевского дворца плескалось безбрежное людское море, и рев его волн быстро переходил в шторм. Противники реформ, старые коммунисты, были похожи на рвущихся с цепей сторожевых собак, обученных только нападать с пеной у рта. Любое заявление генсека было лишним ударом палки по их спинам, но, вместо того, чтобы успокоиться, они зверели еще больше. Горбачев чувствовал, что власть уплывает из  его рук, понимал, что запустил обратный отсчет в жизни страны, но упрямо шел вперед и тащил людей за собой в пропасть, слепо веря, что на дне этой пропасти будет свет.
СССР походил на большого, обтрепанного, старого матерого волка, внутри которого развился паразит. Внутри некогда большого и могучего тела жил огромный двадцатиметровый бычий цепень, медленно высасывавший все соки из хозяина. Волк, когда-то остервенело бросавшийся на врагов, движимый идеей мировой революции, еще волчонок. Волк, схлестнувшийся с таким же зверем, равным ему в силе и свирепости, победивший, но слишком долго зализывавший раны. Волк, расслабившийся и разжиревший, не заметивший своего попадания в клетку застойного болота и мнимого спокойствия. Цепень рос внутри его с самого начала, чем дальше, тем быстрее. Теперь у волка хватало сил только на то, чтобы лежать на полу клетки «железного занавеса» и мрачно оглядывать истошно лающих шавок, радостно издевающихся над умирающим зверем. Он казался еще им сильным, и они не осмеливались нападать открыто, только плели интриги за спиной. Именно они запустили в волчье тело яйцо цепня. Цепень сомнения, неуверенности, несогласия с общей линией партии, декадентства, диссидентства, рос, разрывая волка изнутри. Теперь он вошел в полную силу, уродливый нарост  лживой демократии на теле тлеющего, выродившегося тоталитаризма. Предыдущие правители душили цепня, не давая ему развиваться. Последний генсек и первый президент дал цепню демократии полную свободу, рассчитывая скрестить противоположности. Химера, родившаяся от таких родителей, именовалась социалистическим правовым государством. Этот ребенок, едва рожденный, уже умирал и гнил заживо. Колосс на глиняных ногах прогнил насквозь. Достаточно было дуновения ветра, чтобы обрушить его.
Ветер поднимался в недрах огромной страны. Почуявшие свободу республики не желали подчиняться одряхлевшему центру, не хотели гоняться за тенью «светлого будущего». Каждый верил, что именно он найдет лучший путь в непроглядном тумане настоящего. На деле, все топтались на одном месте. И до сих пор топчутся.
Ветер приходил и с западных границ. Оттуда протягивались «руки помощи», и каждая сжимала в пальцах мизерикорд. Средневековый «кинжал милосердия» добивал раненого противника быстрым и точным ударом в сердце. У тех, кто добивал Союз, очевидно, был сбит прицел. Слишком долго били.
Те, кто жил внутри клетки, в которую превратилась страна, засыпали и просыпались в атмосфере всеобщей гнетущей тревоги. Неизвестность носилась в воздухе, и от нее веяло опасностью. Никто не знал, как это произойдет, но каждый чувствовал – конец близок. А за грань никто заглянуть не осмеливался.
Люцифер избрал своей обителью разрушенную церквушку на Воробьевых горах, скрытую в роще тополей и обломанных сильными ветрами берез. Он спокойно мог входить в оскверненную церковь, хоть и смотрел настороженно на гнилой, почерневший от времени, и пугающий облезшей позолотой крест. Теперь внутри церкви все было устроено согласно мрачным вкусам князя тьмы. Алтарь был застлан багровой парчой и превращен в стол. На месте царских врат полыхал очаг, и у громадного камина свернулась змея, поблескивая в полумраке большими неподвижными глазами. Выщербленный дощатый пол превратился в потрескавшиеся же каменные плиты, и шаги дьявола гулко отдавались в тишине разоренной обители. Единственное, что осталось от прежних времен – точеный деревянный крест, когда-то сорванный и закинутый в угол, теперь вернулся на прежнее место – над дверью, но был перевернут вверх ногами. Слабый свет исходил от двух свечей, горевших под крестом.
У дьявола не было свиты, он всегда был один. Вряд ли его трогало одиночество, скорее, ему было все равно. Его домашним любимцем была змея, он мог часами теребить ей чешую под горлом острым маленьким ножом, а рептилия колыхалась всем телом от страха и удовольствия.  Он пока ждал, невидимым скитаясь средь толпы людей и вглядываясь в их лица ничего не выражающими глазами. И тот, кто чувствовал на себе этот тяжелый, как гранит, взгляд, замирал в необъяснимом испуге посреди разговора, застывал на месте, не окончив шага. Люди чувствовали, люди боялись, но не могли объяснить. Не могли понять, что каждый их вздох запрограммирован, что падение их страны – лишь игра, придуманная дьяволом от скуки долгого сидения в преисподней. Люцифер гипнотизировал людей, он подбрасывал теоретикам идеи и наблюдал, как они пытаются их реализовать. Дьявол стоял на развалинах горящего рейхстага и смотрел, как людские пешки ползут по обрушенным стенам, чтобы водрузить на вершине пробитое и прожженное красное знамя. Та империя рухнула в войне, этой суждено было развалиться на ровном месте.  Тоталитаризм обречен на поражение, для Союза после 1945 года просто была дана отсрочка.  Теперь время кончилось.
В распахнутое окно без стекла бесшумно влетел ворон и мягко опустился на плечо князя тьмы. Люцифер склонил голову набок, прислушиваясь к тихому шепоту слуги. Затем он встал со своего гнилого и ободранного трона.
-Жертвы выбраны. – проговорил дьявол низким, срывающимся на хрип, голосом.- Игра началась.
Он взмахнул крыльями и с шумом вылетел в окно. Редким прохожим, бегущим по залитым дождем дорогам, показалось, что в тучах над ними мелькнула расплывчатая тень, чернее самой ночи, и на секунду с неба повеяло не свежестью майской ночи, а ледяным могильным холодом.
Часы на Спасской башне Кремля остановились ровно в полночь.   
3.
Девушка быстрыми семенящими шагами почти бежит по улице, никого не видя. Она идет по прямой, по мощеной дороге, точно по плитам. Одета в бледно-розовое платье до колен, поверх которого на плечи наброшена чуть короткая по рукавам куртка под кожу, темно-коричневого цвета. Торопится, сжимает в левой руке сумку, бежит на красный свет светофора, замирает на секунду перед носом раздраженно сигналящей «Волги», летит через дорогу, спотыкается о бордюр, выпрямляется. Оглядывает прохожих резким пронзительным злобным взглядом, убеждается, что никому нет до нее дела, раздраженно поправляет сбившуюся набок куртку и уже медленнее идет дальше. Задумывается о чем-то и снова начинает бежать, сама не зная куда.
 Девушку зовут Саша. Ей девятнадцатый год, она учится на первом курсе Московского университета. Сегодня у нее начинается сессия. Она учила всю предыдущую ночь и все равно, проснувшись утром, обнаружила, что ничего не помнит. Училась целый год и жутко боится, что ее отчислят, хотя имеет сплошь пятерки.
Саша то и дело останавливается и поправляет рукой сползающие на лоб волосы. Она шатенка с чуть бледной кожей и продолговатыми карими глазами. Все в ней еще нескладно, вчерашняя девочка никак не может привыкнуть к новому статусу студентки. 
Ей постоянно кажется, что все на нее смотрят и смеются над ее резкими угловатыми движениями, дерганой тяжелой походкой, хрипловатым голосом. Она отвечает на любое слово угрюмым недоверчивым взглядом, потом оттаивает и превращается в хохотушку, и так же резко обрывает смех и вновь замыкается в себе, услышав чье-нибудь замечание. Даже одногруппников.
Она до сих пор не может выучить имена своих одногруппников, некоторых плохо знает в лицо. Вечно сидит за книжками и не может вырваться даже в магазин, из-за чего похожа на бесплотную тень. У кассы не знает, куда себя деть, долго возится с кошельком, нервничает и смущается еще больше. И чем сильнее ее застенчивость, тем резче она реагирует на окружающих. Ей кажется, что она наглая и дерзкая, но в действительности, это мышонок, который шарахается от каждой тени. За это она терпеть не может себя и ищет утешения в учебе. Здесь и только здесь она чувствует себя в своей тарелке.
Черт, сегодня же сессия! Саша стремглав подлетела к высоченному главному корпусу университета на Воробьевых горах и , задыхаясь, вбежала в дверь. Тут ей пришло в голову взглянуть на часы  в холле. Половина восьмого утра. Еще полчаса до конца света. Она облегченно выдохнула, отерла рукой градом капавший пот со лба и села на скамейку у двери в аудиторию, в тень, под окно, на самый сквозняк. Скоро ей стало холодно, по вспотевшей спине ползли мурашки, но уходить было лень, уж больно удобно она сидела, да и книга раскрылась сама собой на нужной странице.
-Место свободно? – она вздрогнула и раздраженно вскинула вверх голову.
-Что? – спросила она недовольным тоном. Парень, нетерпеливо нависший над ней, резко ответил, не дав ей договорить.
-Место свободно, я спрашиваю?- Она молча подвинулась, он уселся рядом, вытянув на весь проход длинные ноги в форменных, еще школьных, брюках. Раскрыл книгу и углубился в чтение. Быстро с шумом пролистывал страницы и натружено дышал прямо ей в ухо. Она почувствовала, что краснеет, когда ее щеку обжигает чужое дыхание. Это ее взбесило.
-Слушай,- он неохотно поднял голову.- По правилам, кто первый пришел, тот первым отвечает. Я первая, значит не обгоняй меня.
-Еще условия ставишь? – отозвался он.- А если не подчинюсь? Мне некогда тут торчать, у меня поезд в одиннадцать.
-А мне какое дело? Я пришла, и я отвечаю.- Саша смерила парня злобным и ехидным взглядом.
-Слушай, ты на семинарах всех доставала, выскочка, так теперь еще и на экзамене места забиваешь. Совесть имей.- Серые глаза парня нахально смотрели на нее из-под жгучих черных волос. Он вообще был весь в черном, она еще подумала, как ему не жарко.
-Ты меня откуда знаешь? – она на секунду опешила.
-Представь себе, мы в одной группе учимся. Я сижу сзади тебя, через парту.
-Ни разу тебя не слышала – съязвила она, желая его уколоть.- Двойки пришел закрывать?
-Ты кроме себя никого не слышишь,- усмехнулся он.- Кто с тобой рядом –то хоть сидит, знаешь?
Саша смешалась. С ней за партой никто не сидел, только изредка подсаживались девочки из и группы. Этот, что, шпионил за ней?
-Какая тебе разница? Я тебя не знаю и знать не хочу. – Саша перешла в нападение.- Так что не лезь ко мне. Я пришла сюда сдать экзамен, а не спорить непонятно с кем.
-Интересно, кто первый начал? – с явным сарказмом заметил ее оппонент. Меня, между прочим, Макс зовут, если тебе интересно.
-Без разницы,- отрезала Саша.
Через минуту подошел преподаватель- высокий мужчина с хищными чертами лица. Он открыл ключом дверь. Саша рванулась следом за ним и вошла в аудиторию первой. За спиной она услышала раздраженное фырканье Макса, но притворилась, что не поняла его смысла.
Саша подошла к разложенным на столе билетам и вытянула наугад первый попавшийся. Ей попалась Конституция РСФСР 1937 года. Этот вопрос она знала и, не готовясь, тут же, у стола стала отвечать. Преподаватель слушал ее, отрешенно уставясь в окно.
-Достаточно.- Она испуганно смолкла.- Вы знаете всю мою лекцию по этой теме и несколько дополнительных статей. Я хочу услышать ваше отношение к Конституции 1937 года, ваше личное мнение, понимаете?
-Ну,- Саша смутилась,- я не знаю, уместно ли мое личное мнение в истории партии и государства.
-Какой партии? – усмехнулся преподаватель.- Сегодня я сдал свой членский билет. КПСС больше нет, поверьте мне. Государство протянет еще полгода, не больше. Вот мое мнение, видите, я свободно его говорю. Отвечайте мне.
Саша собралась с духом и выпалила.
-Извините, Аркадий Сергеевич, меня воспитали в духе коммунистических идей, и как бы скверно не было, я верю в путь моей страны, который она пройдет с честью в любом случае. Советский Союз выстоит всегда, потому что его жители намертво сплочены единой верой. Комсомол, членом которого я являюсь, дал мне право наравне со всеми строить наш общий мир, и я от этого права не откажусь. Простите, но ваши идеи – диссидентство и упадничество.
-Ага, и по 1937 году меня пора расстрелять? – криво усмехнулся преподаватель.- Сколько еще я увижу перед этим столом таких вот глупых фанатиков, как вы? Вы знаете теорию, но понятия не имеете о практике. Я ставлю вам четверку. Можете быть свободны.
-Но, но я учила весь год, и отвечала на семинарах на пятерки.- дрожащим от обиды голосом проговорила Саша.- Вы же знаете.
-Вы еще со мной спорите? – взорвался историк.- Уходите, проваливайте отсюда с вашими лживыми пятерками. Вы ничего не видите дальше своего учебника.
Саша, не глядя на учителя, сгребла книги в сумку и выскочила в коридор.
-Ну?
Она совсем забыла о Максе. Черт, ему-то что надо?
-Отстань! – взвизгнула она.- Иди туда, и я посмотрю, как ты ответишь.
Макс резко встал со скамейки и вошел в аудиторию, сильно толкнув Сашу плечом. Она дернулась в ответ, но он уже захлопнул дверь. Саша приникла к двери, предвкушая услышать, как Макса разнесет историк и влепит ему заслуженную двойку.
Парень не выходил из аудитории полчаса. Внутри у Саши перегорела вся утренняя злость, остался только неприятный осадок и жуткий стыд за собственное поведение. Ну, естественно, извиняться она не будет, кто он вообще такой?
У окна сгрудились еще человек десять студентов ее группы. Она стояла в стороне. Не общаясь с ними весь год, она не могла завести разговор сейчас.  Стеснялась и злилась на себя. Солнце, напарившее утром после ночной грозы, теперь скрылось за тучами. А духота осталась. Девушка нервно мяла в руках свою куртку.
Не успел Макс выйти из аудитории, она подскочила к нему и насмешливо спросила
-Ну как дела с двойкой? Он задавал тебе провокационные вопросы?
Макс язвительно усмехнулся ей в лицо.
-Успокойся, бывшая отличница. В моей зачетке пятерка, и она доказывает мое первенство над такой выскочкой, как ты. Черт, даже радости никакой нет, толку-то было с тобой соревноваться, ботаничка. А провокацией его вопросы не были, молодец историк. Наконец сообразил, что жизнь течет не в древних томах, а за окном. Пока, ненормальная!
Он прищелкнул языком и прошел мимо нее, на ходу натягивая на себя снятый ранее пиджак. Саша кипела от злости. Мало того, что он ее обставил и ответил лучше, так выставил перед всеми идиоткой и вывалял в грязи. Она слышала за спиной ехидное перешептывание одногруппниц. Конечно, приятно видеть как ее унижают. Она взрывалась от зависти к этому парню. Кто он такой? Она училась весь год, она лучшая ученица в группе. Она не позволит первой попавшейся швали так ее оскорблять.
Макс торжествующе улыбался, жалея, что она этого не видит. Приятно было обломать зарвавшуюся выскочку. Она ни разу его не слышала, вы поглядите! Он постоянно отвечал, на каждом семинаре, а эта ботаничка сидела, уткнувшись в свои книжки. Пусть получает по заслугам, сегодня его триумф.
4.
Саша резко хлопнула входной дверью так, что ее куртка на вешалке зашевелилась и рухнула на пол. Она встала на куртку и принялась топтать ее ногами. Она понимала, насколько глупо и тупо выглядит ее зависть, но не могла совладать с собой.
-Ненавижу! – раздраженно шипела она.- Я лучшая. Я должна быть первой. Какого черта он все испортил? Этот экзамен был моим и только моим. Никто не имел права мне мешать.
Ее душила полудетская, но от этого не менее яростная, злоба. Привыкшая быть первой в родной воронежской  школе, она не могла расстаться со сладким вкусом победы на губах. Она принялась ходить взад-вперед по комнате общаги, обхватив себя руками за плечи и отчаянно пытаясь успокоиться.
Дверь открылась и вошла Катя – соседка Саши по комнате.
-Черт! – прошипела она, едва войдя.- С утра была жара, а сейчас хлещет дождь. Промокла до нитки. –Наконец она заметила Сашино состояние. – Эй, что с тобой? На тебе лица нет.
-Так, - отрезала девушка.- Ничего особенного.
-Да ну? – саркастическим тоном спросила Катя.
-Ладно, сдаюсь. Я провалилась на экзамене.
-Двойка? – недоверчиво спросила Катя.
-Ты что? – возмутилась Саша.- Четверка.
Катя молча покрутила пальцем у виска.
-Освободи меня от демонстраций моей тупости,- устало попросила Саша- без тебя знаю. Но мне плохо, понимаешь, мне просто ужасно и я не знаю, почему. Парень из моей группы ответил лучше меня и еще так ехидно. Идиотизм!
-Боже,  как меня достали твои выпады! – протянула Катя- Сколько можно сходить с ума по учебе, я тебя спрашиваю?
-Ты-то откуда знаешь? – фыркнула Саша.- Тебе пятерки только снятся. Извини за сарказм.
-Да плевала я на твой сарказм.- отозвалась Катя.- Тебе не надоело быть такой ботаничкой?
Саша вскипела, но сдержалась.
-Отстань.- рявкнула она, рухнула на свою кровать и отвернулась к стенке. Катя раздраженно фыркнула и вышла, хлопнув дверью.
…..Макс приехал домой в начале первого. Типовая пятиэтажка на самой окраине казалась черной из-за потоков дождя, стекавших по каменным стенам. Высокая стройная береза, доходившая почти до четвертого этажа казалась красивой головкой, приставленной к уродливому туловищу. Камень стен осыпался и потрескался, в разломах вился плющ, зачахший и пожелтевший под майскими дождями, не успев как следует расцвести. Мусорные контейнеры вдоль подъезда стояли пустые, пакеты с мусором мокли под ливнем. Макс с отвращением посмотрел по сторонам: неужели нельзя убрать эту грязную клоаку? Сколько можно жить в дерьме? Сколько можно смотреть на облезшие, гнилые, деревянные заборы, сквозь которые продирается крапива и ни разу не попытаться что-то изменить? Самое противное, что он ничего не хотел менять. Проще было жить в яме, чем пытаться выбраться из нее. Несоответствие мечты и реальности доводило парня до исступления.
Макс сжался в комок, представляя, что сейчас будет дома, в тридцать седьмой квартире на втором этаже. Квартира была коммунальная, на четыре семьи, хотя там ютилось одиннадцать.
Он рванул на себя скрипящую деревянную дверь, обшитую облезшей черной кожей. Длинный полутемный коридор привычно обдал его запахом чьей-то подгоревшей на кухне картошки и застарелого дыма типовых папирос «Беломор». Большие белые упаковки  курева с синими полосами и белой надписью названия валялись по всем углам. Вот и сейчас он запнулся об мятую пачку и резко пнул ее ногой. Промахнулся, пачка вяло подпрыгнула сантиметров на десять, а потом упала в полушаге от него. Макс вяло дернул плечом.
На шум в коридоре из ближайшей комнаты высунулось распаренное лицо дебелой женщины лет пятидесяти, кудрявой от множества белых бигудей на голове. Белые бигуди на белесых волосах напоминали слизняков на капусте. Тем не менее, соседке надо было улыбнуться. Она его так жалела, выпила наверно тогда, на поминках отца, лишнего.
-Максим, где тебя носит? – ворчливо осведомилась соседка.- Анна с утра лежит, даже толком не просыпалась. Накормил бы ее.
-Вам какое дело? – неожиданно для себя самого огрызнулся Макс.- Не вы с ней живете. Извините,- торопливо буркнул он и боком вбежал в свою дверь.
Ему сразу пришлось кинуться к небольшому окну с треснутым стеклом и распахнуть его настежь так, что по подоконнику полилась холодная дождевая вода. Но терпеть тяжелую вонь стойкого алкогольного перегара было невозможно. Макс прислонился к окну и минут пять жадно старался вогнать в себя свежий воздух, борясь с подступившей тошнотой.
Комната выглядела как поле битвы: на полу, на старом паласе валялись грязные вещи, серо-белая вязаная кофта Анны, опрокинутая чашка с разлившимся по крашеному желтоватой краской полу, серо-желтые обои, отошедшие от стен внизу, у плинтусов, кресло, поверх которого был наброшен серый плед с катышками и вылезшей шерстью. На стене, над кроватью, висел допотопный совковый ковер с оленями на берегу реки. Макс отвел глаза. Какие, к черту, олени? В детстве для него было счастьем просто поглядеть на большую дворнягу, иногда прибегавшую в их двор.
Как ему надоело все это видеть! Каждый день. Каждый день он убегал из дома пораньше, часов в семь утра, бродил по городу до восьми, когда начинались пары, засиживался в университетской библиотеке допоздна, лишь бы не возвращаться в застойное гнилое болото под названием родной дом. Лишь бы не смотреть на вытянувшуюся на кровати, бесстыдно раскинув  голые ноги и расстегнув халат, худую женщину с блестящими от давнего сала  соломенными волосами. Она храпела на всю комнату, выпуская наружу тяжелое хриплое вонючее дыхание. Алкоголичка. Она называлась его матерью.
Он подошел к ее тахте и резко, без тени сочувствия, тряхнул ее, сильно сжав острое, торчащее как у птицы, плечо.
-Вставай, Анна! – громко прошипел он ей в ухо, брезгливо отворачиваясь от выпускавшего  перегар полуоткрытого рта. Изо рта свисала нить вязкой слюны, прямо на подушку, оставляя на ней мокрое пятно. Макса передернуло.
-Вставай! – Женщина громко всхрапнула и промычала что-то нечленораздельное. Потом снова уткнулась в подушку.
Он всегда называл ее по имени, сколько себя помнил. Никогда не мог выговорить само слово «мама». Кода он шел по улице и видел счастливых женщин, сюсюкавшихся с маленькими детьми и целующих их до бесконечности, он резко отводил глаза. Его никогда не ласкали и он терпеть этого не мог. Как всегда, неизвестного боишься больше, невольно предпочитая ласке пьяную ругань запойной мамаши.
Макс схватил ее тщедушное тело и сбросил с тахты, вместе с покрывалом землистого цвета. Анна села и недоумевающими глазами осмотрелась. Ее зрачки сфокусировались на сыне.
-Явился, наконец,- прохрипела она неожиданно низким голосом. Макс вздрогнул. Он не выносил  этот звук. Голос, полностью перешедший к нему. Есть чем гордиться!- Где ты шатался, щенок? Где мое пойло?
-Отвали от меня! – Макс длинно выругался, отпихивая мать от себя.- Нет у меня никакого пойла. Ты выхлестала всю водку, больше ничего нет. – Он  с размаху поставил перед ней  трехлитровую банку ледяного темно-болотного цвета огуречного рассола.
-Опохмелись! – Анна приникла к банке. Макс мрачно следил за ней. Она опять не будет есть. Сейчас напьется своего рассола и отрубится еще до вечера. Она привыкла к этому. Называет это «пьяной комой».  Может, ей так лучше, она не видит никакой реальности. Только водку.
Анна рухнула обратно на тахту и забылась милосердным сном без сновидений. Макс сел в кресло у раскрытого, сквозящего, окна, за которым шумел майский  дождь. Его часто охватывало тупое безразличие. Уже второй год он чувствовал, физически чувствовал, как его сердце покрывается толстой коркой. Он жил в дерьме и это его мало, в общем-то, волновало. Ему надоело видеть одно и то же изо дня в день, но он не делал никаких попыток вырваться из клетки. Его все устраивало. Он осознавал себя животным, свиньей в грязи. И равнодушно соглашался с этим, опускаясь еще ниже. Единственной отдушиной для него была учеба. Год назад, поступив на престижный юрфак МГУ, он был счастлив. Сейчас он понимал, что юрфак – такое же дерьмо, как и все остальное. Гнилое схоластическое образование, идеи и мысли, никак не задерживающиеся в голове, пустые лекции, оторванные от жизни. Макс не понимал и не хотел понимать. Почему на парах им говорят о самой лучшей стране в мире, о развитом социализме и всеобщем равенстве, а на деле все иначе? Он иногда завидовал Анне, она, похоже, нашла свой социализм. Если идеология, которую со второго класса школы вбивали им в головы – утопия, то, наверно, в сто раз ощутимей и реальней сказка, таящаяся на дне стакана водки. Раз – и все. И ты уже в своем, придуманном мире, который для тебя реальней, чем серые будни. Семьдесят лет страна жила в алкогольном угаре, в иллюзии. Теперь как отрезало. Сегодняшний вопрос историка о глупости идеологии показал Максу: он не один. Гнилое болото, кризис идеи чуют все. Но паразит идеологии настолько укоренился в сознании, что потребуется хирургическое вмешательство для избавления от него. Люди очнутся от «пьяной комы». И потребуют у руководства объяснений в многолетней лжи. А им ничего не ответят. Потому что нечего отвечать.
Как ужасно – понимать все и ничего не делать. Просто ждать и просто плыть по течению, не пытаясь ничего изменить. Вот для него, Макса, сейчас учеба важнее всего. Смысл жизни. А дальше?  Что он будет делать дальше, потом? И есть ли вообще это «потом»?
Он смутно, еще не оформившийся полудетской интуицией, чувствовал смятение, наполнявшее умы интеллигенции, к которой он принадлежал, учась на юриста, но не мог понять и четко обозначить причину этого смятения. И это его бесило. Глупо бояться, сам не зная, чего. Глупо жить, не зная, зачем.
5.
Саша шла по Тверской, в гуще толпы. Свистел ветер, и она постоянно натягивала поглубже тонкую шапку и запахивалась в легкий серый плащ. Их пришлось доставать с антресолей, кто мог предположить, что в последний день мая ударит такой холод. Хорошо, хоть снега нет. Деревья стоят, низко согнувшись под тяжестью листьев, которые треплет ветер, и каждая морщина на кряжистых стволах четко выделяется на сером свету. Машины несутся, все в одном направлении, все одного цвета. Грязно-серые, несутся на запад одним непрерывным потоком. Куда они едут? Куда бегут? Словно крысы спасаются с тонущего корабля, невольно подумала Саша.  Вот только с какого корабля?
Она по привычке шла, уткнувшись носом в землю, но тут неожиданно вскинула голову. И вгляделась в лица людей, шедших спереди и сзади, слева и справа, шедших по бесконечной, мощеной красноватыми плитами, обочине. Она поймала взгляд какого-то парня, почти бежавшего ей навстречу. У него были красивые, зеленоватые глаза. И эти глаза были совершенно пустые. Как серое небо над головой. Парень пробежал мимо, глядя сквозь нее. Словно ее нет. И все остальные люди такие же. Смотрят не в глаза, а сквозь, идут мимо, ничего не замечая, сливаясь в блеклую толпу. Одного серого цвета. Толпа серых плащей, сумок, курток и ботинок. Серый ворох одежды, посредине которого мерцают пустые провалы глаз. И она такая же. Идет, никого не видя, поглощенная в свои мысли, и через минуту забывает их.
Саша вспомнила, как вчера вечером она, сидя одна в общаге, смотрела на закат. Красно-черное небо сверху, книзу переходило в огненно-желтое зарево, уходившее за крыши девятиэтажек. Казалось, что над городом полыхает пожар. А потом небо резко потухло, будто кто-то набросил на него черное покрывало кромешной ночи. Она открыла окно, из которого потянуло резким, холодным, острым, как бритва, воздухом, и долго сидела, наполовину свесившись наружу, с восьмого этажа. Ее страшило и притягивало бездонное, беззвездное небо. В нем была какая-то странная, пугающая красота.
Теперь закат над городом, столь резко угасший, отождествлялся ей с душой. С душами тех, кто сейчас шел мимо нее, с ее собственной душой. Мы так же блуждаем во тьме, и сами не замечаем этого, думала она. Даже свет солнца странный. Вчера вечером – багровый, сегодня – серый за низкими тучами. Мы не знаем настоящего яркого света. Небо над Москвой всегда серое, свисающее ниже девятиэтажек. Как будто сверху вот-вот пойдет снег и застудит город. И само солнце нереально. Как будто кто-то наверху включает лампочку утром и выключает вечером. И лампочка светит механически, и не греет.
Куда она сама идет? Почему она движется навстречу толпе? Никто не идет вперед, все бегут назад.
Нет, закат продолжал ее волновать. Смутно тревожить. Почему небо так резко погасло? Как человеческая жизнь обрывается под сухим щелчком пистолета, так потух тот майский закат.  Так внезапно и неожиданно.
Она шла мимо  своего корпуса университета на Ленинских горах. У дверей собралась большая толпа, она машинально туда свернула.
-Что случилось? – спросила она у незнакомой студентки. Она не запомнила ее лица – только ярко-рыжие волосы и тяжелые железные серьги в ушах, и кольца на пальцах.
-Историк, Аркадий Сергеевич.- отрывисто ответила девушка.- Из окна выбросился. Вчера.
-Почему? – Студентка усмехнулась. Саша вспыхнула, понимая нелепость вопроса.
-Кто его знает. Говорят, он перед смертью читал собрание сочинений Ленина, том восемнадцатый, триста одиннадцатую страницу. И на полях написал, что ему надоело разрываться между мифом и реальностью. Выбросил в окошко книгу, а потом шагнул сам.
Саша попыталась представить распростертое на асфальте тело историка. В голове ярко возник образ разбитых очков в роговой оправе. Она испуганно отшатнулась. Студентка недоуменно посмотрела на нее и, на всякий случай, отодвинулась подальше.
На дороге, ведущей мимо корпуса, остановился лакированный блестящий черный катафалк. Наверху машины стоял гроб, утопающий в ослепительно белых цветах. В снежно белых лилиях. Белый на черном. Слишком резко. Толпа потянулась к катафалку. Саша торопливо побежала прочь. Она боялась мертвецов, не могла смотреть на похороны. Пять лет назад она уже была на них.
-Куда бежишь? – Вопрос настолько совпал с ходом ее мыслей, что она содрогнулась. Над ней навис Макс, одетый в длинное бесформенное черное пальто. На совершенно черной одежде и черных же волосах до плеч выделялся короткий  белый тонкий шарф, полосой намотанный на горле. И серые глаза, такие же холодные и пустые, как у толпы, в которой она шла. Он вызывал в ней отвращение.
-Тебе что? – огрызнулась она.- Мне нет нужды идти на похороны.
-Он же твой учитель.- бесстрастно отозвался Макс.
-Был учителем.- ответила Саша. –Я не хочу туда идти.
Макс высоко поднял голову, следя за толпой и плывущим на руках гробом. Ударила по ушам тягучая траурная музыка. Шопен. Макс судорожно сглотнул, Саша увидела, как перекатился кадык на тонкой, еще мальчишеской, шее, и ей стало противно. А он все смотрел на похороны, и в глазах его горел странный огонь. Он был похож на зомби, идущего на зов крови.
-Что стоишь? – не выдержала она.- Иди, тебе же не терпится. Может успеешь сфотографироваться с гробом.
Он улыбнулся тонкими губами.
-Не думаю. – И повернулся к ней. – Интересно, почему он покончил с собой?
-Мне вот без разницы,- Саша искала предлог, чтобы уйти. Макс, похоже, даже не слышал ее.
-Может он новости принял близко к сердцу.
-А что такое в новостях? – Саша  редко слушала телевизор, учеба отнимала все время.
-Президента избрали в Грузии. Гамсахурдия. Набрал 87 процентов голосов.
-И что к чему?
-Избрание президента в Грузии 26 мая, 23 числа Молдавская ССР переименовалась в республику Молдова. А 21 числа, полторы недели назад, рижский и вильнюсский ОМОН громил таможенные пункты на литовской и латвийской границах. Это означает развал страны. Новости смотреть надо, отличница.
-Зачем ты меня подкалываешь? – обиженно спросила Саша. – Сдал экзамены хорошо, что тебе еще от меня надо?- В ее глазах уже не пылала злость, скорее, сильная усталость. Макс почуял, что она ослабела и перешел в нападение. Надо же было сорвать на ком-нибудь охватившее всех и его смятение.
-Ты слишком зациклена на учебе. Когда я получил пятерку, я думал, ты меня убьешь на месте. А жизнь идет мимо. Впрочем, какая жизнь? Ты живешь спокойно, тебя ничего не терзает и не грызет? – Ему надо было кого-то об этом спросить.  Узнать, неужели он один сходит с ума или похожие чувства гложут всех? Почему его терзает этот смутный страх, эта неопределенность?
-Я абстрагируюсь от жизни.- спокойно ответила она.- Лучше быть зацикленной на учебе, чем распыляться на новостные ужасы.- Она хорошо отпарировала его сарказм, и он это понял.
-Но замкнувшись в своем маленьком мирке далеко не уедешь. Нужно жить в реальности. – попытался он отразить ее удар.
-А что толку? – мгновенно среагировала она.- Зачем гоняться за реальностью, которой ты не нужен. Каждый живет сам за себя, а в учебнике пишут про коллективизм. По мне, лучше учебник. Я предпочитаю защищаться от будней учебой.
-Иллюзией.- усмехнулся он. – А если бы ты жила, не просыхая от водки или не вынимая из вены иглы, это была бы та же самая иллюзия. Только в другой форме. Зачем прятаться от реальности, если тебе в ней жить? Ведь ты просто побоялась идти на похороны историка и смотреть на труп? – он посмотрел вперед, на хвост скрывшейся уже за углом толпы. Музыка медленно замирала вдали, рассыпаясь жуткими мерными аккордами.
Саше стало не по себе. Это серое небо, эти похороны. Этот странный, непонятный и ненужный разговор со странным парнем. Все странно. Зыбко и пугающе. Все неопределенно. Его это тоже волнует, она видит. Но какая ей разница до его проблем, которые он так настойчиво сваливает на ее голову? Ей тяжело с ним говорить, она его не понимает и не хочет понимать.
-Да, мне страшно. И я не хочу смотреть на такие вещи. Доволен? – вызывающим тоном спросила она. Как ей надоела его монотонность!
-Нет, не доволен,- ответил он. – Мне пора. Пойду все-таки посмотрю на человека,  прочитавшего всего Ленина и сошедшего от этого с ума. – Он усмехнулся и быстрым шагом пошел вслед за уже исчезнувшей толпой.
Она отстраненно смотрела ему вслед. Впереди ее ждал очередной день бесцельного блуждания по городу. Учеба кончилась, начались каникулы и ее скука. Ей было некуда возвращаться из общаги. Она была детдомовской и ничего не знала о своих родителях.
6.
В начале июня умер сосед Макса по коммуналке – Иван Кузьмич, которого за глаза называли Кузьма. Сосед жил через стенку от Макса и Анны. По вечерам парень часто слышал его отрывистый резкий смех и ругательства. А потом Кузьма, часа в два ночи, заводил сиплым голосом песню. Всегда одну и ту же – «Интернационал».  «Под мухой», в особо благодушном настрое, сосед иногда рассказывал об только что отгремевшей афганской, с которой он вернулся с культей вместо  левой ноги и двумя пакетиками кокаина. Кокаин был его неприкосновенным запасом. На него было подсажено полармии. После атаки, наглотавшись порохового дыма и трупной вони, солдаты нюхали заветный порошок горстями, но так и не могли забыться. Когда наркотик закончился, сосед перешел на водку. Покупал ее в малюсеньком магазинчике на пятом этаже. Лифта не было, и он так смешно всегда карабкался по лестнице. А в глазах стояли слезы от боли и унижения.
Паленой водкой он и отравился. Похорон толком не было. Рано утром Макс, болтавшийся в коридоре, услышал возню в комнате соседа. Потом оттуда вышли два приятеля Кузьмы, вернее собутыльника, которые торопливо, то и дело матерно ругаясь, тащили что-то тяжелое, завернутое в грязную простыню. Макс отрешенно смотрел на них. Вернее, на тонкую волосатую, бледную, со вздувшимися синими венами руку, высовывавшуюся из-под простыни. Парень вжался в стену, надеясь, что его не заметят. Труп унесли, и дело замяли. Никто из жильцов не вспомнил о Кузьме, только соседка Дарья Викторовна, недавняя блондинка с вечными бигудями, удивилась, почему из-под двери исчезли тапки жильца. Но ей никто не ответил, и она замолчала.
Макс расхаживал по их комнатушке из угла в угол, заложив руки за спину. На диване не было Анны. Она ненадолго протрезвела, разнесла к чертям собачьим полдома в поисках похмелья и обозленная, ушла на улицу. Сыну было безразлично исчезновение матери. Даже наоборот, он радовался редкой выпавшей ему спокойной минуте. Хотя бы комнату можно проветрить.
Он вяло осмотрелся, думая, нужно прибраться или нет. Загаженный блевотиной и осколками стекла ковер вонял на весь коридор. Макс брезгливо тронул его ногой. Его нос давно уже не улавливал запаха, он привык к постоянному смраду. От него самого разило потом, он несколько недель не снимал свою черную рубашку, даже спал в ней. Волосы свисали на лицо мокрыми слипшимися прядями и тоже воняли прогорклым салом. Достойный сын для такой матери.
Он машинально ходил по комнате, как загипнотизированная кукла, пиная ногой разбросанные вещи, периодически ударяясь боком о диван и раздраженно шипя сквозь зубы.  Занятия в университете кончились, исчез стимул, заставлявший его двигаться вперед, и Макс снова завяз в болоте. Он понятия не имел, чем себя занять. Книг в комнате не было, те, что были, мать давно выменяла на шкалик медицинского спирта. На водку уходила и почти вся его стипендия. Она рылась в его вещах,  искала деньги, а его потом передергивало от одного ее вида. Однажды, месяца три назад, он отказался давать ей деньги. Мать в бешенстве отхлестала его разбитой бутылкой. Он не сопротивлялся, только прикрывал руками лицо. Все его руки оказались исполосованы порезами, он две недели не снимал пиджак с длинными рукавами.
А потом ему стало все равно. Пусть берет стипендию, пусть пьет, не просыхая, пусть скорее сдохнет под забором, как сосед Кузьма,- ему-то что! В их стареньком холодильнике «Бирюса» полки были пусты и отдавали затхлым запахом. Она почти ничего не ела, только спала и пила. Как животное. У него не было и этого. Животное возвращается в нору, чуя опасность. Он не выносил родной дом больше десяти минут в день. Одна комната, восемь квадратных метров, на которых умещались стол, стул, кресло, тахта, его раскладушка и холодильник. Можно было, не вставая с кресла, дотянуться до холодильника и до тахты. Если, раз в год, стиралось белье, его развешивали на веревке под потолком, и тогда повернуться было вообще негде. Расхаживая по комнате, ему приходилось лавировать между вещами. Поэтому на ногах постоянно синяки, а на локтях – ссадины. Хотя, это его не беспокоило.
Что вообще его волновало, отупленное животное, живущее на свалке? Ему приходилось заставлять себя есть сырую бурду в кафетерии. Иногда он не ел по два-три дня. Раз, на лекции он упал в обморок, прямо на парту. Никто не заметил, что он был в отключке почти полтора часа. Он сидел на верхнем, последнем ряду. Его соседи всю пару резались в морской бой.
Раньше он любил читать книги. Это помогало на короткий срок сбежать из реальности. Потом читать стало некогда и нечего. Он чувствовал и прекрасно понимал, что деградирует. Как в авиакатастрофе: летишь вниз, с каждой секундой быстрее, и ничего не можешь сделать. Ему казалось, что вся его жизнь – одна бесконечно долгая авиакатастрофа.
Им часто овладевала тоска. Странная, непонятная, гнетущая. Было ли это общим настроением неопределенности, которое испытывали все? И да, и нет. По их телевизору( совсем маленькому и старому, еще черно-белому) показывали новости, которые он слушал вполуха. По существу, его мало волновал близкий развал страны. Просто бесила неуверенность в завтрашнем дне.
Он задавался вопросом: для чего он живет? Мечтатель по натуре, он предпочитал бессмысленные рассуждения о вечных и никому не нужных вопросах решению жизненных проблем. Все ведь не так уж и страшно, если не запускать. Можно за три часа отскрести авгиевы конюшни их комнаты, и наконец повесить новые занавески, которые пылятся под диваном. Можно пойти в магазин и купить  кофе, который он так любит. Можно сдать обезумевшую мамашу в вытрезвитель и целых три дня жить спокойно. Вот только ему это было не нужно. Он не мог заставить себя встать и что-то поменять. Лень? Может быть, но, гораздо больше – равнодушие. Глубокое безразличие к собственной жизни все больше овладевало им. Он был согласен жить на свалке, лишь бы его оставили в покое. Забитое, равнодушное ко всему существо пряталось внутри него. Стремление к лидерству в учебе, первенству в спорте, было только внешним. Его толкала вперед привычка, зашоренность механизма, а сильнее всего – зависть. Зависть и почти физическая ненависть к тем, кто был лучше него. Заниженная до предела самооценка заставляла его считать лучшими всех. А, следовательно, окружающие автоматически превращались в потенциальных врагов и конкурентов. Зависть заставляла его зубрить бесконечные законы, указы и теории, зависть толкала огрызаться на каждое слово и быть подчеркнуто резким и саркастичным со всеми. Иногда его это забавляло, когда в нем просыпались какие-то чувства. А чаще ему было безразлично. В глубине души он предпочел бы жизнь своей матери собственной. Втайне, он горячо завидовал ей, и, возможно, поэтому так ее ненавидел. Она могла убежать от проблем в стакан водки. Он вынужден был жить в реальности, а неповоротливое сознание рабочего вола отчаянно сопротивлялось. Он предпочел бы быть животным, скотиной, только есть и спать. По существу, таким он и был.
Почему он до си пор не пил водку, как мать? Он и сам не знал. Может, его удерживала надежда выхода из болота, может просто было лень встать и купить спирта. Может, он не хотел, чтобы его видели опустившимся пьянчужкой.
Он не мог понять, что заставляет его идти вперед. Жить. По инерции, еле двигаясь, но жить. Зачем ему это? Он не видел смысла, но продолжал упорно бороться неизвестно за что, просто пытаясь убедить себя в собственной нужности. Тоска заброшенности грызла его. Он был похож на ребенка, обидевшегося на маму, за то, что она не купила ему игрушку, и запершегося в комнате в одиночку. Игрушкой была жизнь, такая, как у всех остальных людей. Вон они, внизу, идут куда-то и знают, куда. Вон мать присела на корточки перед дочкой и терпеливо вытирает маленькой соплюшке нос, ласково глядя на нее. Они все знают, что делать, почему же он не знает? Почему у него нет того, что есть у них? Он, как заевшая пластинка граммофона, повторял себе одно и то же, застряв на одном сюжете – никчемности и ненужности собственной жизни. Этот путь мыслей был проторен и ясен. Ни разу ему не пришло в голову взглянуть на вещи с другой стороны и попытаться найти какие-нибудь плюсы. Он считал, что живет в дерьме и, подобно садомазохисту, наслаждался осознанием этого.
Он встал и вышел на улицу. Просто так. Зная, что увидит одну и ту же картину: дверь подъезда, высокая береза, свесившая вниз ветви, пять коричневых  мусорных баков у самой двери и грунтовая дорога с камнями и выбоинами, и глубокими лужами после недавнего дождя.
На крышке одного из мусорных баков лежал голубь. Похоже, он сел на провод наверху, его ударило током, и он свалился сюда. Голубь был весь нахохлившийся, сизый, запачкавшийся где-то мелом. Он лежал, развернув крылья, и слабо ворочал головой из стороны в сторону, беззвучно открывая и закрывая клюв.  Он, не отрываясь, смотрел на подошедшего Макса. Глаза у птицы были человеческие – карие с красным ободком, словно с распухшими от слез веками. В них была мольба.
Несколько секунд Макс молча смотрел на птицу,  потом осторожно взял голубя на руки и положил на землю. На пыльный песок.  Птица доверчиво прижалась к теплым, почти горячим рукам человека. Человек спасет ее, она верит в это.
Макс задумчиво поглаживал голубя по шее, чувствуя, как прерывисто дышит птица, и как сильно бьется ее сердце. Она верит, что я помогу ей, думал он. И я это сделаю. Он осмотрелся вокруг. В нескольких сантиметрах, почти вросший в землю, лежал небольшой булыжник. Он выковырял из песка влажный тяжелый камень и сжал пальцами левой руки. Глазки голубя доверчиво смотрели на камень. Макс бесшумно ударил по глазам птицы. Голубь не успел понять, отчего все потухло, когда мозг разлетелся на части, стекая по ребристому камню на пальцы Макса. Клюв птицы еще раз открылся и закрылся в беззвучном вздохе. Макс снова погладил мокрое от крови тельце голубя. Потом он встал и побрел вперед. Домой возвращаться не хотелось.
Сидевшая на березе стая ворон с хриплым карканьем накинулась на неожиданное пиршество. Только один из них, громадный угольно-черный ворон продолжал сидеть на ветке, провожая Макса пронзительным холодным взглядом.
7.
Следующая их встреча была в сентябре. Саша перешла на второй курс юрфака. Сегодня, 11 сентября, она праздновала день рождения. Одна. Катя переселилась в другую комнату общаги, и теперь они виделись только на парах, и то редко, все-таки разные группы.
Саша пришла в кафе за пирожными. Она жутко любила пирожные. Единственные, какие продавались в «Астории» - сахарные  корзиночки с заварным кремом сверху и маленькой вишенкой. Она встала в небольшую очередь у кассы и огляделась. В кафе было человек восемь, не больше. Половина столов пустовала. Магнитофон на кассе монотонно цедил «Я хочу быть с тобой» Вячеслава Бутусова. В голове у Саши нарисовался образ бледного парня с насурьмленными глазами и тонким голосом. «Наутилус» ей не очень импонировал. Впрочем, она не слишком любила музыку.
Сегодня она пришла в настоящее кафе впервые в жизни. Кафе с неоновой вывеской и  зеркальными дверьми. Таких мало было раньше. Теперь они росли повсеместно. Кафе, шашлычные, пепси-кола. Ей было стыдно признаться, что она не пробовала колу. Наверно, она родом из каменного века.
Подошла ее очередь. Когда продавщица устало, недовольно и одновременно нетерпеливо взглянула ей прямо в глаза, Саша, как всегда, смешалась.  Пальцы ее нервно затеребили ремешок сумочки, нашаривая кошелек.
-Э-э-э, дайте пожалуйста одну «корзиночку» вон как те, на витрине.
-На прилавке,- насмешливо поправила продавщица, доставая пирожное и заворачивая его в фольгу.- С вас четыре пятьдесят.
Саша резко расстегнула кошелек, и его содержимое высыпалось на кассу, жутко звеня. Саша покраснела до корней волос и мигом вспотевшими пальцами попыталась собрать липкие и скользкие монетки, но только просыпала мелочи еще больше. За спиной она уже слышала недовольное перешептывание.
-Девушка, быстрее! – торопила продавщица.- У меня люди ждут.
-Да-да, извините,- торопливо шептала Саша, отсчитывая деньги, и сбиваясь от волнения уже второй раз.
-Эй, вам помочь? – какой-то парень навис над ней, дыша в лицо сигаретным дымом. Она покраснела еще больше и низко опустила голову. Совершенно смешавшись, она проклинала себя за затею пойти в кафе. Она выставила себя на посмешище! Продавщица, ухмыляясь, взялась сама пересчитывать несчастные деньги. Саша вспотела, по лицу у нее побежал пот, мешаясь с невольными слезами и растекшейся тушью. Сзади захихикали.
-Слышишь, оборви смех! – резко сказал прямо над ней знакомый голос. Парень с сигаретой усмехнулся еще раз , но замолчал.- Она со мной.
Макс взял Сашу под локоть и почти силой оттащил от кассы, забрав протянутую продавщицей сдачу.
-Может, присядем? – предложил он, указывая на столик у окна. Саша молча отстранилась от него,  поправила воротник  кремового плаща с коричневым ремнем на талии, и медленно, стараясь ничего не задеть и все равно двигаясь слишком резко, прошла к столику. Она пыталась выглядеть спокойной, но у самого столика запнулась и приглушенно зашипела сквозь зубы. Она была взбешена. Толпой в очереди, своим идиотским поведением и неожиданным появлением этого Макса, черт бы его побрал! Нет, сегодня точно не ее день.
Макс стоял рядом и молча ждал, пока она придет в себя, перестанет торчать как истукан и сядет за столик. Он отметил ее плащ, явно новый. Она бережно его носила, но, тем не менее, длинная фалда сзади была уже забрызгана грязью, а хозяйка не заметила. При этом он невольно сунул руки в карманы своей темно-синей куртки, оттягивая их вниз.
Наконец, она села и недовольно, и в то же время испуганно посмотрела на него. Однако ее резкий, как бритва, тон об испуге не говорил.
-Что тебе от меня надо? – злобно спросила она.- Что ты здесь делаешь?
Он напрягся.
-Разве в это кафе нельзя заходить? – насмешливо, вопросом на вопрос, ответил он.- Или на нем написано, что оно твое?
В глазах Саши полыхнул огонь.
-Разве ты не знал, что я здесь?
-Нужна ты мне, чтобы следить за тобой,- фыркнул он.- Успокойся, я зашел сюда чаю попить с пирожными. И все.
Не мог же он ей сказать, что каждый день ужинает в этом кафе, просто потому, что больше негде?
-Да, кстати,- Саша немного смягчилась.- спасибо за помощь. Но ее не требовалось.- Ее взгляд снова посуровел.
Макс насмешливо прищелкнул языком, но его руки в карманах куртки сжались в кулаки.
-Ты так скукожилась у кассы, на тебя жалко было смотреть,- резко проговорил он.- Если бы я не увел тебя, ты бы в обморок грохнулась.
-Нет! – почти взвизгнула она, настолько он вогнал ее в ступор. – Я не упаду в обморок на людях. И, и я не скукожилась, тебе показалось. Я, я просто притворялась, мне это нравится.  Ты мог бы не помогать, это неприятно.
Он с видимой скукой выслушал ее бессвязные слова.
-Тебе нравится притворяться, что ты трусиха? – усмехнулся он, прищурив серые глаза,- Ты, что, мазохистка?
Он застал ее врасплох, она не знала, что надо отвечать. Ей вообще нечасто приходилось общаться с парнями, и тем более так долго. Она растерялась.
-Я не мазохистка,- обиженно отозвалась она.- Просто….- и выпалила одним духом – Я пришла в кафе просто посидеть. У меня сегодня праздник, а в комнате со мной в общаге живет магистрантка. Место держит, а сама не появляется. А мне скучно. А тут эта очередь. В том году Катя ходила по магазинам, я просто отдавала свою долю денег. Вот и не знаю, как себя вести у кассы.
Она опустила глаза и уставилась на его руки, которые он наконец вытащил из карманов, – тонкие, но явно сильнее и жилистые. На правой руке тускло поблескивало широкое железное кольцо.
 -Какой праздник? – неожиданно спросил он. Она очнулась от задумчивости и отвела взгляд в сторону.
-День рождения.
-Поздравляю,- отрывисто проговорил он.
-Спасибо,- машинально ответила она. Больше говорить было не о чем.  Некоторое время она сидела молча и сосредоточенно грызла свое пирожное, не глядя на Макса. А он смотрел на лакомство глазами голодного кота, но отчаянно сдерживал себя. Не мог же он попросить девушку поделиться с ним пирожным!
-Ну ладно, я пойду.- неловко вставая, произнесла Саша, все еще злясь на себя. Макс поднял голову.
-Давай. – и снова ушел в себя, забыв о ней. Она накинула плащ и вышла. Тогда он резко повернулся и долго следил, как она идет по улице. Пока Саша не скрылась за углом.
8.
За три минуты до пары она галопом влетела в аудиторию. Полупустой зал с уходящими под потолок длинными желтыми рядами парт. У самого порога она споткнулась и едва не упала, но удержалась, неловко ухватившись за дверной косяк. Кажется, она зацепилась кофтой, рванулась вперед, багровая от краски, залившей лицо, и быстро побежала к  давно, еще с того года облюбованному месту. У самого окна, затянутого светло-желтыми шторами, на первом ряду. Ей представилось, как утреннее сентябрьское солнце заливает ее теплым светом, медленно скользя по телу. По впервые надетой сегодня небесно-голубой блузке с короткими рукавами, по темно-синей кофте, накинутой на плечи. Она так долго копила на эти обновки, и с таким наслаждением купила их позавчера, отстояв три часа в очереди. Дефицитные товары швыряли из-под прилавка открыто, хотя раньше за это пришлось бы платить штраф.
Ну, конечно! Как всегда. Только день начался, и уже все хуже некуда! Прямо на ее любимом месте, небрежно развалившись, сидел Макс, в своем вечном черном костюме, и насмешливо смотрел на нее. Она прямо чувствовала, как его пронзительный, ужасно, до дрожи, холодный взгляд, ползет по телу, словно старается найти дверь в душу и заползти внутрь. Как змея. Ее невольно передернуло. Странно, до какой степени можно не переносить едва знакомого человека.
-Слушай, ты меня достал.- ровным спокойным голосом, четко выговаривая каждое слово произнесла она. – Сначала подловил меня в кафе, теперь занял мое место. Каждую лекцию в этой аудитории я сижу здесь. Это все знают. Уйди. Пожалуйста.- Ей почему-то показалось, что она сейчас заплачет от обиды. Он понял, что поймал ее и нарочито резко рассмеялся.
-Места не подписаны, Шура. – ехидно сказал он.- Как ты тогда говорила на экзамене? Ах, да. Кто первый пришел, тот и отвечает. Так и здесь. Ничего страшного, задние ряды пусты.
-Да за что ты меня так ненавидишь? – взорвалась она.- Что я тебе сделала?
Он уставился на нее, будто впервые видел.
-Ты? Кто ты такая, чтобы мне тебя ненавидеть? Иди отсюда, место занято.- За спиной Макса послышался гул, немного стихший в миг их разговора. Саша поняла, что он заставляет ее сдаться. Глупо было бы стоять дальше перед  занятыми столами. Она резко развернулась и быстро пошла к противоположному, дальнему от преподавательской кафедры, ряду, где уселась за полупустой первый стол. Оттуда она отважилась посмотреть на Макса. И остолбенела. Этот псих спокойно встал с ее места и ушел на галерку, где, похоже, всегда и сидел. А ее место пустовало. И пересесть нельзя – лекция уже началась.
После лекции был семинар. Административное право, которое она терпеть не могла. Но уронить самой же заданную планку было нереально. Она должна была регулярно готовиться и отвечать, нести какую-то тарабарщину, которую даже преподаватель не слушал, и встряхиваться от его внезапных каверзных вопросов. Сергей Иванович был невысоким человеком с достаточно плотной комплекцией. Из-за этого он предпочитал носить черный костюм в любое время года. Один и тот же. Старшекурсники шептались, что он его даже не стирает. Хотя он предпочитал проводить занятия, разлегшись в кресле и глядя в окно,  но вовремя ловил учеников на мелочах, явно наслаждаясь испугом на их лицах.
На очередной вопрос Саша подняла руку, даже не успев сообразить, что именно ей отвечать. Надо было ловить момент и рвать. Кто ответил – тот получил плюс на семинаре и автомат на зачете. Чуть ехидная торжествующая улыбка скривила ей губы, когда она, мельком осмотревшись,  увидела, что хочет отвечать одна.
-Первый ряд, вторая парта,- монотонно протянул преподаватель. Она осеклась. Сзади нее кто-то встал. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнавать, кому принадлежит этот чуть ироничный, до предела уверенный в себе, голос. Макс начал отвечать. Гладко, без запинки, почти не глядя в текст книги. Такой же, как у нее. Надо же, он готовился по ее источнику! Это ли не подлость? Ну так ведь не придерешься, библиотека-то в корпусе одна. Да, и отвечает все верно, дополнить нечего. Неужели ей придется покорно смолчать? Ну нет. Она вскинула руку вверх, не дожидаясь, пока Макс кончит отвечать. Она знала, что он стоит позади нее и смотрит на ее руку, лихорадочно пытаясь припомнить, что он забыл в ответе.
-Административно-правовые отношения как очень большая часть (сегмент) общего правового поля являются объектом и весьма объемной, сложной и неоднородной областью административно-правового регулирования общественных отношений, которые делятся на специализированные группы — административно-правовые институты….- встряла она. Макс на секунду осекся, но спокойно продолжил, чуть повысив голос.
-Предметно-родовой характер;ст;кой адм;н;страт;вно-правового регул;рован;я является то обстоятельство, что оно ;меет сво;м предметом вполне определенный род общественных отношен;й — орган;зац;онные отношен;я, которые, однако, ;меют несколько предметных разнов;дностей как в сфере собственно государственного управлен;я — ;сполн;тельно-распоряд;тельной деятельност;, так ; за его пределам;, в друг;х в;дах государственной деятельност;….
-Волкова, перестаньте мешать отвечающему,- обрезал  преподаватель, видя Сашину поднятую руку –Когда я спрошу, вы ответите.- И продолжил слушать Макса, явно довольный подготовкой ответа. Саша сидела спокойно, но внутри у нее все кипело от зависти. Ну почему она не лучшая? Какой черт принес этого Макса?
-Слушай, чего ты так бесишься? – он нагнал ее на выходе из аудитории и схватил за руку. Она инстинктивно дернулась, но рука у Макса была железная.
-Что тебе от меня надо?
-Ничего, просто отвяжись от меня. И не мешай мне спокойно учиться. Поняла? – его тон был насмешлив, а вот прищуренные серые глаза не смеялись. Напротив, взгляд был сухой и острый, как метель в феврале.
-Ты мне, что, угрожаешь? – смеясь, спросила она. Но смех был нервным, она близка к истерике.
-Да,- угрюмо ответил он. На секунду маска насмешливого шута слетела с него, и в глазах полыхнул огонь неконтролируемого бешенства. Но он тут же потух, и взгляд снова окутала непроницаемая завеса серого тумана. – Ты мне надоела. Не зли меня.
-А что сделаешь? – в ней проснулся бес, толкавший на обидный сарказм, хотя она вдруг сжалась в комок от страха. – Ударишь?
Он сжал ее руку в своей так, что пальцы вмиг онемели и хрустнули. И с угрюмой улыбкой посмотрел ей в глаза, ожидая увидеть испуг. А она смеялась. Она была умна, и хотела поглядеть на его растерянность и насладиться ею. Он раскусил ее и сжал еще сильнее.
-Пока не ударю. Пока,- пообещал он.
-Пусти меня, мне больно. – она выпрямилась.- Хватит запугивать меня. Если мне надо отвечать,  мешая тебе, я буду это делать. Я тоже учусь в этой группе, и ты мне не помешаешь своей грубой силой.
-Хороший ответ,- усмехнулся он. – Посмотрим, надолго ли тебя хватит.
9.
Саша шла в университет счастливая, чуть ли не на крыльях летела. Но улыбка, освещавшая ее обычно немного сумрачное лицо, была не улыбкой радости. Это была усмешка триумфа, сладостное предвкушение победы и унижения ее врага. Сегодня был семинар по уголовному праву, ее любимому предмету. Она уже давно забила здесь место, никто на этом семинаре не отвечал. Кроме нее. Она обожала вступать в полемику с преподавателем, Аленой Владимировной, частенько ее заносило, но тщательно выработанное годами тренировок в детдомовской школе высокомерие помогало презрительно усмехаться в ответ на замечания учителя. Она учителей ни во что не ставила. Так же, как и себя.
Она вошла в аудиторию одной из первых и заняла свое место у окна. Почти следом за ней вошел Макс и сел на такое же место, только у двери. Они сидели по углам аудитории и время от времени пересекались взглядами. Саша окатывала его ледяным высокомерием. Макс смотрел с явным и нескрываемым сарказмом.
Вошла преподавательница. Игра началась.
-Так, - Алена Владимировна, закончив перекличку, пробежалась глазами по списку. – Стадии совершения преступления.
Она еще не договорила, а Саша и Макс уже тянули руки.
-Волкова.
Саша порывисто вскочила, и с места в карьер начала отвечать, проглатывая от волнения окончания некоторых слов и стремясь побыстрее выплеснуть из себя информацию.
-Уголовное право СССР наказуемыми признает три стадии совершения умышленного преступления: приготовление к преступлению; покушение на преступление и оконченное преступление.
Спорным в учении о стадиях умышленного преступления является вопрос о том, следует ли рассматривать в качестве его стадии обнаружение умысла. К таковому относятся случаи, когда лицо, задумавшее совершить преступное деяние, обнаруживает свое намерение, признавшись другим лицам. Обнаружение умысла нельзя рассматривать в качестве стадии совершения преступления, поскольку по УК такие действия не влекут уголовной ответственности.
Однако в практических целях обнаружение умысла целесообразно изучать в качестве стадии развития, а не совершения умышленного преступления. Такая целесообразность вызывается необходимостью ориентировать правоохранительные органы, общественные объединения, участвующие в предупреждении и пресечении преступлений, а также население на выявление и пресечение подобных деяний со стадии обнаружения лицом умысла на совершение преступления.
На данной стадии развития умышленного преступления еще не причинено вреда охраняемым законом интересам.
-Контр-аргумент.- спокойно поднял руку Макс.
-Добавляйте,- бросила Алена Владимировна. Макс встал, искоса взглянув на Сашу.
-Голый умысел карался еще по Соборному Уложению 1649 года.  Не считаю верным то, что теперь это лишь стадия развития преступления.
-Но признаться другу в том, что хочешь убить, еще не значит, что действительно пойдешь убивать.- резко выкрикнула Саша.- Сказать – не значит сделать.
-Но преступник может преследовать и другую цель- мгновенно среагировал Макс.- Признаться в намерении убить, но сделать совсем иначе. Угрожать гражданину А, но расправиться с Б, а, сказав Б о своих намерениях против А, усыпить подозрения несчастной жертвы. Разгадав мысль преступника, следователь обязан оградить его от других людей.
-Это глупо.- возразила Саша.- Каждый из нас когда-нибудь мечтал сделать что-то плохое другому. И что мы все теперь – латентные убийцы? Это смешно.
-А ты можешь за себя ручаться? – криво усмехнулся Макс. – В каждом слове есть доля правды. Умысел должен быть пресечен.
-Значит, по-твоему, надо вернуть времена абсолютного тоталитаризма, когда людей ставили к стенке за один пренебрежительный взгляд в сторону вождя?
-Разве не ты у нас защитница советской истории?- ехидно прервал он ее. – Что же так о ней отзываешься? Уже разуверилась в счастливом будущем? Погляди, - его занесло, - меня даже учительница не прерывает. Потому что тоже не верит в наступление новой эры. Ведь так, Алена Владимировна?
-Как вы смеете так говорить, Стеклов? – учительница покраснела от раздражения.
-А разве я не прав? – мрачно спросил он. И, повернувшись к Саше, добавил:
-Может это и лучше – вернуться во времена тоталитаризма. Общенародное государство разваливается на глазах. И немалую роль в этом играет ненаказанный и недоказанный умысел. Не буду говорить, чей именно.
-Вон отсюда, Стеклов! – прошипела Алена Владимировна.- Обещаю, ты не кончишь университет, пока я здесь работаю.
-А, вы разгадали и мой умысел. И сразу его наказали. Это как раз подтверждает мою мысль. Независимо от того, будет совершено преступление или нет, для государства проще сразу ликвидировать носителя преступных мыслей. Чтобы потом не мешал.
Макс улыбнулся и спокойно сел на место. Он не собирался уходить, и открыто наглел, зная, что учитель ничего ему не сделает. Он в тот миг презирал каждую овцу, из всех собравшихся в этом загоне под названием юрфак МГУ. И больше всего – Сашу.
Саша смотрела прямо на него и торжествующе улыбалась.  Враг повержен и больше не поднимется. Игра окончена.
….После пары она сразу пошла домой в общагу. Впереди, в рано упавших сумерках, маячила высокая фигура Макса. Он шел как-то ссутулено, не обращая ни на что внимания. Против воли Саша даже ощущала жалость к противнику. Теперь его точно отчислят. А подискутировать с ним было реально интересно.
Она, отставая от него шага на три, подошла к пешеходному переходу. Он уже стоял там, сунув руки в карманы тонкого темно-серого, почти черного плаща, и машинально раскачивался на одном месте.
Она отрешенно наблюдала за ним. Не все ли равно, на что смотреть!
Когда он начал резко падать вперед, под светофор, она от неожиданности вздрогнула и застыла. Он плашмя рухнул прямо на дорогу, под колеса какой-то машины. Та затормозила с неприятным скрипом, и этот скрип привел Сашу в себя. Она машинально, как робот, опустилась на колени  и попыталась оттащить его сухое, но тяжелое тело с дороги. Она услышала, как его плащ скребется по дороге, и потянула сильнее. Он ни на что не реагировал, лежал, закатив глаза так, что видны были только белки, и изо рта у него шла пена. Ей было и страшно и противно, она понятия не имела, что надо делать. И, как назло, перекресток был почти пуст. Не встанешь же посреди дороги орать о помощи?
Неожиданно она вспомнила, что читала о подобном в книге. Она нагнулась и попыталась разжать ему зубы, и просунуть туда ремень от сумки. Но он сжал челюсти до предела, вероятно, пытаясь совладать с собой. В бешенстве она тупо тормошила его и встряхивала, и все бесполезно. Она попыталась рывком приподнять его и поставить на ноги, но упала под тяжестью безвольно тела. В эту минуту она ненавидела его больше всего на свете. Что ему вздумалось падать в приступе на дороге?! А если вообще умрет, что она тогда будет делать? Она понимала, что ничего не зависит ни от него, ни от нее.  Ей было ужасно страшно. Неужели его судьба так ее волновала? Нет, конечно, нет.
Он неожиданно дернулся всем телом. Она испугалась еще больше. Теперь-то что?
Он открыл глаза и уставился на нее недоуменным взглядом, явно ничего не помня.
-Что ты здесь делаешь? – спросил он тихим шипящим голосом. Она облегченно вздохнула.
-Думаю, с чего бы это тебе вздумалось попадать на тот свет? – усмехнувшись, ответила она, все еще не отойдя от шока.
-А что?
-Ты упал в обморок прямо под колеса автомобиля. И лежал без сознания минут семь, и вообще. Б-р-р.
Он резко сел, и схватился рукой за бешено кружившуюся голову.
-Ты что, мне помогла? – отрывисто спросил он, недоверчиво на нее глядя.
-Ну, скорее я мельтешила вокруг в полном ступоре,- призналась Саша.- Я не знаю, что тут надо делать. Попробовала дать тебе ремень в зубы, но разжать их не представилось никакой возможности. Еще и людей нет.
-Испугалась? – усмехнулся он. Она кивнула.- Это эпилепсия.
-Да я поняла.
Он встал и секунды две тряс головой, соображая, где находится. Потом отряхнул полы плаща и поднял с земли свою сумку. Саша, как вкопанная, стояла немного поодаль.
-Ну все, пока.- проговорил он, надевая ремень сумки через плечо.- Спасибо.
-Не за что. – Она проводила его взглядом, и побежала через переход на уже мигающий зеленый свет.  Как-то странно закончился разговор. Можно было бы сказать о многом, вот только – о чем?
10.
На следующей лекции Макс сам подсел к ней. Его не отчислили, все-таки отличник. Да и не до того было. Зарплаты доцентам и профессорам не выплачивали уже по пять месяцев. Университетская столовая закрылась, и поесть приходилось теперь бегать через улицу, в пекарню.
Саша пристально посмотрела на него.
-А тебе уже можно приходить? – он непонимающе моргнул глазами.- В смысле, я про твою болезнь. Остался бы дома.
-А,- он мотнул головой. – Можешь не беспокоиться, я не дам тебе заработать на семинарах больше баллов, чем у меня. Ради такого стимула стоит забыть про приступы.
Она пропустила сарказм мимо ушей и продолжала гнуть свою линию.
-А если ты свалишься так посреди лекции? Не думаю, что кто-нибудь из нас знает, что надо делать.
-В том году, - его слегка передернуло,- я падал в обморок на лекции каждую неделю. И никто не видел. Я хорошо маскируюсь. – он горько усмехнулся, насмешливо глядя на нее.
-И какого только черта ты все время смеешься? – мрачно спросила она.- Тебе не надоедает быть вечным шутом?
-Нет, если этим я могу выводить тебя из себя. – Нет, он откровенно над ней издевался, со своей саркастической улыбочкой.- Ты красивая, когда сердишься.
От неожиданности она чуть не задохнулась.
-Опять подвох? Хватит надо мной смеяться. – она обиженно отвернулась. Он, нарочно, чтобы ее позлить, рассмеялся еще сильнее.
-Ты как маленький ребенок, Шура. У тебя нет чувства юмора, раз ты не умеешь ссориться. Добрая ссора – прекрасный источник адреналина. Лучше всего думается в момент нервного срыва.
-Я так не считаю,- резко ответила она.- И пожалуйста, не называй меня Шурой. Я Саша и все. И вообще, зачем ты ко мне подсел?
-Место заняли.- лаконично ответил он, наблюдая за тем, как она вытаскивает из сумки кипу тетрадей и раскладывает по столу. Она, чувствуя его пристальный взгляд, терялась и торопилась. Еще и звонок прозвенел так некстати, она ничего не успела.
-А как же твоя мне угроза? – вдруг спросила она.- Ты мне тогда чуть руку не вывернул, а теперь сам подходишь и заговариваешь.
-Всему свое время,- спокойно ответил он.- Надоешь мне – могу и руку вывернуть.
Он слишком резко отступил назад, и , в глубине души, уже проклинал себя за колкость. Она сразу отстранилась.
-Считаешь меня игрушкой? Я тоже могу за себя постоять. Хотя бы прогнать тебя с этого места.
-Я не хочу уходить и не уйду. Мне безразлично твое мнение на этот счет.
Она смерила его злобным взглядом и отвернулась. А в его глазах были злость,  азарт, обида и испуг одновременно. Черт возьми, она его бесила. А если она всем растрезвонит об его эпилепсии? Его пот прошиб от такой мысли. Он вспомнил, как разозленная припадком мать приводила его в чувство ударами об пол. Ударит – и навалится всем телом ему на голову, и еще ударит. Для верности. Естественно, такое вряд ли придет в головы его одногруппников. Или нет?
-Слушай, Шура.- она недовольно обернулась. Лекция уже началась.- И я тебя зову так, как мне хочется. Но сейчас не об этом. Ты ведь никому не скажешь про мою болезнь?
-Стыдишься, что все увидят твою слабость? – ехидно спросила она.- Не бойся, я уже видела. Этого вполне достаточно. – Она усмехнулась.
-Не забывай, я тоже видел твою,- улыбнулся он в ответ. Вспомнив эпизод в кафе, Саша зарделась от смущения. Ей никак не удавалось его подловить. Он что, читает ее мысли, что ли?
…После пар, по дороге домой, она снова шла за ним. Решила нагнать.
-Тебе на Юрского?
-Да.- он, похоже, даже ей не удивлен.- А потом направо.
-А мне потом налево. Слушай, Макс, можно вопрос?
-Теперь ты ловишь меня на подвохах?
-Нет. Просто хочу узнать, почему ты всегда в черном. Траур что ли носишь?
-Ага,- он коротко рассмеялся.- По бесцельно прожитой жизни.
-Опять смеешься!
-Извини.- отозвался он.- Просто не гоняюсь за модой. Откуда ты знаешь, может я неформал.
-Ты? Да ладно. Ты же высмеиваешь все подряд. А значит, ни во что не веришь.
-А ты умна, когда дело не идет о великом и могучем СССР. Ладно-ладно молчу,- он закатил глаза в притворном ужасе, глядя на ее негодующее лицо.- Считай меня неформалом-одиночкой.
Говорить было не о чем, они молча шли рядом. Она искоса наблюдала за ним, не догадываясь, что и он время от времени окидывает ее внимательным взглядом. Она чувствовала совсем рядом его неподвижную, прижатую к телу, левую руку, он вообще не размахивал руками при ходьбе. Как и она. Когда он быстро шел, то сильно сутулился, из-за чего казался ниже, чем на самом деле. Черно-серый плащ смахивал на футляр, в который он с наслаждением забирался, как в уютную нору. Длинный плащ, несколько бесформенный и поношенный, но зато с начищенными до блеска медными пуговицами. Очевидно небрежение к себе еще не полностью завладело его хозяином.
Раз он поднял руку, заслоняя глаза от солнца. Она заметила на смуглой коже четкие многочисленные небольшие белые шрамы. Похоже, вся кисть была располосована.
-Что это? – осторожно спросила она.
-Где?
-Твоя рука.- Он покосился на руку и торопливо сунул ее в карман.- Я упал с велосипеда.
-Жалкая ложь,- усмехнулась она,- Для таких шрамов надо было упасть с велосипеда раз двадцать подряд.
-А что ты хочешь услышать? Не говори правду – не услышишь лжи.
Она вздрогнула. Он цитировал ее любимую книгу. Она осторожно заговорила, проверяя, поймет ли он ее.
-Значит, тебе не доставляет ни малейшего удовольствия дурачить людей, но должен же ты что-то говорить, объясняя, откуда у тебя шрамы.
Он понял, к чему она клонит, и спокойно ответил.
-Ну, а если врать – так врать забавно. Кажется, он говорил именно так.
-В точку,- усмехнулась она.- Значит, ты любишь «Овода»?
-Так, самую малость. – Она сразу заметила его неуверенность.
-Но настолько, что можешь свободно его цитировать.
-Но и ты тоже,- он сделал ответный ход. Она выкрутилась.
-Я и не скрываю, что люблю эту книгу. Она у нас была одна на всех.
-У кого, у вас?
Она поняла, что сказала лишнее, и одернула себя.
-Да так.
-Не хочешь – не отвечай. Но это новая ложь. Видишь, я поразил тебя твоим же оружием.
-Вижу, - она недовольно тряхнула головой. – Но, рассказав что-то, я дам тебе козырь в руки.
Он приглушенно засмеялся.
-Сколько уже у тебя козырей против меня?
-Один: один,- усмехнулась она.- Нет, на самом деле, я жила в детдоме, и «Овод» был нашей единственной книгой. Его читали каждый – одну ночь. И за ночь я прочитала его четыре раза, чтобы лучше запомнить.
-Оказывается, легко вызвать тебя на откровенность,- протяну он.- А с виду не скажешь. Что касается меня…
-Я же рассказала,- она с упреком посмотрела на него.
-Повторяется история Артура и Джеммы?- он фыркнул- Расскажи то, да расскажи это… Просто как-то моя мать надралась до безумия и порезала мне руки осколком стекла за то, что я не дал ей денег на водку. – он раздраженно замолчал, с замиранием сердца ожидая, что она скажет.
-Извини, может тебе не хотелось это обсуждать,- она виновато на него посмотрела. Он криво усмехнулся.
-Да мне вообще без разницы. Кстати, мы пришли. Вон мой поворот.- Он явно был рад предлогу оборвать разговор. Она же немного жалела.
-Да, конечно. Пока.
-Пока,- отрезал он и побежал через дорогу,  придерживая болтавшуюся на ремне сумку.
11.
На следующий день он ждал ее сам. У поворота. Было холодно, и ему пришлось сменить легкий плащ на черное пальто, впрочем такое же бесформенное. Временами он бросал беглый взгляд на небо, проверяя, не начался ли дождь, и не нужно ли достать темно-синий зонт из сумки. Ему покоя не давал вчерашний разговор, каждая нить этого разговора. Она спросила его, почему он ходит в черном. Ей что, ей какое дело? Ей так не нравится его стиль одежды? Или она как всегда  его подкалывала? Он так легко ей признался в своих проблемах, что сам удивился. На семинарах она – его прямой конкурент, но вне университета с ней вполне можно спокойно общаться. Ему не часто приходилось вообще с кем-то подолгу разговаривать, но с ней хотелось. Не то чтобы с ней было интересно, нет, скорей занудно. Но и прерывать разговор не хотелось. Ему было интересно узнать ее мнение по некоторым вопросам. И, кстати, чем ей не нравится имя Шура? Он будет звать ее так, как ему хочется, а не по ее указке. Что он в принципе тут делает, на чужой улице, в половину седьмого утра?
-Макс? – он вздрогнул и обернулся. Против воли по лицу расплылась улыбка. Глядя на нее невозможно было не засмеяться. Она так резко старалась утвердить свою самостоятельность и независимость, а в обычной жизни ей, похоже, требовался поводырь. Она накинула легкую куртку, в такой промозглый ветер. И явно забыла расчесаться, наспех приглаженные рукой волосы торчали во все стороны. Понятно, вчера заучилась допоздна и проспала сегодня.
-Ты что тут делаешь? – спросила она.
-Мерзну,- ответил он.- А тебе не холодно?
-А? Без разницы,- ответила она, роясь торопливо в объемистой черной сумке.
-Пойдем?
-Да – да, конечно. – Он чуть со смеху не умер, наблюдая за ней. У нее были красивые, но короткие ноги, идеально, впрочем подходившие под фигуру. Но поспеть  ей за его размашистым шагом было нереально. Там, де он делал один шаг, она пробегала три. Скоро она запыхалась, до него долетало ее тяжелое прерывистое дыхание. Интересно, попросит идти помедленнее или нет? Но она молчала, только изредка пыхтела у него за спиной. Она была ему по плечи ростом, даже чуть ниже.
Услышав его сдавленное фырканье, она искоса посмотрела на него.
-Я выгляжу настолько смешной? – у нее обиженно оттопырилась нижняя губа. Он ощутил угрызения совести.
-С чего ты взяла, что я над тобой смеюсь?
Она обиженно уставилась в одну точку.  Некоторое время она молчала, глядя на политую ночным дождем темную дорогу и людей, бегущих с зонтами по переходу. Ветер вырывал и выкручивал зонты, люди ругались от собственного бессилия. А у нее зонта не было. Она терпела холод молча. Может, этот клоун догадается, в конце концов, что ей холодно?! Она раздраженно повела плечами.
-Люди всегда смеются. Им это доставляет удовольствие.
-Подожди.- он резко остановился и начал рыться в сумке.
-Что ты?
-Вот.- он вытащил длинный узкий темно-синий зонт. – По-моему, он необходим.
Дождь действительно разыгрался. Нудный, холодный, моросящий осенний дождь, мерно и громко капавший по раскрытому зонту. Они шли с подветренной стороны, поэтому вихрь не рвал зонт на части.  Макс держал зонт над Сашей, а она семенила рядом с его полусогнутой рукой. Когда она шла, всегда смотрела вниз, на лужи, в которых хлюпали туфли на невысоком каблуке. Из-за этой привычки она боялась прямо смотреть на Макса, вблизи он казался ей кем-то громадным. И жутко высоким. Она стеснялась рядом с ним, ей казалось, что все прохожие на них смотрят.
-Правда смешно, что я иду так быстро и все-таки не поспеваю никуда? – ей не давал покоя этот вопрос.
-Нет,- ответил он.- Это просто твой стиль.
-Тебе хорошо говорить, ты под два метра ростом. И ходишь, чеканя шаг. Тебе нечего стесняться.
Он запрокинул голову, отрывисто смеясь.
-Ты и в этом мне завидуешь?
-Я тебе вообще не завидую,- резко отозвалась она.- Зависть – плохое чувство…
-Сказал завистник,- докончил он.- Ладно тебе. Любое чувство может быть и плохим, и хорошим.
-Не думала, что ты способен так много болтать на любую тему. Обычно ты молчишь.- она задумчиво покачала головой.
-Да и ты не похожа на слишком общительного человека. – Он чуть отстал, пропуская ее вперед в очереди у светофора. Она побежала на зеленый свет, слыша, как он догоняет ее. Пусть тоже побегает, как она пыхтит, поспевая за ним.
-А зонт тебе больше не нужен? – Она остановилась, только сейчас заметив, что промокла и дрожит от холода. Он снова держал над ней зонт.
-Дать тебе пальто? – спросил он каким-то неуверенным тоном, глядя в сторону. Она заметно вздрогнула.
-Нет, не надо. Все равно, уже пришли.- И, прежде, чем он успел что-то сказать, рванулась вперед и вбежала в двери университета, на ходу доставая студенческий, чтобы предъявить его охраннику. Макс вошел следом за ней, сворачивая мокрый зонт, с которого на белый плиточный пол по каплям сочилась грязная, холодная дождевая вода…
….Делать ничего не хотелось. Маленький телевизор транслировал прямой репортаж с очередного  партийного съезда. Анна сидела за столом, неподвижно уставившись в стену. Макс с ногами лежал на диване, полузакрыв глаза, но не упуская мать из виду. Он не позволял себе расслабиться в ее присутствии. Она могла вытворить что угодно.
Тишину нарушил резкий стук – Анна рывком передвинула по столу пустую бутылку.
-Сходи в магазин за пойлом.- приказала она, не поворачивая головы, чтобы не видеть сына. Макс вздрогнул.
-Может, тебе уже хватит? – холодно спросил он. Сейчас все будет как обычно. Она злобно повернется, вот, она уже это делает, и в ее глазах полыхает бешенство. Теперь она попробует резко вскочить с места, но заплетающиеся ватные ноги ее не удерживают.
-Ты меня ни в грош не ставишь!,- злобно шипит она, пытаясь дотянуться до него тонкой рукой. Он только вяло отодвигается в сторону.- Ненавидишь! Думаешь, я ничего не вижу? Раз я – спившаяся дурра, так об меня и ноги можно вытирать, щенок? Я знаю, какими глазами ты на меня смотришь! Все мечтаешь, что я сдохну у тебя на глазах.- она хрипит, и с ее губ капает слюна.- А, может, ускоришь процесс? Или кишка тонка поднять руку на мать?
-Странный вопрос очередной пьяной брани.- он пытается держать себя в узде и только смеряет ее ледяным высокомерным взглядом,  от которого она распаляется еще больше.
-Я трезвая, разве ты не видишь? И я всего лишь попросила о помощи. Поверь, когда ты будешь таким же, как я, к тебе тоже никто не придет! У тебя не будет детей, которые шарахнутся так же, как ты от меня, нет. Ты будешь гнить в одиночестве, эгоистичная мразь!
-Полегче на поворотах,- он напрягается, но не движется с места. Как же она его бесит!
-А, обидела бедного ребенка? Помнишь того голубя?- он слегка вздрагивает. Откуда она знает?
-Я знаю,- она читает его мысли.- Я видела, как ты раздробил птице череп камнем. Просто так. А я нашла его и похоронила. Там, за мусорным баком, в песке. – она начала раскачиваться взад-вперед, и играть пустой бутылкой, опрокидывая ее и поднимая. Как неваляшку.- А мне так голову раздробишь, а?
-Анна, успокойся. Не капай мне на мозги. Я не буду покупать тебе водку. Иди сама, если так хочешь.
-На ночь? – заскулила она, глядя в черное окно, завешанное шторами. – А, если не вернусь? – Видя, что он не отвечает, она нарочито медленно встала, и нетвердым шагом пошла к сваленной в углу грязной одежде. Выудила оттуда бесформенную вязаную кофту белесого цвета, такого же, как ее кожа. Всунула босые ноги в разношенные туфли.
-Все, хватит ломать комедию. – мрачно выкрикнул Макс.- Иди и сядь на место. – Он встал, набросил пальто, достал из сумки кошелек и вышел хлопнув дверью. Анна, с издевательской ухмылкой, торжествующе прошла к своему загаженному столу и рухнула на прежнее место.
Макс ненавидел себя за то, что всегда уступал матери. Неужели он все-таки любил ее? Он не хотел, чтобы мать сидела ночь в вытрезвителе, а утром ее приводил милиционер. Или приходилось ехать на маршрутке в участок и ждать в очереди за заявлением. И тащить ее потом домой. Ему жутко надоело вся эта канитель. Проще уж было купить ей любимую игрушку. Вряд ли такое можно назвать любовью.
Ненависть. Он столько раз повторял это слово, что оно износилось и пообтрепалось. Как его пальто. Слово почти утратило первоначальный смысл и превратилось в нечто неопределенное и пустое. Вообще все оказалось пустым.
В темноте ему вздумалось найти  могилку того голубя. Хотя он знал, что это нереально. Ветер порывисто завывал в голых кронах деревьев. Как в плохом кино. Жизнь – сплошное скверное кино. Неплохой изначально сценарий портит неинтересная игра актеров. Спасают только декорации нарисованного углем на ватмане города. Черное и белое. Ему не нравились другие цвета. Он не был максималистом полностью, нет, он признавал оттенки, но не брал их во внимание.  Черное- длинные, бесконечно длинные вечера рядом с матерью, или пьяной или визгливо причитающей, как сегодня. Черного было много, он привык и ему стало все равно. Настолько ему уже надоело видеть эту грязь, проще не замечать ничего.
Белое… Неужели белой стороной его жизни за три последних дня стала Шура? Ему хотелось в это верить. Но как-то не верилось. Слишком уж все гладко, без подвохов и приколов. Слишком спокойно, значит поверхностно и мелочно. Может, он был  излишне категоричен. Или нет.
Много разговоров. Он, честно говоря, больше предпочитал молчание. Как привычную кожу, вторую натуру. В компании он обычно терялся, замыкался и просиживал вечера в углу. Один раз его пригласили на дискотеку. Он пугливо озирался, глядя на блещущий огнями зал с приглушенным светом, похожий на зверька, внезапно  выпущенного из уютной безопасной клетки.  Он хотел пригласить кого-нибудь, но стеснялся из-за неумения танцевать. Так и жался к стенке. И презирал себя за это. Но ничего не стал бы менять, если бы мог вернуться в прошлое.
Неудовлетворенность собой и жизнью , и одновременно равнодушие к себе и к жизни причудливо сочлись в нем.  Глупо – все критиковать, и молча все сносить и терпеть. Но жить так вполне можно. Уже девятнадцать лет.
12.
Стипендию им выдали 25 числа.  150 рублей.
-Какие планы? – спросил Сашу Макс, встретив ее у дверей их альма-матер. Уже две недели он встречал ее на одном месте в одно и то же время. Пунктуальный до мелочности, хоть бы раз опоздал!
-Не знаю.
-Стипендию надо тратить, пока ее у тебя не забрали. – он саркастически подмигнул ей.
-Не смейся, все приедается. – обрезала она его. Он пропустил ее слова мимо ушей.
-Может, в кино сходим? – нарочито небрежным тоном проговорил он. Она не вникала глубоко в его слова, перелистывая учебник по уголовному праву. Неожиданно она встрепенулась.
-Что? В кино? Банально.- резко остановилась.- Стоп. Ты, что, меня приглашаешь?
-Называй как хочешь. Впрочем, согласен: кино –вещь банальная.
-Но приглашение в силе? Может, я соглашусь?
-И так резко переменишь решение?
Она схватилась за его мысль.
-Любишь постоянство?
-Скорее, не люблю перемены. Ладно, не уходи в мудрствования. Пойдешь или нет?
Она поняла, что вопрос поставлен ребром.
-Пойду.  Какое кино?
-«Призрак». С Никитой Высоцким. Начало через семь минут.
Она вскинула голову.
-Слушай, если у тебя все схвачено, не мог раньше сказать! Бежать же надо.
-Возьмешь меня за руку?
Она осторожно схватила его за руку. Он весь напрягся при этом, рванулся вперед на красный свет, увлекая ее за собой. Она быстро запыхалась, но старалась не отставать. Странно, ее тащили черт знает куда, у нее сбилось дыхание и пот градом лил по лицу, и при этом ей ужасно весело. Что к чему?
Они влетели в кинотеатр почти галопом, упали на первые попавшиеся места, еле успев заплатить кассиру. Свет потух и начался фильм.
Содержание Саша почти не запомнила. Макс постоянно приглушенно смеялся, иногда начиная бить рукой по подлокотнику кресла. На заключительной сцене смерти главного героя он фыркал так, что к ним оборачивались соседи. Саша едва сдерживалась, чтобы не заплакать от обиды. Ей понравился герой фильма, она сочувствовала его попытке отомстить убийцам родного брата. Она не понимала, что может быть смешного в веренице жутких смертей? Когда свет снова включили, она сидела неподвижно, вся красная от стыда. Зачем она пришла в кино с этим ненормальным?
-Почему ты смеялся? – она накинулась на него сразу, не успели они выйти в вечерний, сверкающий мокрыми от дождя дорогами, город. Он удивленно посмотрел на нее.- Это же тяжелая драма, криминал. Что смешного в том, как он мстит своим врагам, а они его убивают в конце концов?
-А что делать-то, Шура? – саркастическим тоном спросил  Макс.- Плакать?
-Ты издеваешься надо мной, да? – взорвалась она.- Весь зал шипел на нас, я не успевала краснеть за тебя. Да, я чуть не заплакала. Мне очень жаль главного героя, запутавшегося в ненависти и не нашедшего выход. Какого черта ты так на меня смотришь?
Макс смотрел на нее, склонив голову набок, как ученый дрозд.
-Молодец, Шура,- медленно протянул он наконец. – Думаешь, мне было смешно? Я не заплакал бы, нет, конечно. Но мне тоже было жаль этого Никиту. Не думай, что я такой монстр.
-Тогда, если ты все понимаешь, зачем притворяешься?
-Разве будет лучше, когда сидящие в зале  увидели бы мое напряженное лицо? Когда ты бы его увидела. Не лучше ли носить маску клоуна, притворяясь, что происходящее тебя не волнует? Людям без разницы, настоящие чувства или нет, им только покажи. Слезы прекрасно скрывает смех.
-Мне кажется, ты не переносишь смех,- тихо сказала она.- Ты смеешься, как машина, механически. Не видя смысла в смехе. Это твоя вечная маска.
-Тогда твоя,- его передернуло,- это умение читать чужие мысли. Под излишней заученностью ты тоже что-то прячешь. Все мы – не то, что о нас думают окружающие.
Некоторое время они быстро шли молча. И ей, и ему почему-то нравились эти разговоры на бегу. Ограниченность во времени позволяла выделить суть более четко.
Неожиданно Саша остановилась.
-Смотри.- Макс бросил взгляд в сторону и увидел хромого голубя, нахохлившись, сидевшего прямо на земле, недалеко от остановки. Однако, голуби теперь его проклятие, мрачно подумал он. Саша тем временем подбежала к птице, и присела рядом с ней на корточки. В кармане у нее остались крошки от булочки, которую она купила в кафе напротив университета в перерыве между парами. Она рассыпала крошки перед голубем, но он только ткнул в землю раза два клювом, и снова застыл. Похоже, он не мог есть.
-Макс, он болен.- она посмотрела на своего спутника расторганными глазами.- Черт, что делать?
-Оставить здесь,- невозмутимо ответил он.- Может оклемается.
-Слушай, не корчи из себя машину.- упрекнула она его.- Ты не можешь быть таким жестоким,- при этих словах он не сдержал улыбки. Ей-то откуда знать, каким он может быть?
-А что ты хочешь? – он тоже наклонился над больной птицей. – Оставим ему крошек, потом поест.
-Нет, его надо взять.
-Стоп. В общаге не разрешают держать животных.
Она опустила голову.
-Скверно. Макс, а может, ты его приютишь? – она прямо посмотрела на него. Не умоляя, и не прося. Просто ставя перед фактом. Непонятно почему, но такой подход ему понравился. Как в сказке: судьба дает второй шанс. Или этого голубя тоже закопать за мусоркой?
-Ладно,- сдался он, поднял птицу на руки и завернул в рукав пальто.- Не выживет – извини, не мои проблемы.
Приятно, однако, когда на тебя смотрит красивая девушка и так мило улыбается! Можно и вылечить несчастного птаха.
13.
Максу определенно надоела серость и гниль его жизни. Раз- и все. Он нетерпеливо бежал домой, придерживая недовольно хрипящего голубя, и перепрыгивая все лужи на пути. Раза два ему приходилось пробегать под носом у сигналящих машин. Они, наверно, тоже торопились домой.
Он забежал в коридор коммуналки, споткнулся о чьи-то черные тапки сорок восьмого размера, чертыхнулся и рывком распахнул свою дверь. В комнате, естественно, ничего не изменилось. Та же грязь. Он сосредоточился, чтобы волна охватившей его жажды перемен не испарилась. А потом он угрожающе медленно, спокойно пошел по комнате, сметая в одну кучу грязные вещи. А, опять тот серый свитер. Так ему и надо. И этой рубашке его матери, и его собственной водолазке,- всему конец. Он расправил материнскую вязаную кофту. Одни дыры. Банально. Ничего не меняется.
Пыль. Он налил в маленький эмалированный, правда, ободранный, тазик воды из-под крана в общей кухне. Вода была ледяная, но он привык. Старый свитер он располосовал на тряпки. Начал протирать многолетнюю пыль резкими отрывистыми движениями. С непривычки он смахнул на пол пару чашек и тарелку со стола. Тарелка разбилась. Нет, сначала он уберет пыль. Он методично скреб стул и кресло, минуты три вытряхал в окно покрывало кресла и наволочку с подушки. Типовая наволочка с какими-то серыми разводами вместо узоров. Серый рисунок на серой ткани, что может быть более пресным?
Неожиданно он уставился на зашторенное окно. Резко, одним движением, сдернул шторы, оборвав их с гардин. Тяжелые полосы ткани глухо шлепнулись возле батареи. Он ткнул тряпье ногой. Выкинуть? Окно осталось ободранным, ладно, он его покрасит. Хватит жить в свинарнике. Что если он сюда кого-нибудь приведет? Его в жар бросило от такой мысли. А все-таки? Если здесь окажется Шура? Нет, он не хотел называть ее Сашей, нет. Она сюда не придет, что ей тут делать? А шторы он выбросит. Он скомкал тряпки и завязал их в тугой, довольно большой, узел.
Теперь – мелочи. Пол, посуда, мебель. Его полностью захватил процесс уборки, он машинально носился по комнате, расставляя вещи наконец-то ни с кем не считаясь. Он не слышал никаких звуков, даже запах прокисшего молока с кухни его не интересовал. Он просто наслаждался физическим трудом. Похоже, тяжелая работа приносила ему некоторое удовлетворение, давала ощущение потери реальности, прочищала мозг.
Уф! Все. Он бросил взгляд на свой будильник. Неплохо – половина одиннадцатого. А он вернулся домой в восемь. Где только носит его мать?
Общий вид комнаты его устраивал. Не сказать, что блестит, и что не осталось ни единой пылинки, он все-таки слишком усердно махал веником, больше разбрасывая пыль, чем убирая ее, но вполне нормально. Правда, комната оголилась с ободранным, хотя вымытым окном. Тряпки он сбросил в мусорный бак, пробежав пять этажей по лестнице. Он обливался потом под тяжестью громоздкого узла, но его это только радовало. Как будто с его души падал огромный, замшелый, вросший в мозговую ткань, камень. Падал и рассыпался в прах. Он наблюдал крах своего дома, он сам творил этот прах и смеялся разрушению.  Давние цепи привычки, сковывавшие его, внезапно упали и со звоном ударились об пол. Он почувствовал себя свободным, свободным от всего.
Макс подошел к сидящему на подоконнике голубю. Птица настороженно наблюдала за его движениями. Он почесал у неподвижно голубя под клювом, нащупывая пальцем что-то вроде ожога или парши.
-Лечить тебя надо, птах,- грубовато проговорил он, скрывая невольную жалость. Потом принялся рыться в ящиках стола. Где-то тут у него завалялась растворенная аскорбиновая кислота. Ага, вот она. Он нацедил аскорбинки в пипетку и схватил голубя за крылья. Птица слабо забилась, и он надавил сильнее.
-Тихо, тихо. Я тебе ничего не сделаю,- прошипел он, пытаясь открыть непокорной птице клюв. – Я просто хочу тебя напоить витаминами, чтобы ты протянул еще немного. – Голубь пытался укусить его, но безуспешно. Макс только отмахнулся. Наконец, расплескав половину, он влил птице в глотку немного аскорбинки. Потом он долго скреб птице  перья своей бритвой, счищая грязь и паршу. Оказалось, что голубь обычный, сизый, с темно-фиолетовым блестящим оперением на зобу. И у него карие, с красноватым ободком глаза. Такие же, как у того голубя, обожженного током, которого он добил. Зачем он тогда так поступил? Макс и сам не понимал. Иногда в нем словно просыпался другой человек. Или это просто оправдание из психологии собственной жестокости?
Макс опустил голубя обратно на подоконник. Он никуда не улетит, крылья, кажется, перешиблены.
А осколки тарелки так и валяются на полу. Он механически сгреб их в совок и с грохотом свалил в мусорное ведро. Волна обновления схлынула, и он опять чувствовал погружение в апатию. И, наверно, впервые за несколько лет, он волновался за мать. Не надо бы ей столько пить.
Нет, может в книге его жизни и скучный сюжет, но что-то хорошее все же есть.  Этот голубь, например. И Шура. Он раздраженно фыркнул. Странная она, резкая, порывистая, неуклюжая. Вечно хочет им командовать. Но обламывать ее не хотелось. Наоборот, что-то в ней ему точно нравилось. Но пускаться в анализ собственных ощущений не хотелось, в голове блуждал непонятный хаос. Может он с ума сходит, ни на чем не сконцентрируется?
Макс уселся в скрипучее кресло с ногами, и раскрыл несколько потрепанный от постоянного употребления учебник уголовного права.
14.
Снег выпал 18 октября. Значит, окончательно ляжет ровно через месяц. А пока он падал огромными, мокрыми, назойливыми, пушистыми, холодными хлопьями на блестящую дорогу, на проезжающие машины с горящими в сумерках фарами, на сумку в руке, сваливался за шиворот пальто, и от этого  Саша морщилась и извивалась, словно ее щекотали. Раньше она не любила осень и раннюю зиму. Переходное состояние, заполненное слякотью и дождем. Теперь октябрь ей нравился. Она просто приняла его таким, каким он был, с его ветром, снегом и заходящим солнцем, глядящим на мир из-за высоких домов, утопающих уже в тени. Да, зажглись фонари. У общаги фонарь горел красноватым теплым светом. Пока его зачем-то не потушили. Как, кстати, и многие другие фонари. Ну да, в стране кризис, а люди должны пробираться домой в потемках. Макс, впрочем, предлагал проводить ее до общаги и не раз, но она обычно отнекивалась и переводила разговор на другую тему. Не очень-то ей хотелось впускать к себе постороннего человека.
Дом для Саши олицетворял нору. Неприступную крепость, ее личное жизненное пространство. Она там сидела, как кошка, свернувшись клубком в одиночестве на своей кровати и отрешенно глядя на сиротливо оголенные соседские. Ей в этом году повезло – она жила в комнате одна. Саше не привыкать к одиночеству, в детдоме у нее было  мало подруг и даже просто приятельниц. Каждый сам за себя. Отношения с группой она строила по тому же принципу. Саша не могла заставить себя сломать многолетние оковы привычки. Привычки ходить, ссутулившись, и глядя под ноги, привычки краснеть при виде незнакомого парня и стушевываться в разговорах с однокашниками. Привычек много, а чтобы от них избавиться времени не было. Наверно, она боялась, что ее не поймут, если она станет другой. Привыкнув к подчиненному положению покорного исполнителя, она пугалась попадавшей в руки инициативы.  Иногда вообще хотелось все бросить. В жизни сложно: постоянно надо с кем-то общаться, улыбаться, когда не хочешь, идти на встречу с теми, кто тебе противен. Постоянно притворяться, что тебе интересно и мечтать уйти куда-нибудь подальше. Поддерживать планку идеальной студентки и учить опостылевшие сто раз предметы. Правда, проще сесть в машину времени и вернуться года на три назад, в детдомовскую школу. Там она, конечно, была одинока, но зато знала точно, как себя вести. Там на все случаи жизни была одна устоявшаяся  модель поведения- нападение. Лучшая защита – нападение. В университете защищаться вроде бы ни от кого не приходилось, но она была настороже. По привычке. Даже в Максе ей чудился подвох. Как и ему в ней. А разве можно пригласить к себе человека, которому не доверяешь? Да, прав здравый смысл. Но пригласить-то хочется!
Ее мысли не могли сосредоточиться на чем-нибудь одном. Интересно, как там голубь? Наверно, Макс его голодом уморил, раз пятый день молчит и ничего не рассказывает. При мысли об этом Саша рассмеялась. Хорошо, что она одна, а то сочли бы ее сумасшедшей. Да и пусть бы сочли.
А сегодня на семинаре… Саша сегодня отвечала без внутреннего огня, если можно так выразиться. В ней потух огонь конкуренции. Она просто ответила после Макса на следующий вопрос. Совершенно безразлично. Может, она сходит с ума? Или деградирует? Все, конец, она не будет отличницей! Плох тот солдат, который не хочет стать генералом. Нет, надо перевестись с юрфака, чтобы этого Макса вообще не видеть. Зачем он ей, вечная помеха справа? И ходит всегда с правой стороны, и косится на нее левым глазом так недоверчиво и подозрительно. А она отвечает тем же.
Надо прекратить панику: она не деградирует. Может, она просто образумилась? Саша вспомнила давнишние советы воспитателей их группы. Не завидуй, не соперничай, каждый самоценен и у каждого свое место в жизни – все она пропускала мимо ушей, нетерпеливо ожидая начала очередного урока и очередной схватки. А сейчас.. Кажется, она начала, еще немного, но постигать смысл тех советов. Что толку изводить себя конкуренцией, если соперник только смеется над тобой? Боже, как меня достал его вечный сарказм! Хорошо, никто не слышит, Бога-то нет. Стоп, надо не отвлекаться от мысли. Сарказм Макса и его шутовство противны.  Но какие беспомощные у него глаза, кода он ждет ее каждый вечер на выходе из универа! Он вроде бы и шутит, и острит, а смотрит прямо на нее, явно забывая хотя бы моргать. Смешно и ужасно мило. Макс, он вообще странный. Она чувствовала себя рядом с ним , как , как.. Как дома, в уютном кресле, под пледом. И, в то же время, под мягкой обивкой кресла скрываются острые режущие пружины. Иногда, когда он говорил, в самом тоне его голоса проскальзывала звериная злость неизвестно на что. Тогда ей становилось страшновато, а он себя контролирует? И тогда в кино. Если он притворялся, и фильм произвел на него впечатление, почему он не хочет его обсуждать?
Иногда он ведет себя невыносимо. Она сегодня одела новое платье. Сама сшила на машинке. Тепло-коричневое, темное, почти черное у горла и светлеющее книзу. И повязала на шею бежевый шарф. Она обожала шарфики. В детдоме не разрешалось сильно наряжаться, а тут в ней прямо проснулась модница. Она пришла в универ и встала у его парты. Заметит наряд или нет? Он, поглощенный разговором с соседом, только торопливо махнул рукой. Она не уходила, наглеть тоже не надо. Сосед наконец пересел.
-Ну чего тебе? – недовольно спросил ее Макс.
-Ничего,- в тон ему отозвалась она.- Как тебе мое платье?  Сама сшила.
-А мне зачем хвастаешься? – удивился он.- По мне наряд жуткий. Ты промахнулась с фасоном, оно слишком длинное.
-Как будто ты в таких вещах что-то смыслишь! – фыркнула она и, раздосадованная, пошла прочь.
-Кстати,- она обернулась,- погладь свою рубашку, ее будто изжевали.
Хороший отпор! Он смущенно покраснел, но ответить колкостью поздно: она уже вышла из аудитории. Ну дает Шурка, мрачно подумал он.
Стоп. А может, он считает ее тупой щеголихой. Фарфоровой куклой, думающей только об одежде? Ну да, она постоянно одевается в разные вещи, но не гоняется за модой. Нет, ей безразлично, в принципе, что надеть. Она думает только об учебе. Нет, она всегда была примерной и хорошей. До тошноты.
Зачем она вообще о нем думает? Он, например, обещал сегодня позвонить из автомата. Ровно в семь вечера. Хотел сводить ее в парк. И где он со своим звонком и парком? Она смотрит на часы. Без трех минут семь. А он пунктуален до ужаса, что же не звонит? Она уже пятнадцать минут топчется на холоде возле телефонной будки. Все что угодно можно передумать за четверть часа.
Может, он просто играл ей, как игрушкой? Раньше, в детдоме, у нее отбирали игрушки другие девочки. Ее там считали чуть ли не прокаженной, это научило ее относиться ко всем без разбору так же. Неужели он – как все? Ей, верно, на роду написано ошибаться.
Ну ладно, какое ей дело? Ей вообще на него наплевать! И все.
Ровно в семь( нет, ужасный педант) автомат разразился оглушительным звонком.
-Да? – почти выкрикнула она в трубку. Сама от себя не ожидала, что будет так ждать его звонка.
-Проулка в парке еще в силе? – спрашивает он, уверенный в положительном ответе.
-Конечно. Я уже заждалась,- надо же немного упрекнуть. Пусть не считает себя пупом земли.
-Я сейчас приду за тобой.
Она слабый человек. После этой фразы она тает. Как снег на завтрашнем солнце. И на сомнения времени уже не остается. А ну их!
15.
Он ждал ее у их поворота на Юрского. Стоял под чудом уцелевшим, еще не выключенным фонарем, освещавшим его красноватым светом. И заснеженные низенькие рябины, чуть выше человеческого роста, стянутые чугунной оградой какого-то спортивного комплекса, свешивались вниз, почти ему на плечи, тяжелыми бело-розово-красными гроздьями. Он был в своем черном пальто с поднятым воротником, и, похоже, напрочь забыл надеть шапку. Или специально забыл, чтобы мокрый снег хлопьями падал ему на черные, блестящие в фонарном свете, волосы.
Она молча подошла к нему. Он взял ее за руку и повел в сумеречный город. Он уже восемь дней брал ее за руку, не спрашивая разрешения, и ей это нравилось. Хотя вначале раздражало.
Город. Те, кто не видел город вечером позднего октября, меня не поймут.  Надо помнить, держать в памяти, подмерзшие к вечеру лужи и подледеневший снег на дороге. Нужно смотреть под ноги, иначе поскользнешься на тонком, хрустящем от  тяжести твоего тела, льду. А кругом темно, горят красные фонари и желтые, белые, оранжевые неоновые и электрические вывески, витрины магазинов, они слепят глаза. И, хотя кругом море света, ты ничего не видишь, идешь, как в полусне. И только крепко сжимаешь теплую руку Макса. Нет, не надо слишком крепко, еще подумает…
Парк казался темным пятном в оправе освещенных улиц. Саше даже как-то жутковато было заходить в скрипучие железные ворота, идти по заваленной снегом аллее. Здесь, под высокими, черными в сумерках, березами и тополями, простиравшими в темно-синее и серое небо голые тонкие ветви, снег не таял. Он лежал, полускрытый пожухлой желтой, довольно высокой травой, белел на ее фоне большими пятнами. Черно-белая земля походила на лоскутное одеяло. На аллее, под снегом, лежали опавшие листья. Днем они ярко сверкали из-под белого покрывала красными, бурыми, желтыми цветами. Теперь, в семь вечера, краски потухли, и мир вокруг окрасился в темный тускло-коричневый цвет, вперемешку с белым. Снег и листья скрипели и шуршали под сапогами.
Однако, в парке, вечером, в тишине достаточно мрачно. Она шла и против воли ненароком прижималась к нему боком, расширенными от напряжения глазами вглядываясь в темноту между стволами. А он молчал. Она ни о чем не спрашивала. Вряд ли она доверяла ему, скорее, пыталась собраться и сосредоточиться на случай неожиданной опасности. Неважно, какой.
Они приближались к центру парка. Туда, где в большой круг сходились все аллеи. Она услышала нарастающий резкий ритм. Пульсировало, кажется, все: снег, стволы деревьев, дорога впереди. Или ее уже трясло от напряжения?
Неожиданно впереди, за деревьями, блеснул яркий свет, и она задохнулась от обрушившейся на нее музыки. Мощные, раскатистые аккорды рока. На поляне собралась разгоряченная толпа, и все лаза были прикованы к центру, где, прямо на земле, установили громадные обтянутые мехом черные колонки, от которых шли тягучие змеи проводов куда-то назад, за деревья. Там же стоял барабан и синтезатор, за которыми играли высокие парни с длинными волосами. А в микрофон тонким голосом пел еще один – высокий, худой, в черном кожаном костюме. У него было странное лицо: белое, напудренное, со сверкавшими насурьмленными глазами. Он завывал в микрофон, на весь лес, пронзительную песню, и толпа фанатов вторила ему нестройным хором. Невольно она сама запела «Скованные одной цепью». «Наутилус» нельзя было не узнать. Даже в темноте парка, освещенного только электрическими лампами гитар и софитами, закрепленными на ближайших березах.
-Ну как тебе? – спросил Макс. Она, ополоумевшая от неожиданности, растерявшаяся от музыки, только механически мотнула головой. – Не ожидала?- довольным тоном проговорил он, слегка ее встряхивая.
-Я в шоке. Нет, правда. А что они здесь делают? И как нас пропустили?
-Не бойся, не выгонят,- усмехнулся Макс, чьи глаза поблескивали в темноте светлыми холодными огоньками. – Сюда, вообще, пускают всех. Вход бесплатный, но мы все равно пробрались зайцами. Согласись, идти через весь парк прикольней, чем перелазить ограду в десяти метрах отсюда.
-Эй, ты опять все знал? – она шутливо хлопнула его рукой по груди.- Не мог сказать, а? Я вся тряслась, когда шла в темноте по парку.
-Ну, это был сюрприз.  И чего ты боялась? Я же рядом. Или ты боялась, что я с тобой что-нибудь сделаю?
Нет, говорил он доброжелательно, вроде не злился.
-Нет,- она не хотела, чтобы он смеялся над ней,- я пошутила. Мне не страшно. И точка.
-Ладно тебе.
Они простояли в теплой распаренной толпе почти час, размахивая руками под музыку, лившуюся отовсюду. Тогда она влюбилась в Бутусова. Его песни странным образом перекликались с ее мыслями. «Я беру чью-то руку, а чувствую локоть…»- на этих словах она невольно искала в сгустившихся сумерках руку Макса. И всегда находила, в нескольких сантиметрах от себя.
Кажется, она только втянулась в общий настрой, как он уже мягко взял ее за локоть.
-Пора, Шура. Концерт будет еще долго. Пойдем.- Она неохотно уходила с гостеприимной поляны, где потный усталый певец умудрялся извлекать волнующие звуки из усталой оборванной гитары. Ей казалось, он смотрит им вслед, и по лицу растекается от пота черная тушь.
Вынырнув из духоты концерта, они погрузились в кромешную тьму парка. Ослепленная ярким светом, Саша шла наощупь, еле передвигая ноги. Макс шел уверенно, похоже, он ориентировался в этом березовом лабиринте. Приходилось верить ему и идти следом.
-Боишься? – неожиданно он повернулся к ней. В темноте она увидела смутные очертания его незагорелого лица, на котором проступали сверкающие горячие глаза.
-Нет,- спокойно ответила она. Он сжал ее руку чуть крепче. Совсем чуть-чуть, но ее сразу обдало волной тепла.
-Ты замерзла.- прошептал он.- Рука холодная. Дать перчатки?
-Не надо. У тебя рука горячая. – она тряхнула головой.- Черт, ты не заболеешь?
Он приглушенно рассмеялся.
-Не волнуйся, я крепкий.
Обратно они шли быстрее, признавались или нет, но замерзли оба. Саше даже пришла в голову мысль побежать наперегонки. Она лукаво покосилась на Макса, который быстро шел, уставясь в землю. Саша резко сорвалась с места и помчалась по темной аллее. Молча. Отбежав пару десятков метров, она обернулась. Макс молча несся за ней, его пальто хлопало сзади, как крылья. И на весь парк раздавалось его тяжелое дыхание и ее прерывистые вздохи, когда она снова побежала.
Он не ожидал гонок, поэтому догнал ее только у самого входа в парк. Догнал и схватил за руку.
-Стой, - он дышал, как загнанная лошадь. – Не беги, подожди.
-А, это чтобы ты понял, каково мне за тобой поспевать,- засмеялась Саша, - когда ты задумаешься, и ничего не видишь и не слышишь.
-Как и ты,- он резко вздохнул, жадно глотая морозный воздух. И неожиданно резко толкнул ее в плечо.- Прикалывалась значит?
-Как будто тебе не понравилось! Это же чудесно: темно, снег, аллея, гонки. Как в ужастике. И, кстати, чего ты толкаешься? Мне же больно!- она резко отвернулась и принялась поправлять сбившиеся импровизированные  шнурки на сапогах. Он смущенно топтался рядом.
-Ну как хочешь. Мы с друзьями так приветствуем друг друга. Им нравится.
-А мне нет. – одернула она.- И попрошу со мной так не обращаться.
На секунду ей показалось, что он сейчас нападет, таким тяжелым и резким стал его взгляд. Она попыталась им командовать, и это его взбесило. Но пришлось сдержаться, он не хотел с ней ссориться. Пока. Какого черта она диктует правила?
-Мне не понравились твои гонки,- медленно проговорил он. – В следующий раз предупреждай, когда снова сорвешься с места, как ненормальная. И ничего не говори, ты знаешь, что не права.
Он ее осадил, вспыхнула Саша. Не любит прикалываться, значит. Только в плечо толкать да тащить в парк на ночь глядя. Она взяла себя в руки, не надо показывать ему свою слабость. Саша любила все просчитывать и хладнокровно обдумывать. С Максом, однако, такой вариант поведения не прокатывал.
Они вышли на автобусную остановку. Чуть дальше был поворот к ее общаге. Саше было стыдно признаться, что она понятия не имеет, куда идти. Проклятый топографический кретинизм . Она в двух шагах от дома, но как мотылек, ослепленный огнем. Ничего не видит, только переминается с ноги на ногу и отчаянно щурится в темноте. А ему не скажешь: засмеет.
Он прочитал ее мысли( тоже мне экстрасенс).
-А ты дойдешь до общаги? Могу проводить.
Здравый смысл, почему тебя нет в самый нужный момент?
-Да, помоги пожалуйста. Ничего не вижу.
-Я уже понял,- хохотнул он.- Пойдем.
Она так и не поняла: он, что издевается?
С Максом дорога сразу стала короче и понятнее. Саша моргнуть не успела, как оказалась у своего подъезда. Фонарь потушен, зато над входом горит лампочка с грязным плафоном, засиженным мухами.
-Ну все,- отрывисто проговорила Саша, взявшись за ручку тяжелой железной двери. – Давай, пока.
-Пока,- Макс достал из кармана перчатки и надел их. – Стой! – Саша вздрогнула, отскочила от двери и обернулась. Макс одним прыжком оказался рядом с ней. Настолько рядом, что она чувствовала, как его дыхание обжигает ей лицо.
-Извини, совсем забыл. – он сунул руку под пальто и вытащил оттуда какой-то сверток. – Помялись, наверно, и сломались. Надо было сразу отдать, а я забыл. Правда, извини. – Он неловко сунул сверток ей в руки и отошел назад, в тень. Прежде чем она опомнилась, он уже ушел.
Саша поднялась к себе на лифте, открыла ключом дверь, нашарила рукой в темноте выключатель. Комната озарилась ярким светом. Она машинально сняла шарф, шапку и пальто, бросила в угол сумку. Тут ее взгляд упал на сверток, который Макс ей дал, и который она машинально положила на холодильник. Она взяла сверток, села на кровать и принялась его разворачивать. Узел намок и долго не поддавался, она начала злиться. Не откроется, пойду ставить чайник, есть хочу! Тут оберточная бумага порвалась, и на пол, скомканные и поломанные, смятые, посыпались розы. Семь ярко-красных роз в обрамлении мятых темно-зеленых листьев, проколотых собственными шипами. Секунду Саша сидела неподвижно, затем быстро нагнулась и осторожно начала собирать розы и расправлять поломанные стебли. Некоторые пришлось подрезать ножницами. Потом она поставила их в небольшую стеклянную прозрачную вазу, единственную, бывшую у нее, на холодильник. И, отступив, замерла, залюбовавшись кроваво-красными переливами больших сочных цветов в электрическом желтоватом свете.  Вечером они казались темнее, словно под желтым матовым стеклом. Какая красота!
Нет, конечно с формой Макс перемудрил. Это ж надо было придумать – сунуть букет в оберточную бумагу, замотать и сунуть под пальто. И забыть на два часа. И все равно, как же ей было приятно! Она всегда втайне даже от себя мечтала, что кто-нибудь однажды подарит ей цветы. Большие, карминно-красные розы. И она сможет любоваться ими сколь угодно долго. Потому что это – только для нее. Сегодня ее мечта сбылась. Она стояла и смотрела, как на чудо, на искореженные и мятые, с немного опавшими лепестками, но самые чудесные розы в мире. Розы для нее. Черт, похоже, она была счастлива и растрогана, иначе по ее лицу не катились бы совершенно непонятные ей слезы.
16.
Что за жизнь! Только начнет что-то складываться, сразу возникают проблемы. В данном случае – жуткий насморк. Голова тяжелая, нос заложен намертво, не чует даже канализацию. И льет из носа, как из крана. Саша с утра обложилась салфетками и каплями, выпила горячий чай, почти кипяток, и хоть бы что. Неужели ей придется целый день просидеть в общаге, взаперти и в одиночестве? Главное, она подготовилась уже по всем парам, так что делать нечего. Можно со скуки умереть. Нет, так не пойдет.
Она встала с кровати и, время от времени оглушительно шмыгая носом, пытаясь проглотить собственные сопли, принялась собираться в универ. Еще кружку кипятка – для верности… И надо не забыть накраситься поярче. Чем больше глаза краснеют и слезятся, и нос распухает и чешется, тем больше насморк надо запудрить и затушевать яркими тенями. Саша мельком взглянула на себя в зеркало. Да, бледное лицо с накрашенными и все равно красными глазами. Она сильно смахивает на вампира. Ну и пусть. Она замотала лицо вязаным красным шарфом поверх коричневого пальто, торопливо натянула сапоги и побежала вниз по лестнице, стуча каблуками по ступенькам.
Похоже, вчера был последний день тихой осени. Сегодня ветер вовсю свистел ей в лицо, раскручивая шарф и болезненно отзываясь в ушах тупыми ударами на каждом шагу. Идти никуда не хотелось. Но надо. Она быстро шла, и ей не было дела до остального города. Она шла по прямой, как больное животное, стремящееся к единственной цели – логову.
Первым человеком на ее пути был Макс. Он ждал ее как обычно. Она буквально налетела на него, погруженная в свои мысли.
-Ой, извините,- буркнула она и побежала прочь.
-Эй, девушка, можно с вами познакомиться? – окликнул он ее насмешливо-ехидным голосом.
-Черт, Макс, я тебя не узнала.- она смахнула рукой пот со лба.- Извини.
-Нет тебе прощения, Шура,- притворно-мрачным тоном отозвался он. – Все, никогда не забуду, как ты в меня врезалась. – он то повышал, то понижал свой голос, явно скрывая жуткую, такую же, как у нее гнусавость. Надеялся, что она не расслышит.
-Однако, помнится, кто-то вчера говорил, что крепкий, и простуда не страшна,- заулыбалась Саша, разгадав его мысли.
-А кто-то ходил вечером без перчаток? – он ласково посмотрел на нее. Ее удивило такое поведение, она вроде еще не позволяла смотреть на себя с такой заботой. Ну, естественно, ей нравилось…но…
Неожиданно оба рассмеялись. Сами не зная, от чего. Наверно, нелепо, глупо и страшно мило выглядела Саша, у которой тушь потекла по вспотевшему лицу и глаза слезились на ветру. И странно было Максу , у которого голова раскалывалась от собственной тяжести. Ну зачем зацикливаться на простуде, если можно посмеяться над ней? Или над красным носом спутницы.
-Ну что, Мороз-Красный Нос,- он шутливо щелкнул ее по носу,- пойдешь в универ?
Она смолкла и содрогнулась.
-Слушай, Макс, - очень серьезно сказала она.- не выводи меня из себя. Какого черта ты ко мне так свободно прикасаешься? Я тебе не разрешала.
Не говорить же, в самом деле, что она млеет от прикосновений его холодных пальцев к ее разгоряченному лицу, и хочет еще, и еще. Пускай помучается!
Маленькая женщина, рождавшаяся в ней, не прочь была поиграть с большим пушистым псом, чья цепь была в ее руке. Она чувствовала, что он много хочет ей позволить и неосознанно еще пользовалась этим. Ей было девятнадцать лет, но она руководствовалась инстинктом, рожденным еще до человека. Его неуверенные смущенные жесты, скрытые за внешней резкостью, его глаза, никогда не смотрящие прямо на нее, его рука, сжимавшаяся сейчас в кулак и разжимавшаяся явно жаждала прикосновений ее руки. Старый язык жестов гораздо разговорчивее большинства слов. Но, одновременно с неизвестной ей, но желанно-волнующей эйфорией, она ни на миг не переставала осознавать, что пес на ее цепи может превратиться в волка, если его погладить против шерсти, чем она сейчас и занималась. Она играла с огнем, но, черт возьми, это так захватывающе!
Он впервые осмелился так открыто прикоснуться к ней. Он знал, что даже просто потрепать за нос пальцами вызовет у нее раздражение. Но она ведь сама не знает, как красива, когда сердится. Макс впервые сознательно дотронулся до ее кожи, так испуганно напрягшейся под его пальцами. Это его взволновало. Саша его волновала. Он мог не ждать ее на улице по полчаса, он  искал момент, чтобы заглянуть в ее сердитые, серьезные и такие растерянно-беспомощные глаза. Взглянуть и быстро отвести взгляд, пока милые задумчивые искорки не сменили обычные ее колючки. Так забавно – голубка притворяется вороном, чтобы показать свою силу. Она им командовала, она игралась им, как куклой. А он не хотел сопротивляться. Она его злила, но как-то вяло, его все устраивало. Нет, он не был подчиненным по натуре, по крайней мере, он так думал. Но ей подчиняться хотелось. Лишь бы она не расстраивалась из-за пустяков, не закрывалась и замыкалась от любого его неосторожного слова. Было здорово осторожно, шаг за шагом, приучать ее к себе, раскрывать в ней что-то новое. Он не мог дождаться, когда уже она привыкнет к нему. Он чувствовал: она скучает. Ее глаза, напряженно смотревшие на него, ее рука, теребящая карман пальто( она опять забыла перчатки, сейчас совсем сляжет, глупая), ее нетерпеливые и от этого то резкие, то заторможенные движения,- он мог изучать ее, не отрываясь. Она играла с ним, но и он забавлялся ее наивной застенчивостью и растерянностью, забывая про собственную скованность.
-Маакс! – он вздрогнул, недоуменно моргая лазами. Саша стояла рядом, шмыгая носом через раз.- Пойдем, мы же опоздаем на первую пару.
Секунду он смотрел сквозь нее, потом сказал.
-Вот что, хватит. С таким насморком ты только всех заразишь. Ты меня уже заразила, куда тебе еще? Где тут твоя общага?
-Ты что, хочешь подняться ко мне? – она невольно выдала свой испуг.
-Надо проверить: вдруг ты развернешься на лестнице и побежишь в универ.- усмехнулся он. Однако, ему надоедают эти разговоры. Ему скучно, он хочет чего-то большего. Он вообще не хочет отпускать ее от себя. Черт, самому страшно.
Минуту Саша колебалась.
-Ладно, пойдем,- вздохнула она.- Все равно, тебе тоже не помешает горячий чай.
Макс просиял.
-Ну видишь, сколько хорошего может принести насморк,- проговорил он, оглушительно чихая.
-Будь здоров, - хихикнула Саша,- Давай, идем уже, а то ты всю Москву перепугаешь.
Он пошел за ней.
Ключ застрял, и Саша долго возилась с замком. Хотя, может это ее саму заело от невольного волнения. Она резко открыла дверь, втайне ужасаясь хаосу в комнате.
-У меня тут маленький беспорядок,- она махнула рукой на разбросанные по кровати салфетки и немытую чашку из-под чая, оставившую коричневый круг на клеенке стола.
-Без разницы,- отозвался Макс, с любопытством разглядывая ее жилище.- Однако, хорошо устроилась, а? Таких красивых обоев у меня дома в глаза не видели.
Обои она переклеила этим летом. Теперь они были нежно-персиковые. И белый тюль на окне. Да, красиво. И ей приятно, что ее труд оценен.
Максу надоело торчать у двери, он снял свои большие, черные, слегка заляпанные грязью ботинки и поставил их на голый пол у стены. Потом прошел по ковру и вольготно разлегся на одной из пустующих кроватей.
-Нет, прикольно.
Эй, ты чего ? – спросила Саша, ставя чайник и вытаскивая из холодильника мороженую смородину, составлявшую все ее запасы. Она редко ела дома, больше в кафе или столовой универа. – Ты мне покрывало сомнешь.
-Так кровать пустует,- невозмутимо ответил Макс. – Нет, я прямо в шоке. Сидишь тут, один, никто не мешает. Музыку включаешь на всю катушку, не спишь допоздна. Здорово.
-Ага. И мне три дня тут сидеть с насморком в одиночестве.
-Я тебе буду навещать. Апельсины принесу.- Он набросился на кипяток и хлеб с маргарином. – Кстати, все, Шура. –скомандовал он.- Ложись под одеяло, а я тебя буду лечить.
Она покорно укрылась пледом и взяла протянутый стакан горячего чая со смородиной.  Макс был неподражаем: взъерошенные волосы, половина кипятка пролита на одежду, ошпаренная рука трясется, а он все равно улыбается! Она тихо засмеялась. Он подождал, пока она допьет чай, потом сел на кровать рядом с ней. Она хотела что-то возразить, но незаметно для себя, кажется уснула.
Макс заворожено смотрел на спящую Сашу, не в силах сдвинуться с места. Девушка  так спокойно дышала, чуть подрагивая время от времени. Она уснула, значит, она настолько ему доверяет. У него кровь прихлынула к голове от осознания этого. Идти ему было особо некуда, да и не хотелось. Занятия в универе идут уже добрые сорок минут. Коммуналка закрыта, все на работе. Мать где-то бродит с позавчерашнего дня. А здесь так тихо и уютно. То, чего ему никогда не хватало – тишины. Здесь она повсюду. Или просто отяжелевшая от насморка голова не хочет воспринимать посторонние звуки и отказывается соображать? Макс лег на соседнюю с Сашиной койку и задремал.
17.
Она проснулась. За окном сплошными мокрыми хлопьями валил снег, наверно, потеплело. И дул ветер, и по подоконнику стекал подтаявший лед, громко капая на пол. В комнате было тихо и серо. Голова у Саша настолько отяжелела, что она не сразу заметила на соседней кровати Макса. Тот сидел, согнув ноги и откинувшись к стене, прикрыв глаза. Она шевельнулась, он вздрогнул и посмотрел на нее. В сумерках его серые глаза тускло поблескивали.
-Доброе утро, спящая красавица! Я тут уже полчаса жду, пока ты проснешься,- он весело смотрел на нее. – Кажется, сам заснул.
-Ты так и не уходил?
-Зачем? Меня разморило, и я отключился на полдня. – он зевнул.
Черт, я пропустила лекцию, и не подготовилась на завтра,- Саша села на кровати.- Включи свет, пожалуйста.
Он щелкнул выключателем.
-Чайник поставить? А то ты больно бледная.- Она молча кивнула, шарясь в тумбочке в поисках хоть каких-нибудь таблеток.
-Макс, у тебя что-нибудь от простуды есть? – не оборачиваясь,  спросила Саша
-Только фенитоин и фенобарбитал – отозвался он. Явно знал, какие у нее расширенные сейчас глаза и наслаждался этим. – Ничего не поняла? Они отключают нервную систему, их надо принимать, чтобы приступов было меньше.
Чайник зашелся от свиста, Макс отключил его. –Где тут у тебя чашки?
-На верхней полке. Но чашка одна, тебе подойдет стакан?
-Безразлично. – Макс снял посуду с полки, разлил кипяток и минуты три полоскал один чайный пакетик на двоих. –Садись, а то остынет.
Саша села на табурет у стола и резко схватила чашку. Кипяток! Она вздрогнула, чай пролился прямо ей на колени. Она невольно взвизгнула.
-Ай! Горячий!- она принялась яростно отряхиваться. Макс задушено смеялся, лукаво глядя на нее.
-Тебе помочь? – кажется, он давился от смеха.
-Нет,- сердито отрезала она,- Что ты там смеешься?
-Извини,- он замолчал. Саша через силу вливала в себя чай. Есть вообще не хотелось. Хорошо, хоть нос стал получше.  Она смущенно смотрела на парня напротив себя. Может, он все-таки уйдет? С другой стороны, он так смешно шмыгает носом каждую секунду, и совершенно этого не замечает. Еще ведь сильней разболеется, если сейчас пойдет домой. Черт, а ей нравится о нем заботиться! Неужели так приятно? И он так неловко и громко прихлебывает чай. Сначала ее это раздражало. Первые пять секунд. Теперь, скорее, нравилось. Он ей вообще нравился, честно говоря. Блин, и о чем она только думает?
-Кстати,- Макс оторвался от чая.- А как там голубь? Ты его придушил по-тихому?
-Почему? Порядок с твоим голубем. Сидит у меня дома, на подоконнике, постоянно чистится, загадил полокна, ест больше меня и пытается пробить стекло, чтобы улететь.- Он говорил с таким видом, что не улыбнуться было невозможно. – Принести его тебе?
-Нет, в общаге же нельзя держать животных.
Она заметила, что он незаметно подсел совсем близко к ней. Их теперь разделяло сантиметров десять, не больше. Она, как загипнотизированная, смотрела на его руку, обтянутую тонкой тканью свинцово-серой водолазки. Мускулистая рука, хоть и немного худая. Он смотрел почему-то на ее розовые от разгоравшейся простуды щеки и нездорово блестящие глаза. Нет, надо будет ей сходить в больницу, пусть пишут справку и освобождают от занятий. Так и до пневмонии можно довести.
Неожиданно он поднял руку и несмело, только с показной уверенностью, погладил ее по щеке. Хотя, кого она обманывает? Неожиданно! Наверно, уже можно признаться себе, что она ждет этого момента последний месяц. Ждет, когда он дотронется до нее. По-настоящему. И от одной этой мысли у нее голова закружилась. И температура к вечеру, похоже, начала повышаться.
Он совсем ей не подходил. Она мечтала о тихом и спокойном интеллигентном парне, который не станет глубоко заглядывать ей в душу. Проще говоря, которым можно будет легко управлять. А Макс стоял у нее перед глазами как вечный конкурент, такой же выскочка на семинарах, как она, и даже чуть более высокомерный. Псих, который может закрутить руку до боли и перепугать глупыми угрозами. Слабый, когда падает в приступе эпилепсии, и ничего потом не помнит. Сильный, потому что может не думать про болезнь, сочетать сумасшедшую учебе с нормальной жизнью. Противоречивый, любит Бутусова и считает себя неформалом, но понятия не имеет о том, кто они такие. Гордый, и чуть смешной,  милый и резкий, дерганый и наивный, когда забывает о своей маске вечного смеха. Она читала в книгах, что сходятся противоположности. Черное и белое. Макс не был противоположностью, он был ее двойником. Такой же, как она, эгоцентрист, замороченный на куче проблем, такой же одиночка, пытающийся скрыться за внешней резкостью. Она – его отражение.
А может, она зря так думает?
Пошел он к черту, весь ее разум. Она поймала его руку в свои тоненькие пальцы. Большую сильную руку. Размышления заняли у нее полсекунды.
Он на секунду замер, когда понял, что она ответила. Значит, она его понимает. Он чувствовал себя мотыльком, подлетевшим вплотную к свету. Сейчас или никогда!
Он склонился совсем близко к ней и поцеловал. И плевать, что не очень умело и даже грубовато. Главное – она не отстранилась. Не ударила его, не укусила, а начала целовать в ответ. В нем все замерло. Если бы он мог останавливать время, он сделал бы этот миг вечным.
Она ощутила, как он обнимает ее, гладит ее волосы. Боже, как здорово! Мягко, сдержанно, и в то же время волнующе. Похоже, Максу нелегко дается его невозмутимость. Но ей почему-то совсем не страшно. Она так долго, пусть по-детски, пусть неосознанно, но ждала такого момента. Вот он, и его нельзя упускать. Она закрыла глаза, чувствуя тепло его дыхания на своих щеках и его волосы, щекотавшие ей нос.
Он еще раз мягко обнял ее и почти насильно заставил себя оторваться. Страшно было смотреть в ее глаза: вдруг прогонит? Но она сверлила его странным взглядом, в котором было смирение и торжество, ласка и игривость, нежность и дерзость. Черт, от ее взгляда у него кровь запылала в жилах. Он с трудом сдержался, чтобы просто не наброситься на нее.
-Кажется, мне пора,- выдавил он из себя совершенно новым, низким грудным голосом. Мягким, без обычной резкости. Голос подействовал на нее больше, чем слова. Обволакивающий, завораживающий тембр, проникающий прямо в душу и дальше, куда-то еще ниже и глубже.
-Да, да, конечно,- она смешалась, понимая всю фальшь своих слов. Она испугалась, что не удержится, если он останется. Попробовав раз сладкий, чуть горьковатый вкус поцелуя, она сразу попала в зависимость. Макса хотелось целовать постоянно, никуда не отпускать от себя. И, глядя на него, ясно, что он думает о том же. И разговор не клеится, и мысли путаются.
Макс встал, с грохотом задвигая под стол свой табурет. Подошел к вешалке, снял оттуда пальто, стал медленно его одевать. Не сводя с нее пристальных серых глаз. И она не могла оторваться.
Ну же, что ты сидишь! Давай! – молча кричал он ей. Она слышала и не хотела колебаться.
Она рванулась с табурета, уронив его на пол, подскочила к Максу. Он схватил ее, приподнял над землей и вцепился в нее губами в несдержанном резком поцелуе. Долой маски!
У него никого не было до меня,- она еще успела это подумать, а он целовал ее все быстрее и жестче, и резче, и пьяняще прекрасно. Пока только целовал, осознавая, что хочет гораздо большего. Но она еще держала себя в узде. Ничего, он подождет.
18. 
Анна вернулась домой. Он понял это сразу, как только вошел. В комнате стояла перегарная вонь, тряпки снова были раскиданы по дивану, а его любимая мамаша валялась прямо на полу и громко храпела. Он подошел к ней и с убийственным спокойствием посмотрел в ее завешанное сальными космами лицо. Грубо ткнул ее ногой, как бесчувственный мешок. Она не просыпалась. Пришлось поднять ее и спихнуть на диван, остервенело отворачиваясь от запаха перегара. Как всегда. В жизни сплошные повторы.
Голубь на окне захлопал крыльями, в очередной раз пытаясь взлететь.
-Заткнись,- зашипел на него Макс.
Иногда ему казалось, что он похож на этого голубя. Тоже пытается взлететь, не замечая, что крылья кем-то сломаны. Вернее, он сам их себе сломал, родившись девятнадцать лет назад у этой, язык не поворачивается назвать ее матерью. Право, ему иной раз хотелось купить ей в магазине паленой водки и облегчить свои страдания. Его останавливала не столько сыновняя любовь, сколько, пожалуй, боязнь ответственности за предумышленное убийство. Закон в СССР защищает жертв преступлений, и отправляет под расстрел убийц. А разве он сам не жертва?
Что толку стонать и жаловаться, все равно ничего не изменится. Макс снова обреченно рухнул на диван рядом с матерью. Вот она – реальность. Разве можно показать это Саше? Глупышка, она думает, что раз жила в детдоме, то знает всю грязь жизни.  Да он бы сам ушел в детдом, в тринадцать лет он как-то позвонил в службу по делам несовершеннолетних и попросил забрать его отсюда. Приехали две тетки в одинаковых серых костюмах. Мать стала перед ними на колени, и , плача пьяными слезами, принялась описывать свою любовь к нему, который в это время восхищенно смотрел, сидя на полу в углу, на красную игрушечную машинку, принесенную тетками. Он впервые в жизни видел настоящую игрушку. Даже дотронуться до нее боялся, чтобы ненароком не сломать.
А потом пришел отец со стройки и выставил кричащих тонкими голосами женщин из комнаты. И выкинул машинку им вслед. Потом часа два орал на мать, не обращая на Макса никакого внимания. Затем( о, Макс помнил все по минутам, будь проклята его память!) отец обернулся к нему и тихо спросил, откуда органы опеки прослышали об их семье. Отец понял все, понял, кто их так подставил. Макс помнит, как отлетел назад и ударился об острый угол плинтуса в углу, когда отец ударил его по щеке. Ударил один раз. На лбу осталась синяя отметина, а из виска недолго шла кровь. Макс не заплакал, он с отрешенным видом лежал в углу полтора часа, счастливый тем, что о нем забыли. Отец тогда избил и мать, потом принес ей бутылку и ушел. Вернулся он только под утро.
На следующий день у Макса впервые был приступ эпилепсии. Они повторялись регулярно, раз в три дня. Чуя приближение приступа, он уходил в свою комнатенку за перегородкой, доставал из-под подушки толстый, скрученный из наволочки, жгут, совал его в рот и ждал. Приступ начинался после заката. Макс ненавидел смотреть на заходящее солнце, оставлявшее его один на один с кошмарами и озлобленно матерью, которая, когда ей надоест слушать его хрипы, придет сюда и начнет пинать его голыми ногами, заставляя очнуться.
Он так привык к своей роли жертвы, что воспоминания о страданиях доставляли ему удовольствие. Все равно, есть Саша или нет, ничего не изменится. Этой мысли было достаточно, чтобы заставить его опустить руки.
Да, для очередного сюжета, жизнь выбрала слабого героя. Теперь сама не знает, что с ним делать. Он и этого не знал. Люцифер в своем логове наверняка забавлялся, глядя на метания этой марионетки в путах кукловода. До чего скучно!
Голубь его достал. Неважно, выздоровел он или нет. Макс подошел к окну, раскрыл его и швырнул сопротивляющуюся птицу наружу. Тот полетел вниз, как куль муки.
Телевизор транслировал выступления каких-то бастующих учителей, которым не платили зарплату. Макс раздраженно выключил ящик. К чему ему чужие дрязги? Своих хватает.
Он чувствовал в себе странное возбуждение, желание что-то делать, а не сидеть сложа руки. Его отчетливо тянуло прочь отсюда. Но куда? Он физически не мог выносить  свой дом. Кажется, он уже это думал. Как попугай, он говорит и думает одно и то же. Круг мыслей замыкается и продолжается апатия, только на новом уровне. Будто заело пластинку граммофона, и игла бегает по спирали, но в пределах одного замкнутого пространства.
Куда ему идти? К Саше? Он понимал, что любит ее. Но как-то странно, не сердцем и не разумом. Было надоедливой обязанностью ходить за ней, встречать ее из универа, провожать. Скучно и утомительно реагировать на ее сарказм, думать над ее словами, дожидаться ее взгляда. А он был ленив, он деградировал как личность, и тоже понимал это. Любовь для него была тем же, что дефибриллятор для уже остановившегося сердца: она давала лишь видимость жизни. И все больше ему надоедала.
Странно, такие мысли посещали его только дома. С Сашей он становился другим: чутким и внимательным. Может, у него раздвоение личности? Словом, наступила стадия психического заболевания. Да, он знал, что болен. Равнодушием. И болезнь прогрессирует. Он понимает, он только не может объяснить. Как подопытный кролик на разделочном столе Люцифера. Саша ему безразлична? Нет. Саша ему нужна? Тоже нет. Она думает, что играет с ним,  не понимая, что это он использует ее, как игрушку. Поиграет и выбросит. Она его не поймет, ей не нужны проблемы с психикой. И ему они тоже не нужны. Макс давно уже все решил для себя.  Он не может понять, как и для чего нужно жить в этом мире. В этом основная проблема. Поэтому он гаснет изнутри, как оплывшая свеча в подсвечнике. Он влюблен – а зачем ему любовь? Зачем он напоминает себе, что должен любить, улыбаться, отвечать на семинарах, просто есть и спать? Он отравлен, и отравление неисцелимо. Он похож на раненое животное, уже умершее, чьи конечности еще бьются в конвульсиях, а окружающие думают, что это жизнь. И все вокруг такое же, и страна такая же. Убейте, что ли, кто-нибудь, чтоб не мучиться неизвестно от чего!
Он посмотрел в окно. Снаружи неумолимо разгорался веселый, яркий, радостный осенний закат. К вечеру просветлело, и снег кончился. Сквозь сгустившиеся сумерки проступало из-за туч заходящее солнце, освещая грозовое небо в нездоровый желтый цвет.
Снаружи, нервно взмахивая крыльями, пролетел большой бело-коричневый голубь. Макс завидовал птице: она свободна, она летает, где хочет, у нее нет разума, и ей ничего не страшно. Кроме страха смерти. В этом ему повезло больше: он не боится смерти. Не видит в этом смысла.
Разве можно бояться избавления от проблем?
О нем можно мечтать.
Что он с собой делает?
19.
Саша запуталась. Как муха в паутине. Она слишком привязана к своему прошлому, к детдомовским будням, да, она это знала. Она привыкла защищаться, бороться, привыкла игнорировать людей презрительным взглядом, скрывая под ним жуткое желание хоть с кем-нибудь просто заговорить. Ей часто снилась прошлая жизнь, она видела себя ребенком, который доверчиво бежит к сверстникам, а те подчеркнуто быстро встают с мест и уходят. Она – зачумленная, прокаженная. Изо всех сил она старалась это забыть, но не могла. И, в глубине души – не хотела. Ей даже нравилась роль отверженной, не такой как все. Ее забавлял ехидный шепот за спиной, забавлял и ранил одновременно. Ей нравилось читать книги по психологии, и находить в них себя, она любила примерять как одежду разные проблемы расщепления личности, считать себя обиженной, искалеченной натурой. Приспособившись к детдому, она идеально вписывалась в его систему, являясь, по сути, аутсайдером и в то же время антилидером группы. От нее шарахались, чуя ее злобу, и к ней же тянулись, чуя ее превосходство. А она забавлялась этим.
В универе под внешним спокойствием скрывались те же правила той же игры. Она чувствовала, что ей завидуют за хорошую учебу, за эпатажную довольно-таки одежду ( в последнее время она пристрастилась к черному. Прямо как Макс), за резкую манеру общения. Завидуют и смеются, и не очень –то любят. А ей и не нужна любовь, ее мало интересует мнение окружающих. Она понимала, что над ней смеются, но старательно не замечала этого, ни с кем близко не сходясь. Саша вбила себе в голову недоверчивость и озлобленность, и не собиралась покидать пределы своей системы. Она знала, что является пленницей своего прошлого, своих привычек, но понимала и то, что не сможет без своей клетки. Ей нравилось быть жертвой. Даже если круг отчуждения вокруг нее, наполовину ей и придуманный, вдруг распался, она, скорее всего, вернулась бы в него по доброй воле. Как она была похожа на Макса, сама не осознавая этого! Она его буквально копировала, они даже одевались одинаково.
Саша знала, что влюбилась. Но ее разум оставался холодным, не давая разгуляться сердцу. Вернее, она так думала и от этого терялась. Она заранее просчитала свои действия( ей так казалось! По сути, она, как и Макс, жила в иллюзорном мире своих проблем). Она любит Макса, она хочет быть с ним. Впервые в жизни столкнувшись с подобным, она была готова броситься головой в омут, гонясь за призраком, и прекрасно понимала это. И ничего не хотела менять. Если Макс позовет, она пойдет за ним куда угодно!
Она боится? Нет. Она не хочет думать, что он ее обманывает. Хочет пробить стену недоверия и вырваться из клетки. Но возможно ли это? Нет, и она это тоже понимает. Даже сбежав из клетки, она все равно останется взаперти. Слишком привыкла, цепи не сбросить.
Но она так хочет любви! Когда он ее наконец поцеловал, она чуть с ума не сошла. И если бы он зашел дальше, она не стала бы останавливать. Напротив – все ее существо властно откликалось на каждое его движение, и он это чувствовал. Она знала, что он чувствует, она знала каждый его шаг, и это радовало. Это давало ей определенную власть над ним. Словно он стоит перед ней на коленях, а у нее в руке, рядом с пряником, вьется длинный кнут. Макс в ее власти. Как и она в его.
А может, она заблуждается? Может, он издевается над ней, как она над ним? Если так, говорит она себе, я больше никогда не стану верить людям, делать какие-то исключения из созданных мною правил. Она заранее готовится к поражению, опускает руки, чертова пессимистка.  Все люди одинаковы, что в детдоме, что в школе, что в универе. Никому нельзя верить!
Это то же самое, что никогда – это абсурд. Никогда не говори «никогда», это бесполезно. Разум пытался ее предостеречь, но она глуха к увещеваниям.  Она знает, что перед ней разверзся омут, и знает, что в любом случае туда прыгнет.
Анализируя себя, она понимает, насколько истосковалась по любви, что готова пойти за первым встречным. Насколько ей надоел холод придуманной клетки. Насколько бесит роль вечной жертвы и стратегия недоверия и нападения. Сколько можно? Должен же быть выход! Вот она, любовь, - только руку протяни, так неужели ее снова обманут?  Как когда-то детдомовцы, смеявшиеся над ее попытками дружбы. Нет, Макс не может быть таким. Не смеет быть таким же, как все.
Она знала, что больна. Злобой. Придуманной, полудетской злобой и обидой непонятно на кого. На мать, которая от нее отказалась. На сверстников, сделавших, по сути, то же самое. На Макса, конкурента и эгоиста, который даже позвонить не может вовремя. Должен же он чувствовать, что с ней не все в порядке! На себя, такую же эгоистку и наивную дуру, верящую в какую-то там любовь. Мало ей ножей в спину втыкали, еще один понадобился!
Она подошла к окну и посмотрела вниз, на заснеженную улицу, полускрытую сумерками. Вся жизнь проходит в сумерках. Она давно уже не видела солнца. Она потерялась в темноте сковывавших ее цепей. Кажется, весь ее мир потерялся и сгинул в позднем октябре.
Ей нужен Макс. Просто нужен и все. Она затянет его в свой омут, скует его теми же цепями, опутает и задушит. Она знает, он с радостью прыгнет за ней. Он всегда следует за ней, куда она не попросит. Такой же, как она, он обязан понять, что она думает и подчиниться.
Человеку не дано знать, в какой мере он заблуждается. Он думает, что идет на свет, а падает еще глубже в тьму. Он думает, что побеждает, и сам себе готовит поражение. Макс – не собачка, которая пойдет на поводке. Саша втайне догадывалась, что и ее спутник способен затащить ее в собственное болото, из которого тогда не выберутся оба. Каково это – думать, что понимаешь другого полностью и страшно заблуждаться при этом? Две жертвы, волей судьбы заключенные в одну клетку, ни на миг не доверяли друг другу по-настоящему.  Они, частью взаправду, частью надуманно, действительно разочаровались в себе и самой жизни, и, наверно, потеряли ее смысл. Обретя друг друга, они выискивали подвох. Злоба и равнодушие, апатия и недоверие, холод и скованность прекрасно сочетаются. Из этих чувств отлита их клетка. Почему они не могут сбежать? Потому что их клетка – плоть от плоти их самих. А от себя убежать невозможно. И бесполезно сваливать все на судьбу и кукловода Люцифера. У дьявола, по существу, бессмысленная должность, - люди сами прекрасно умеют создавать себе ад и придумывать потом, как из него выбраться.  Глупо. Но именно на заблуждении стоит мир.
И Саша, и Макс всего лишь две половины одного, глубоко искалеченного и больного целого. Существа, внутри которого паразит. Цепень злобы, равнодушия и недоверия, эгоизма и себялюбия, высокомерия и болезненной застенчивости. Цепень, разрушающий две души, слитые в одну, изнутри. Этот паразит – часть их, и чтобы вырвать его, нужно вырвать себя.
Даже любовь приобретает извращенный характер, сидя в клетке эгоизма. Каждый думает, что обладает другим, и каждый не значит для другого ничего. Цепи проблем заслоняют чахлые ростки чувства. Почему люди черствеют? Потому что с ними обошлись жестоко их сородичи? Нет, потому что когда-то, оказавшись перед выбором, они не сумели порвать свою цепь, и прикованы теперь навечно к грузу старых обид и проблем. Только и всего. Как просто, и как жалко.
Эти двое одновременно оказались перед самым простым в жизни выбором: открыть дверь клетки и выйти наружу или забиться подальше, в самый темный угол?
Вот и весь смысл жизни. Быть или не быть? 
20.
Она ждала звонка. Когда телефон на столе взорвался от натуги, она содрогнулась, слишком уйдя в свои мысли.
-Да?
-Шура, надо поговорить. Я жду тебя у нашего поворота.
Долгие гудки. К чему вся эта канитель? Она наспех набросила пальто, прямо на домашний халат, сбежала по лестнице и выскочила наружу. Ее обдал с головы до ног свистящий холод, от неожиданности ее бьет крупная дрожь и она чуть ли не клацает зубами. Она быстро бежит по улице, не понимая, зачем. Ей только нужно его видеть, она запуталась, она не понимает, что делать. С чего это ветер сегодня такой холодный? Он дует в лицо, сквозь пальто продирает по коже, сковывает ноги. И никого на улице. Горящие красными и оранжевыми огнями вывески, провода( уже готовятся к Новому Году, делать им нечего), машины, шумными тенями летящие мимо- а людей нет. Только в самом конце переулка кто-то идет. Неужели Макс? Нет, вроде еще рано.
Что же это время так долго и занудно тянется? Она бежит, задыхается от холодного воздуха, забившего легкие, а конец все так же далек. А она устала.
Она замерла на переходе, тяжело дыша. Так, что изо рта вырывался пар и светился розовым в свете красного светофора. Ну, ну, ну давай же! Она раздраженно приплясывает, пытаясь согреться. Вон он, поворот – только дорогу перебежать.
Светофор на их перекрестке всегда заедает, сколько уже минут было так потеряно. Но главное теперь ей ясно- она реально любит Макса, не хочет его терять, и готова бежать за ним куда угодно. Она готова подчиняться, только пусть он не уходит!
Глупышка, сколько же она себе накрутила, обольщенная одним – единственным поцелуем!
Он ей нужен, она это вбила себе в голову,  эта очередная цепь, но она так решила и все! Раз от одного звонка она с ума сходит от страха, значит, это любовь!
Дура!
Ей наплевать на разум, на последствия, на все. Да что там со светофором?
Она рванулась через переход, забыв про красный свет..
Ее сбила машина.
Макс видел, как чья-то тень скользнула на обледенелую дорогу, прямо под колеса черного джипа. Джип бампером швырнул тело на обочину, как мешок, газанул и уехал, не сбавляя скорость. Макс, по инерции, подбежал к неподвижной массе на снегу. Перевернув девушку на спину, он увидел лицо Саши.
Так, спокойно, приказал он себе. Только не это. Только не свихнуться от страха.
-Черт, что с ней?! Шура!
Стоп. Ее нельзя трогать. Он прижал ее к себе, соображая, жива ли она. Чуть сам в обморок не упал, когда услышал где-то далеко биение сердца.
-Эй! Помогите кто-нибудь!
Орать в пустую улицу бессмысленно. Тут есть автомат, в десятке метров.
-Потерпи, Шурка, потерпи,- прошептал он, осторожно опуская ее на снег, под какой-то рябиной.
Автомат долго гудел прямо ему в ухо. Черт, быстрее! Люди, имейте совесть, отзовитесь! Что вам стоит, на том конце провода поднять трубку?!
-Алло?- просвистел сонный голос. Макс рявкнул в трубку
-Эй, приезжайте немедленно! Девушку сбила машина. Да, поворот с Кишиневской на Юрского, пешеходный переход.
Он побежал к ней. Вокруг них медленно собиралась толпа любопытных зевак, кто-то тормошил Макса в спину, до него долетали сочувственные вздохи, а в душе гремела  почему-то песня «Я хочу быть с тобой». А он все баюкал ее, как заведенный, крепко прижимая к себе….
Через двадцать минут, в течение которых восемнадцать собравшихся человек не шевельнули и пальцем, чтобы помочь хоть как-то, приехала «Скорая помощь».
Он трясся в тесной кабине «Скорой», отрешенно глядя на худое тело девушки, распростертое на носилках и только краем сознания понимал, что это его Шура. Он иногда поднимал глаза, и взгляд натыкался на веселый, искрящийся всеми огнями, ночной город, живущий в вечной пьяной разнузданной пляске. День кончился, советские путы кончились, и грязь выплескивалась на улицы города, затапливая его. Грязь была новой жизнью, пожиравшей старую изнутри.
Они ехали бесконечность. Он потерял счет времени. Он не думал о Саше, не думал о себе, он отключился. Скорчившись в углу машины, на груде поломанных аппаратов сидела кукла, пустая оболочка. Ему нужна была Саша. Теперь он ясно понимал это. Понимал, умудряясь по привычке сохранять остатки хладнокровия, цепляясь за него угасающим мозгом, стараясь выглядеть хотя бы относительно спокойно. А внутри было пусто. Только в самой середине сердца маячило и медленно кружилось огромное красное раскаленное колесо. А в центре колеса была она, и протягивала к нему руки, и улыбалась. А он, прикованный к своей клетке, не мог сделать ни шагу ей навстречу.  Боялся. И хотел. Только потеряв, он понял, что реально любит ее, и ничего не хочет без Шурки.
Стоп. Анализ, спокойный анализ. Нельзя допускать даже мысль о… Нет, он и выговорить это не смеет! Тихо, Макс, твердил он себе, тихо. Только бы чертова машина ехала быстрее. Она так оглушительно сигналит на перекрестках, а ей неохотно уступают место. Неужели Шура не слышит этих резких гудков? Тут свихнуться можно от них. Хорошо, что не слышит, она такого не любит.
Черт, Шура впереди, под маской искусственного дыхания. Все лицо у нее – сплошной сине-багровый синяк от удара об  трассу, а у него в голове какие-то гудки автомобильной сирены. Наверно, он сходит с ума. Ну и пусть.
Неужели приехали? Санитары, что вы так медлите? Почему на меня не обращают внимания, я что – призрак? Врач, почему ты смотришь сквозь меня и ничего не говоришь? И не говори. Заткнись! Скажи только слово, что она умрет, и ты ее опередишь, клянусь тебе в этом! Черт, Господи, ну есть же на земле хоть какая-то справедливость!
Хладнокровие ему изменило. Он, как вкопанный, стоял перед дежурным врачом и ошалело смотрел на него, не вникая в смысл произносимых тем слов. Он их вообще не слышал. Он видел только полузакрытые Сашины глаза, когда ее на каталке увезли отсюда, а ему на руки швырнули ее измятое грязное пальто. Он так и стоял, сжимая в руке это пальто, свисавшее до полу и собиравшее там пыль с белого больничного пола.
Он не заметил, как врач ушел. Макс только прислонился к дверному косяку и стал смотреть вперед, в полутемный коридор, по которому ее увезли. Кругом никого не было. Слава Богу, значит не надо притворяться и выслушивать чужие жалобы. Слава Богу, она ничего не слышит. Ей бы не понравилось, шептал он про себя одну и ту же фразу. Его сознание, как сознание сумасшедшего, застопорилось на одной фразе, одном воспоминании. Он видел только залитый солнцем коридор универа, грозную экзаменационную аудиторию и бледную низенькую девушку с горящими от раздражения глазами, когда она узнала, что сдала на четверку, а он – на пять.
Он очнулся, когда неизвестно откуда возникший доктор дотронулся до его плеча. Макс вздрогнул.
-Вы с ней приехали? С Сашей Волковой, как у нее написано в паспорте?
Да, она ему говорила, что всюду таскает с собой паспорт. Так, на всякий случай….
Стой. Надо собрать обрывки мыслей. Он мотнул головой, усиленно стараясь вникнуть в слова врача.
-Вы присели бы, что ли. Четыре часа тут стоите.- врач ободряюще похлопал Макса по плечу. Макс резко  выпрямился и уставился на доктора ледяными, совершенно пустыми глазами.
-Слушайте, скажите прямо,- устало прошептал он,- что с ней? Она будет жить?- Последнюю фразу он не смог вымолвить, и только стоял, глотая воздух, как засыпающая в ведре рыба.
Врач улыбнулся. Улыбка показалась перепуганному Максу волчьим оскалом.
-Успокойся, парень. Все нормально с твоей Сашей. Жить точно будет.- И ушел обратно в свой коридор.
До Макса медленно доходил смысл сказанного.
Будет жить….
Голова разрывалась от мысленных аккордов «Я хочу быть с тобой». Чертов Бутусов, что ты ко мне привязался своими завываниями? Она же будет жить, она будет с ним! Точно будет!
Осознание происходящего свалилось на него, как камень. Он чуть было не потерял свою Шуру. Ладно, Сашу, он будет называть ее, как она захочет, лишь бы видеть ее улыбку, лишь бы забыть ту гипсовую маску, которой было ее лицо на каталке «Скорой». Черт, Сашка, как я без тебя? Голова гудела, остатки спокойствия испарились вместе с остатками сознания.
Только сейчас он понял, как устал. Посмотрел на свою онемевшую затекшую левую руку, все еще сжимающую ее пальто. Приподнял пальто и прижал к груди.
Отскочил он дверного косяка, от темного коридора на свет, электрический белый свет, заливавший приемный покой. Зачем только назвали покоем это место? Свет здесь похож на потусторонний.
Пошли вы все к черту!
Он повалился на скамью у входа и глупо зарыдал, закрывая лицо руками и громко всхлипывая, как маленький ребенок. В тишине больницы эхом отдавался каждый его судорожный вздох.
За окном сплошным ковром падал мокрый снег.
21
Санитарка со шваброй его выгнала, раздраженно сказав, что к Саше пустят завтра и нечего ему тут торчать. А где ему еще торчать? Не дома же. Он убежал и спрятался от санитарки в какой-то каморке с выброшенными тряпками и тараканами. И простоял там до утра, вглядываясь в шелку под дверью, сквозь которую пробивался белый свет. Больница никогда не спит.
Утром он за полчаса достал, кажется, всех дежурных врачей и интернов или как там они еще называются. Наконец ему сказали, что Волкова лежит в 313 палате, но к ней нельзя. Он чертыхнулся и побежал на третий этаж. Запыхавшись, подлетел к двери палаты и резко открыл ее. Плевать, что нельзя.
Она лежала на ослепительно белой постели, под белым одеялом и, кажется, спала. В палате тихо, только мерно пищит и гудит какой-то аппарат, вспыхивая по временам зеленоватым светом. На экране красные и зеленые полосы. Это стучит ее сердце. Он, сдерживая дыхание, подошел к ней и осторожно присел на самый край кровати.  Она не шевельнулась, только слабо вздохнула.
Он сидел возле нее, по временам опасливо оглядываясь на дверь. Лишь бы никто не зашел! Его отсюда не выгонят, нет. Не смогут. Он нашел Шуру, и останется здесь, без разницы, можно или нет. Скорей бы она проснулась!
На нем самом начала сказываться бессонная ночь, он быстро моргал глазами и поминутно щипал себя за руку, однако это помогало плохо. Наконец, бросив все, он как-то пристроился на краешке кровати, повесив голову на грудь и так заснул, провалившись в темноту без сновидений. Сначала он еще резко вздрагивал от шорохов и просыпался, потом уснул окончательно.
Саша очнулась от того, что холодное солнце светило ей прямо в глаза. Все тело налилось слабостью, голова кружилась, ее слегка мутило. Она вспомнила, что попала под машину и сильно ударилась головой об заледенелый асфальт. Так и есть, голова болит и, вроде бы, забинтована. И с ногой что-то, она ее сломала. Она с усилием повернула голову и увидела Макса, спавшего сидя на краю кровати. В ужасно нелепой позе, согнувшись в три погибели, он почти сполз с кровати и держался каким-то чудом. Она слабо улыбнулась.
-Макс, - тихо проговорила она,- вставай, а то упадешь на пол.
Тот вздрогнул, как от электрического тока, она даже испугалась, и в самом деле, не удержавшись, свалился вниз. Встал, испуганно озираясь и явно плохо помня, где находится. Наконец его взгляд остановился на ней.
-Саша, - медленно протянул он с абсолютно глупой бессмысленной улыбкой. Но ему все равно, смешон он или нет. – Очнулась…Прости меня, я правда не думал, что так все получится….
Застрял,  не зная, что еще сказать. Идиотское оправдание.
Она приглушенно засмеялась. Он снова сел на кровать, пожирая ее глазами.
-Макс, - прошептала она,- а зачем ты мне вчера звонил? Только честно.
Он вообще смешался.
-Хотел спросить, согласна ли ты стать моей девушкой,…
Она фыркнула, подавляя невольную тошноту.
-Черт возьми, глупый, ты сам-то как думаешь?! – притворно обиженно произнесла она, улыбаясь краями губ.
Этим двум ненормальным нужна была такая встряска, чтобы проверить чувства друг друга!
-Никак не думаю,- отозвался он, прерывая ее хихиканье мягким поцелуем.
Через минуту она что-то вспомнила и приложила палец к его губам.
-Подожди…..
-Ну, что еще?
-Те розы…. Те красные розы, которые ты мне подарил. Откуда ты взял розы в октябре?
Он смущенно отвел глаза, скрывая их ехидное выражение.
-Ну, понимаешь, ну я же юрист,- она выжидательно смотрела на него.- В общем, я украл их из зимней оранжереи на Тверской. Там даже не заметили, честно,- оправдывался он под ее громкий довольный смех.
Конечно, будешь довольна, если ради тебя идут на преступление! Нет, и он еще называет себя юристом!
Теперь она приникла к нему в поцелуе сама.
Потом в палату вошла дежурная медсестра, и, под хохот Саши, выставила Макса за дверь.
Теперь можно было идти домой со спокойной совестью.
…..Подходя к дому, он заметил небольшую толпу и «Скорую помощь». Ну да, мало ему было сегодня больниц, уже на дом приехали! Что там еще? Он протиснулся через строй зевак и замер. На заледенелом асфальте лежала Анна, глупо раскинув руки в последней попытке ухватиться за воздух. У него ком подступил к горлу.
-Что случилось? – заикаясь, спросил он у соседки.
-Кто знает? – криво усмехнулась та. – Наверно, перепутала окно с дверью.
-Заткнись, - прошипел Макс.- Не смей так отзываться о моей матери!
Наверно, он все-таки любил ее. Да и как иначе.
Соседка испуганно смолкла. Тело увезли. Толпа разошлась. К Максу подошел участковый и попросил подписать какие-то документы, в которых тот расписался,  не глядя.
Когда двор опустел, Макс отрешенно поднял голову, глядя в серое небо, где сквозь тучи пробивалось яркое утром и бледное сейчас солнце. На карнизе первого этажа, в паре метров от Макса, сидел большой сизый голубь, выброшенный им позавчера из окна, и смотрел на парня взглядом умных карих глаз с красноватым ободком…..
…..В заброшенной церкви на Воробьевых горах Люцифер задумчиво смотрел на большой стол, переделанный из алтаря. На столе умещалась вся Москва, все здания и улицы города. Уменьшенный в сотни тысяч раз макет был живым. Текла еще не замерзшая вода в реке, сновали туда-сюда люди по улицам, куда-то спешили машины. Дьявол видел каждого человека в бескрайнем городе, каждое сомнение и червоточину в каждой душе. К рукам каждого человечка на макете были привязаны тонкие невидимые нити, прицепленные к когтистым ладоням Люцифера. Кукловод незримо управлял каждым.
Дьявол задержал взгляд на двух своих куклах. Парне, застывшем около дома, устремив завороженный взгляд на птицу. Девушке, лежащей в одиночестве в палате и улыбающейся своим мыслям. Да, если эти двое еще не вырвались из своей клетки, во всяком случае, они сделали первый шаг. Он создавал для них испытания, бег с препятствиями, и до сих пор они успешно проходили все. Что ж, даже князь тьмы умеет платить по счетам.
Он нашел во множестве переплетенных нитей две – Саши и Макса и одним взмахом отточенного когтя отрезал их от себя. Нити секунду продержались в воздухе серебряными молниями и тихо растворились.
-Свободны,- низким голосом проговорил Люцифер. – Игра окончена. Пока.
Из темноты на плече дьявола возник его любимый ворон, которого он почесал под клювом. Сзади громко зашипела змея – палач тьмы. Люцифер взмахом черного крыла обратил своих соратников в еле различимые тени сумрака, в одну из которых обернулся и сам. Он исчез из Москвы по  закованной в трубы подземной реке Неглинной, и скрылся в рухнувших на землю сумерках. 


Ноябрь 2015 г.