Тропой лесной на зорьке ранней. - глава пятая

Снился Дмитрию сон чудный, в коем была жива его Ульянушка. Бегала по лугу зелёному, цветы собирала на венок. Бежал за ней Дмитрий, но не мог догнать. Вот и речка уже близка. Ульянушка по воде бежит и даже брызг нет. Стоит Дмитрий, глядит на свою лебёдушку, просит вернуться, а она уже на том берегу, руками машет, будто от себя отгоняет, а потом и вовсе растаяла.

Проснулся от голоса женского. Стоит над его изголовьем Анна, рукой кудри его приглаживает и просит успокоиться:

- Проснись, Дмитрий, сон то. Не зови свою любимую, не докричаться теперь до неё. Отпусти ты душу её маетную. Знакомо мне чувство сердца маетного. Три года прошло, как поехали мои родители на ярмарку, прикупить мне чего-нибудь для приданного, женихи уже стали сватовством одолевать. Да и родичей дальних навестить хотели.  Сердце моё тогда такой болью наполнилось, а душа болит и плачет. Неделя прошла, вечерело, слышу скрип саней у дома. Обрадовалась, выскочила на крыльцо, а во двор въезжают мужики какие-то. Лошади наши и сани резные узнаю. Тятенька их сам мастерил, кажний завиток в резьбе знаком, но нет в них родителей моих, одни мужики чужие, четверо.  Морды разукрашенные  сажей, одежда не русская. Стою, обмерла от страха. Они по двору шастают, на меня и не глядят. Потом в дом направились. Оттолкнули меня в сторону. Только в дому и поняла, что не басурмане какие, а русские душегубы нагрянули. Стою ни жива, ни мертва. Одна мысль - ссильничают и убьют. Тут один из них подходит и говорит, что завтра мы повенчаемся в церкви с ним и есть у него на это благословение моей матушки. Берёт мою руку и кладёт в неё серьги матушки моей с изумрудами, перстень и крест её нательный. Тут загалдели другие, мол, есть у него зазноба, а им самим хотелось бы на мне жениться. Но он старший был и покрепче в теле. Цыкнул, они и замолкли. О родителях своих я более не слыхала.

- Что ж ты у мужа своего не допыталась? - спросил Дмитрий, сам понимая душой, какой жизнью жила Анна среди этих братцев.

- Спросила, как же было не спросить. Он зверем накинулся, орал благим матом. Требовал, чтобы более о своих родителях и не вспоминала. А ежели кто спросит, то отвечать - померли. Приехали с ярмарки простуженные и померли. Вот тогда и передал мне метр тятинькин, надломленный. Только вчера поняла, о чём хотел мне сказать тятенька перед своей кончиной. Указал он мне место, где хранил свои сбережения, полученные от продажи саней резных, которые он продавал. Тогда мой муж, Фёдором его звали, подавая этот метр рассмеялся, что это мой отец приданное мне передал. С мужем незадача вышла. Муж был, а я девкой осталась. Хворь какая-то приключилась с ним за полгода до нашей женитьбы. Лютовал, грозился прибить меня, если его братьям или ещё кому скажу про его слабость. Он у них за старшего был, верховодил. Боялся, что после они ему подчиняться не будут. Средний Яков всё бычился, хотел первым быть. А сейчас решил после сорока дней на мне жениться и всё прибрать к своим рукам.

- А когда сорок-то дней будет, - спросил Дмитрий, вспомнив о гибели Ульяны.

- Через десять дней. Скоро уже. Потому и решила уходить, куда глаза глядят. Всё у меня готово. Собрала ценное, тятеньки приданное. Шла сюда и молила, чтобы ты в память вошёл. Почитай, тридцать дней в беспамятстве пролежал. Я уж и не надеялась.

- Что хотел спросить тебя вчера, Анна. Не вижу документов своих. Ты их не видела?

- Не было их при тебе. Братцы все документы собирают, либо жгут, либо продают  беглым. Фёдор, видимо, готовился уехать куда подалее от мест, где жил разбоем.
Он оставил себе документы убитых. Волковы были, Дмитрий и Анна. Хоть напоследок от этого душегуба доброе осталось. Возьми их и иди себе куда шёл. Одна только просьба к тебе. Помоги мне мужней женой рядом с тобой дальше от этих мест уйти. Не уцелеть мне в дороге одной.

- Об чём просишь, Анна! Могу ли я, тобой спасённый, поступить иначе? Или на мне креста нет? Я готов хоть сейчас с тобой идти куда подальше от мест этих гиблых. Простит мне Ульянушка, что не постою над её могилою тайною, простит. Во сне видел - личико её дорогое светом светится. Ушла от меня на тот берег, а меня тут оставила. Боль моя вечная в сердце останется, - ответил Дмитрий, смахивая скупую мужскую слезу.

Так хотелось Анне прижать его головушку к себе, дать выплакать боль ту слезами горючими, но понимала, что делать этого не надо. Время лечит, вот и надо дать ему это время прожить. Уходить надо куда подалее, пока беда с ними не приключилась. Порвут его братья за Фёдора, да и ей несдобровать. 

- В трёх километрах отсюда, вниз по течению реки, есть ещё одна избушка - охотничья. Тятенька строил их на случай, ежели понадобится переждать беду какую. Никто про них не знает, там и тропы уже позаросли, почитай три года по ним никто не хаживал. Раньше тятенька меня с собой часто брал, всё показывал, научил как зверьё без выстрела от себя отпугнуть, как в лесах не заблудиться. В ту избушку
и перевезла я всё необходимое для дороги дальней. Есть и лодчонка небольшая, но двоих нас далеко доставит. Нельзя нам на тракт сейчас соваться, братья с разбоем вдоль неё мечутся, промышляют душегубы.

- Куда же они награбленное девают? Сколько человеку для жизни-то надо, самую малость...

- Куда спрашиваешь награбленное девают? Купцу отвозят, у которого вы на подворье отдыхали. Он у них самый главный злодей, братьям только крохи и достаются. Живёт там зазноба Якова, Катериной кличут, девка гулящая. Они её с Фёдором на тракте нашли, ремеслом постыдным занималась. Нашли, пристроили у купца горничной, она там блудит и выпытывает у обозных какой товар везут. Из разговоров братьев, после нападения на ваш обоз, поняла, что остался недовольным купец награбленным, другое ожидал. Ещё меж собой они дивились прыти одного вашего обозного, вёртким оказался, крепко бился, четверых завалил и с другим обозным ускакал прочь. Догонять его опасно было, впереди могли напороться на солдат. Досталось братьям от купца, да и Катерине перепало, что не смогла выпытать всё до конца.

- Как же я сразу не уразумел зачем она ко мне подкатывалась, утехи предлагая. Один обозный с ней из баньки выходил. Знать всё выболтал, довольная Катерина в дом уходила, спешила всё рассказать своему хозяину, видимо. А вот его-то за три дня я ни разу на подворье и не увидел. Сиднем в доме сидел, глаз не казал, аспид. Вёрткий, говоришь. Скорее, то был приказчик купеческий. Он обозом управлял. А сам купец среди нас был, ничем не выделялся, ни одежкой, ни разговорами. Вот с ним и ускакал приказчик. Деньги у купца, видимо, зашиты были. Мы только с приказчиком и знали его в лицо.

- Был новенький среди стаи разбойничьей, из вашего обоза. Один раз видела, с братьями приезжал. Пялиться на меня стал, захмелев от одной стопки настойки, руками лапать. Яков его выбросил во двор, поддал как следует. Назавтра, проходя мимо с мордой побитой, прошипел, что вернётся ещё и отыграется на мне, но не успел. В следующем разбое пристрелен был и брошен на дороге, яки пёс.
Уходить нам надо. Завтра, по утреней зорьке, тропами мне известными, дойдём до избушки второй. Проверим ещё раз лодчонку, соберём там пожитки мои и рекой, ближе к берегу, проплывём сколько можно будет, а там и на тракт можно будет выбраться.

Ежели повезёт, то обозным станешь, в уплату за труд твой испросишь разрешения мне с тобой ехать. С этого дня мы с тобой будем Волковыми, ты Дмитрий, я Анна. Тебе двадцать девять годков, мне двадцать пять. Ты после хвори своей ещё старше смотришься. В документах указано место рождения твоего Курская губерния, Ново-оскольский уезд.

- И придумывать ничего не надо будет. Из тех я мест, родная сторонка. От кого же достались твоему Фёдору эти документы. Не окажется, что люди эти живы? Что, как сведут нас дороги в одно место?

- Не думаю, Дмитрий, чтобы Фёдор так рисковал. Хитёр был, бестия рыжий. Наверняка нет тех людей в живых, царствие им небесное. Братья только у погибших документы подбирали. Проговорили мы с тобой цельный день. Надо сварить каши на дорогу и сейчас поесть. Слаб ты ещё, не окреп, а сил много понадобится в пути. В той избушке у меня припасы есть. Крупы разные, рыбка сушёная, мяса немного вяленого, присоленного. В пути, даст Бог, разживёмся продуктами. Деньжата у меня есть, матушкины украшения дорого стоят. Ты не думай, ничего из нажитого разбоями Фёдора, я не взяла. Не захотела грех на душу брать.

Остаток дня прошёл в хлопотах. Работали молча, каждый думая о своём. Анна о родителях, загубленных и неизвестно где похороненных. Думала поставить в первом храме, что встретится по дороге, свечи за упокой душ их.
Исподтишка наблюдая за Дмитрием, отметила про себя  изменения, произошедшие с ним после их разговора. Не было уже в глазах его той боли, увиденной ею на берегу реки. Когда темны были глаза, словно омуты, а на лице страшные страдания печатью легли. Время надобно будет много, чтобы ушла эта боль, пусть не навсегда, но улеглась в душе его печалью и не мешала идти далее по жизни. Молод ещё, чтоб заживо себя хоронить. Трудно было ей выходить его, болезного. Надежда в душе росла, что когда-нибудь станут они жить жизнью общею, пусть не  женой, но хотя бы  сестрицей прожить эту жизнь. Чистый человек, сердце теплом и любовью наполнено. Рядом с таким человеком пожить хочется. Изболелась душа в том смраде, коим были наполнены три года жизни её после гибели родителей. Седина вески тронула, складки у губ старушечьи пролегли. Спасая Дмитрия, не о награде думала, свою душу очищала. Любое решение примет от него. Надо будет, так и в монастырь уйдёт. Не хотелось себе признаваться, что приняла его сердцем своим, истосковавшимся по теплу и ласке. Никогда не укорит его, не напомнит о сделанном. Важно в жизнь его вернуть не только телом, но и душой.

Дмитрий мысленно свою жизнь пересматривал, как со стороны или с птичьего полёта, кружась над годами прожитыми, всматриваясь в них по-новому. Только матушка и одаривала теплом. Братья и сёстры относились всегда со злобой, завидуя его лицу чистому, без единого пятна, глазам светлым, волосам русым. Похож он был на матушку свою, как две капли воды. Да что из того, враз всё порвали, всякие ниточки родственные. Вот теперь и он порвёт последнюю, поменяв фамилию Пахомов на Волкова. И, даст Бог, проживёт свою жизнь под этим именем, не осрамив памяти матушки и тех, убиенных на тракте, прожив за них жизнь. Понимал, что рядом душа другая, хрупкая, настрадавшаяся за жизнь свою недолгую. Может и не станут они с Анной мужем и женой, но никогда он не посмеет обидеть её словом недобрым. А там жизнь сама научит, как им быть.

Утром ранним, плотно закрыв дверь избушки, будто отсекая жизнь прошлую от будущей, пошли по тропе лесной, осторожно ступая, чтобы не тревожить птиц лесных. Анна шла впереди. Чувствовалось, что лесные тропы эти ей знакомы и сумеет она вывести их на дорогу жизни.

Продолжение следует:

http://www.proza.ru/2015/11/16/995