***

               
                4


       Вы строите из себя славных римлян?  Неймется  повоевать?
     Да на здоровье!   Убивайте друг друга.   Только,  чур,  за свой счет!  А то как-то  не очень красиво у нас  получается.  Поляки пришли – поднимайся народ! Французы пришли – поднимайся народ! Немцы пришли - поднимайся народ!
   А где, спрашивается, этот народ в мирное время? Почему не почивает  на лаврах с высокими  потолками? Не получает  заплаты  такие, чтобы снискать уважение  патриотично  настроенных  властей  и любовь бескорыстных  девушек? 
  Мой  муж  погиб  на войне -  нам  шиш с маслом. Твой вернулся - вам ветеранский паек. Но и паек тоже не всем ветеранам, выборочно. Потому что если  раздавать   бонусы  всем  подряд,  как  же  тогда управлять этим  зажравшимся, распоясавшимся  народом?   
  Нарушается самый  фундаментальный  принцип вертикальной власти:  разделяй и  властвуй, сталкивай  людей  лбами и -  цари.  Ветераны – против сирот; периферия против москвичей;  женщины против мужчин; брюнеты против блондинов;   русские  против  не русских…
  А ты сиди себе горделиво,  на своем пенистом троне,  помешивай  лениво  клокочущую внизу  народную  кашу,  плети  сказки.
Правда,  при такой системе  правления  скоренько  наступает момент,  когда   менджмент    порасторопнее,   со  стороны,    подбегают со своими  поварешками  и,   ну,   ими  тыкать  во вздувшуюся пену. Ну,  тогда война!  Вставай народ!
 Нет уж!  Хватит отнимать  хлеб у профессиональной армии.   Пусть себе кушают.  И пусть не беспокоятся,  им  его не   грозит   потерять. Потому что  про войну  у нас, как про любовь в Библии,  можно сказать, что она никогда  не перестает, а   была,  есть и будет.  То Великая отечественная,  то малая. Раньше  Афганистан, потом Чечня, теперь вот Донецком донимают.
А какого, спрашивается, рожна  оттуда женщин и детей не эвакуируют? Во время второй мировой из  Москвы смогли эвакуировать, из  Ленинграда по дороге жизни – а  это что за  хрень такая?! И кому вы  после этого  будете  в уши дуть  о   своим  профессионализме?
 Остынь!   - говорят мне.  – Мы уже  Сирию  бомбим.
 Бог в помощь!  Сила есть, ума не надо. Правильно,  господин  Нетаньяху?
Но это же только слова!
А  кто на  практике  у нас  будет   заниматься  таким  многомудреным  делом,    как государственное строительство?   
 Кто?! Да вы что,  смеетесь?
Да  я  с  93  года, с  тех пор как журнал «Русский европеец»  отцвел,   не  успев расцвесть,  только  и  слышу:   вы, что же  хотите? и  работу, и  зарплату, и уважение?  а не  жирно ли вам? вон  вас  сколько  таких  за воротами стоит!
Что,  неужто  очередь поредела?


    95 год.  Читаю  с  приятным   удивлением   на  телевизионном  экране  бегущей строкой  объявление   о  приеме  на работу – на ТВ. Интересно!  В каком это уголке нашего дремучего  леса  медведь   коньки  точит, откинуть собирается?
  Когда я  в  78  поступала на  журфак  МГУ, на  телевизионное отделение принимали только  тех, кто мог  подтвердить свое дальнейшее трудоустройство, то есть детей и  родственников телевизионщиков.
    Выбегаю из дома,  бегу, лечу,   несус,   трясус -  домчалась. Приближаюсь к зданию, где должен  проводиться  кастинг.  Что это?!  На  несколько кварталов  тянется  очередь  великая, как китайская стена.  И  на нее  сверху, как и  положено,  в  нашем подмоченном  во всех смыслах  отечестве,  льется   дождь.  Люди  хлюпают башмаками по воде,  поеживаются,  раскрыли  зонты.  Мой  весь поломанный.  Пристраиваюсь к людям.  Кручу головой: ты  смотри-ка,  со всей  столичной  ойкумены  стянулись  гуманитарии!  Со   всех издательств, школ, институтов,  НИИ  съехались:  редактора,  учителя, искусствоведы,  переводчики…
   Стоим  полчаса,  стоим   час…  Дождик  сечет.  Здание огромное. Почему не впустить людей? Иду разведывать: в  чем  дело?  Глядь  - юные  физиономии!  Эти самые  детишки - мордашки.  Красуются, как на  витрине,  в пустом помещении,  за стеклом, покуривают себе, окидывают  глумливыми взглядами  мокнущую  толпу.  Нет,  не  сдох   наш  медведь,  живехонек!
   Начали  пускать,  партиями по десять человек. Господи, ну,  и разговорчики с народом!  Хамят,  откалывают  идиотские   шуточки. А народ-то  еще советский,   необстрелянный совсем,  не привык в своих  НИИ к такому обращению.  Не то, что  мы,  газетчики, пообтершиеся  в сфере  информационной  обслуги.  Мы  тоже  за  словом в  карман не лезем.  Хотя  коллеги,  трудившиеся  на советском ТВ,   и  уверяли меня,  что  по сравнению  с голубым  огоньком,  нравы  в  наших  печатных  изданиях –  это заботливый   детский сад.
  В общем, меня на работу на ТВ  взяли. Точнее собирались взять.  Веселые ребята из  программы криминальных новостей. Ну, куда еще такую резвую?  Интересуюсь про зарплату. Не в  курсе. Пойдите вон к той тетеньке!  Пошла. Пожилая тетенька элегантно отвела сигаретку в сторонку, окинула   взглядом коммуниста Бабеля: о чем вы спрашиваете?! Спросите лучше, сколько я тут сама  получаю. Крохи!
Ну,  родная,  клюй  и  дальше свои крохи.  Прощай криминал! Ухожу назад в свою заботливую  газету «Семь я», первую  неполитическую  газету  в СССР, созданную на  деньги Детского Фонда.
    Народ,  под чьими зонтиками я спасалась, звонит, рыдает,  народ  в пароксизме отчаяния.  Вы знаете, что они мне сказали?! Вы свою рожу в зеркале видели?
А вы  им,   что на это ответили?  Ничего? Зря, зря! Это они вас на стрессоустойчивость  проверяли.  Как они  ее себе понимают.
 Звонит  телевизионщица  с  Камчатки или  Сахалина, откуда-то оттуда,  из далека.
 Народа  с окраин  империи  в  первопрестольную  с началом  исхода из  волшебной  жизни  в  еще  более колдовскую  -   привалило  не счесть.
Ее тоже не взяли.  А вас – то за что? Вы  же по специальности. Неужели на Камчатке нравы были другие?
 Трудоустраиваю  ее  в  свою  заботливую газету «Семья».  Зарплата, как и положено, в  обедневшей  в одночасье  семье,  скромная,  но  на   хлеб хватает. Норма  выработки   - десять страниц еженедельно, с командировками, со  всем.
 Через год  она ослепла.
 Не привыкла  так  пахать белое поле  бумаги,  засевать  его  словечками, взращивать из них  смыслы  на своем  удаленном  от  центра  экране.  У них ведь  там как  раньше было-то? Подъедешь  себе на  газике  к  какому-нибудь  становью, сунешь  микрофон   оленю  (какой   поприветливее)  в морду: ну, господа, как  пасетесь в  своей тундре? Отлично пасемся, спасибо советской власти!  Пжалте  в  кассу,  за гонораром!
  Так что  вы там говорите,  очередь поредела? Или качество человеческого материала  резко снизилось?  А!  Простых   навалом,  выдающихся  нет?
  Так вы  не убивайте  их  из-за угла,  выдающихся - то.  Не   гнобите  всем коллективом этих умных, красивых, талантливых. Не завидуйте!   Прикиньте,  ведь  Россия  за  всю  свою  более  чем  двухтысячелетнюю  историю ни разу, ну,  ни разу!  - (never) -   не была  государством  пригодным  для проживания  всего народа,  сообществом   нормальных,  свободных,  здравомыслящих  людей.  Не  рабов  и   господ;  ни  политбюро  и трудящихся;  ни   олигархата   с   его госслужащими  и населения;  а   обычных,    симпатичных, расположенных  здесь  жить  и работать,  а  не  нагрести  по- быстрому и   свинтить   людей.
   Ха-ха! -   возражают мне. -  А кто этот  твой  народ?  Дядя  Петя - шофер вечно пьяный  и тетя Мотя - повариха, у которой от ворованных продуктов бока раздуло?
  Ничего подобного!  -   горячусь  я.  –  С  чего вы это  взяли? Как раз наоборот! Здравомыслящие  – это  все, кроме дяди  Пети и тети Моти.  Все те,  у кого голова не только  для того, чтобы  есть,   и  кто состоит  в дружбе не только с собственной  жадностью,  но  и   чтит… как  его там?  Этот… common sense.  Да  переводите  вы  как хотите!
   Почему вы думаете, что  такого народа  на  нашей  среднерусской равнине,  да и   на сибирской  тоже  отродясь   не  водилось?  Кто это вам  наплел, Толстой? Или может быть,  Чехов?
 Почему это  скандинавы   договороспособны,  а  мы  никогда,   ни о чем  между собой  не  можем  столковаться?  Составить  разумный  общественный договор, следовать  путем справедливости? Почему  только и можем, как  псы кардинала, вцепиться  друг другу в свои славянские глотки?


   Ладно, не берите в голову!  Бабы - дуры. 
Не  будь  я   дурой,    не   сбилась  бы   сейчас  с  торной  тропы  своего  повествования  о    романтическом  путешествии   с немолодым  мужем на море  и  наших  с  ним   прекрасных   и   сложных  взаимоотношениях,   на  государственный   офпист,  эту   петлистую и  опасную   горную  тропу, одолеть  которую   под    силу   лишь  профессиональным  альпинистам. И   не  стал бы  никого тыкать  носом в  очевидные вещи .  Известно  ведь, умеющий слышать да услышит,  имеющий  очи   да узрит.
Ах, у вас  глаза, как плошки,   и уши  огромные?
Класс!   Древние   шумеры  считали  это  признаком  мудрости. Ну, а  у  кого  со зрением  не  ахти   и  слух  подкачал,  пусть  лечится.  Если, конечно,  обнаружит  где-нибудь  квалифицированную  медпомощь   в  нашей  благовзятной  и  великой   исключительно по  размеру державе.
Перечитала  текст.  Н-да! ..   Веет  от  него  каким-то сумбуром и абсурдом. Ну, значит  все правильно!  Ибо вся наша  жизнь  есть сумбур  и абсурд.



                ххх

       Уже в  третьем тысячелетии   мела я  как-то подолом по Москве в поисках работы.  Заскочила случайно  в  одну пролетарскую редакцию. Матерь божья!
       Ну,  ничего же себе они  декорировали  свою   прачешную  по отмыву денег.  Арт   нуво!  Гробница Тутанхамона. И за редакторским столом – сам Анубис. Вцепился в меня:
      - Вы нам подходите!
    -   Нет! – ощетинилась я  и  отцепила  от себя его ледяные,  шизофренические ручонки. Я  с тенями прошлого не работаю. Мое место среди живых.
   Выбежала  на   улицу,  глотнула  свежего   воздуха (ну, условно - свежего, столичного)   расправила  плечи,  взглянула  на солнышко.  Атон,   родненький,  спасибо  тебе, спаслась! Как  же  тут  хорошо!
   Помела на Биржу.
-  Знаете,  ничего подходящего для вас пока  нет.  Нет,  подождите - ка, подождите!.. Вот  хотите  место уборщицы   в   прачешную  на  улице Авиамоторной , с  5  до 12  утра, оклад  7 тысяч? Устроит?..
   Благодарствуйте, судари  и сударыни!  Уж  лучше  я  у  своего старого мужа на шее посижу или  собаку  чужую  повыгуливаю.  Сами понимаете,  у меня возраст,   45 лет.  Если б  я  была баба,  другое дело.


                ххх

      Когда  я  рожала   первого  ребенка,  я  хотела  мальчика.  Мой  муж, наблюдавший  за моими стараниями  несколько  со стороны,  признался, что в глубине души  желает  того же.  Моя  свекровь,   в   детстве,   в  Риге,  в саду на  набережной,   махавшая кружевным платочком  самому цесаревичу  Алексею, проплывавшему мимо на яхте  с папашей, мамашей и сестрицами  по Рижскому заливу   (после этого события в  честь Алексея назвали  ее  новорожденного братика )  с  мудрой  усмешкой  заметила ему, что  вообще -то мальчиков   хотят  не  мужчины, а  их  тщеславие, сами же мужчины, напротив,  всегда  предпочитают  девочек, хотя  бы потому, что и девочки тоже всегда предпочитают мужчин.
      И  тем не менее,  Бог дал  нам мальчика.  И я любила этого мальчика. И  я  с нетерпением   ждала  этого  мальчика.  И я  потеряла  своего мальчика. На седьмом месяце беременности.
    Потому что  советская медицина  - самая  лучшая в мире.  Ага!

  Я   была здоровой девушкой и, видимо,  поэтому не особенно увлекалась медициной.  Но  как и  любая  другая  девушка,  учившаяся преимущественно  на  5 –  пунктуально  посещала  гинеколога.  И за день до своих преждевременных родов  посетила – тоже. «Что это у вас живот такой большой? – Да   вообще-то  я  берменна.  –  Но  матка зато, кажется, не в тонусе… – Вы уверены?»  – а на следующий  день у меня отошли  воды.
  Забеременнев  второй   раз,    я  не  собиралась  больше  ни  мотаться  по командировкам  в хлопотах о чужих детях (  я тогда  трубила  в  газете «Пионерская  правда»);   ни доверять свою  судьбу гинекологам  районной поликлиники;  ни, боже упаси,  черпать информацию  о  механизмах беременности  из  массовых  источников  типа  популярной тогда в народе книжки  «Пол, брак, семья».
   В  этой занимательной энциклопедии для  впервые  вступающих  в половую жизнь   утверждалось,  что нельзя забеременеть  накануне и  в первый день после менструации.  Так знайте,  легкомысленные  авторы: первый  раз  я как раз забеременела в первый день, а второй –  накануне.  После чего советское печатное слово рухнуло в  моих  глазах  навсегда.
  Кому-то  может показаться странным, что,   характеризуя  таким образом советскую печать,  именно  ее  я  избрала своей профессией.   
  Но,  во-первых, именно в этой сфере  лежали мои способности. Во-вторых,  как я  уже объясняла,  меня  вчуже  мучил вопрос:  что же это  такое  твориться в нашей стране? Почему  здесь  слова  вечно  мажут  мимо  дел  и  как  с этим, прикажите,  быть?  В-третьих, мне  нужна была эта треклятая квартира. А  в- четвертых, если   где - то помимо школ и институтов  в советском союзе и существовало некое подобие  равенства полов,  то,  несомненно,   в журналистике.
 Здесь мы  все  были  более - менее   на равных,  все более или менее проститутки. Но вообще-то  я  не собиралась  долго проституировать, я  собиралась   по - быстрому   разобраться,  что тут к  чему,   и переметнуться  в литературные критики. А там и до писателей рукой подать.
       Нет,  я все-таки была  наивной! 

  Любопытно, что  на  торжественном  собрании  на первом  курсе  журфака  МГУ, словно  прозревая  в наших студенческих  душах, какое  именно  заблуждение  привело   некоторых  из нас  на этот  факультет,  преподы   сразу   строго предупредили.  Уясните себе, уважаемые  студенты:   журналистика -  это  не  литература! Ничего общего. Уяснили?  - и  никогда не путайте. 
   Уяснили. Но  перепутали-то,  как мне кажется,  кое-что  они  сами.  Потому  что, с моей точки зрения,  дело-то как раз  тогда  обстояло  ровным счетом наоборот. Советская журналистика  и  была самой настоящей  литературой  по  тому,  на  каком  удалении  она находилась  от  реальной жизни.  Только  плохонькой  литературой,  написанной,  как правило,   бедным,   штампованным,  русским  для иностранцев  -   языком.
  Что же касается собственно литературы,  настоящей  литературы, то она, напротив,  в  нашей  Раше   всегда  принимала  на себя  функции журналистики,  отвлекаясь  от   своего  насущного,  труднопроизносимого,  экзистенциального -  и    довольно-таки  успешно   промывала  людям  мозги.  Тем,  конечно, у кого  было, что  промывать.   
   Мы -  культурная страна?  Да  окститесь!   Одного  20  века  вполне достаточно, чтобы поставить  этот  тезис  под  грандиозное   сомнение.  И  заподозрить  неладно.  Что у  нас  тут культурная  аномалия  какая-то,  при   чем   глубокого  залегания.  И  разве события последних лет не наводят на ту же самую  мысль?
  Иначе,  чем  объяснить,  что время  у  нас  не  идет,  как  у  всех прочих,  вменяемых   людей,   подчиняясь   закону    трех   стрелок  на  циферблате,  а   то  и  дело  буянит  и   выкаблучивается,  как  пьяное:  то  несется  вскачь, то едва тащится,  потом  замирает  вовсе.   Очухалось,   рвет  когти:  вперед!  Куда?  Зачем? Может,  вначале,   как  положено  у   тверезых,  присядем,   покумекаем,  разберемся, что  тут  к  чему?  Составим  план действий,  предъявим  его  народу в  честной,  конкурентной,    партийной борьбе?  Не  в  этой  нашей  имитационной,   плутовской,   пионерской,   где  первое звено вечно соревнуется с  четвертым и никак не может одолеть, потому что  у  четвертого спонсоры круче,  а…       Фу,  маниловщина  какая!
  Сколько можно   заниматься  ерундой?  Бросьте,  граждане!   Лучше   сходите-ка  на    Красную  площадь, послушайте,   как     бьют   куранты   на   Спасской башни. 
  - А  где они?
 - Да вы  что,  оглохли, что ли?! 
Не слышите, как  заходятся  под   своим  деревянным   прикидом?  Рассыпаются глухим,  неуловимым для  вражеских  локаторов,  покойницким  звоном   наши  сумасбродные  часики?
А со стороны  посмотришь  -  ничего особенного!   Смахивают  на  мавзолей,  только  вытянутый, как  огурец  зозуля.  А мавзолей, в  свою очередь,   смахивает  аккурат  на   зиккурат,   где   молятся   последователи   жреца   Маздака.  А   в  целом  взять  -   водокачка водокачкой.  Прямо  как у  бабушки  в деревне  – полезная вещь. 
 И   воздух  вокруг  нас  опять сгущается,  превращаясь  в странноватую  вязко - жидкую   субстанцию. И в  нем опять,  как и прежде, начинают зависать разные  предметы: люди,   собаки,  солдатские галифе, кусочки колбасы...  Долго так продолжаться не может.



                ххх

       Рядом со мной  в роддоме, куда  меня  экстренно госпитализировали в связи с преждевременными  родами,  лежала  женщина. Не   намного  старше   меня,  лет  двадцати восьми.  Она  работала  дежурной  в метро.  Томилась  в   квадратном  стакане  у подножия  эскалатор,  приглядывая  за   тем, чтобы  на   ползучей   лесенке  -  чудесенке,   доставляющей  дешевую  столичную  рабсилу  к   ее рабочим местам,   не  случалось  каких-либо  происшествий. 
    Меня это поразило.  В столь  цветущем возрасте  согласиться   целыми    днями    торчать   под  землей,  наблюдая   как   человеческая  паста,  этот млечный  путь,  превращенный  государством  в  фарш  крупного помола,  струится   взад -  вперед,  туда- сюда  -   да  от  одного  этого можно спятить или до срока сойти в могилу.
   Как выяснилось, именно  это она  вскоре  и  собиралась  предпринять. У  нее была  тяжелая  форма  болезни  лимфатических узлов,  оставлявшая  ей мало  земного времени.  И  надо же!  -  какая - то добрая душа  пристроила  ее  коротать  его  поближе  к  пункту назначения.  Доктора решили, что роды могут стать для   несчастной  хоть каким-то шансом к  выживанию. А вдруг…
 В день, когда я  потеряла ребенка, эта  женщина – родила. И она пришла ко мне в палату  счастливая,  чтобы  поддержать меня, сказать, чтобы я  не  отчаивалась, что  и  у меня  тоже  все  будет о, кей!  Когда  она  вошла,  я  остолбенела.  И  не  лежи  пластом  на  постели,  наверное,  стекла  бы  на пол.  Ее  лицо и  даже фигура  распространяли  сияние, как у  святой. Никогда ни до,  ни после,   нигде  я  не видела таких  тихих  и каких-то вневременных  лиц,  кроме,  как   на  иконах.  Ее  лицо  и сейчас стоит у меня перед глазами.



                ххх
               
  А  в  моем  кабинете  на   Сущевке,  в  здании  издательства «Молодая гвардия»,  в  газете  «Пионерская   правда»,  в  боковом коридоре,  на  отшибе,   где я  тогда  коротала  время своей  быстротекущей жизни,  без особого  удовольствия  вдыхая   затхлый  запах  архивных   гайдаровских   газет,  таких  же   древних,  как  и  значительный  корпус  сотрудников  редакции  -     тоже висела  икона -  репродукция   мадонны  Литта.
 Она  была  приклеена  скотчем  к темной  стенке - шкафа  напротив моего рабочего места,  а  поскольку мой  кабинет   тоже  походил  на  шкаф -  Достоевского -  то есть был длинным  и узким    -  оказалась совсем близко от моего лица.
    Время   от   времени,   отрываясь     от    своей  электрической  голгофы  – норма   30    писем  ежедневно   плюс   прочие   рабочие  обязанности   - это  вам  не   фунтик   изюма!   -  я    смотрела,   как    эта    женщина  с  мягкой  улыбкой   всеведения   на   лице   на    фоне   синего  неба   Возрождения,  изливает  свою бесконечную   любовь  на  своего   увесистого  и   кудрявого,  как  Владимир  Ильич  на  октябрятской  звездочке,  младенца   -  и  думала,  что   моя    работа   тоже   чем-то  сродни  ее.   И  я  тоже сейчас занимаюсь тем,  что   изливаю  отпущенную  мне   любовь  на  детей,   отвечая  на  их   обеспокоенные   и   любопытные,  порой   глупые  и   амбициозные,  чаще трогательные   или  же стихийно  талантливые,  милые письма.  Изливаю,  хотя   эти  дети  (что и  по письмам  отчетливо  видно)   вовсе не  такие  уж невинные младенцы.
     Все дети талантливы! Все дети добры!
    Да  ладно вам! -  а то вы сами не были детьми. 
    И куда же  по  истечении  лет деваются  все  эти  добрые, талантливые, храбрые, честные  дети? 
    Вспомните-ка,  как  вы  на  меня  вылупились  и зашикали во время лекции о  преимуществах  однопартийной  системы над  многопартийными,  когда я   позволила себе  публично выразить по этому поводу  сомнение?
   А  когда   грянуло   время   частной  собственности   и   я  опять оказалась не ко  двору,    и   рыскала по Москве  в  поисках  работы  (и не  потому,  что мне дома  нечем  заняться,  а, как и большинство,  подгоняемая  нуждой)    почему  у  вас для  меня  ее  не  нашлось?   Я  когда-нибудь  кого-нибудь  из  вас подвела? Подсидела?  Или, может  быть,  с начальством переспала? 
  А может,  вы   просто  мне  завидуете, а,  три толстяка?  Тому, что я  позволяю себе  то, чего  вы   позволить  не можете: сказать то, что  думаю,  и сказать – нет.      
  Словом, я бы, конечно,  предпочла  двигать жизнь  в каком-нибудь  взрослом издании, из тех,  где  поменьше  фальши.  Но  за отсутствием  возможности, соглашалась,  что все же лучше  расходовать молодецкую силушку  на воспитание  подрастающей смены,  чем  бездарно  транжирить  ее  на  какую-нибудь  придурочную   пропаганду  в   каком-нибудь   придурочном   « МК», где  я  вкалывала  до  этого. Тем более,  что  и платили там, в прямом смысле, копейки.
   Дети - и  Ленин,  дети и  Достоевский  - отличные  темы для дипломов и диссертаций.
   Слезинка  ребенка  против  моря  детских слез.  Но ведь и  до  Ильича  было -  море,  которое не перейти,  не осушить? 
   Как  бы то ни было,  здесь,  на   Сущевке,   посреди  отсыревших  от  детских слез газет,  каким-то непостижимым образом витал  бессмертный  дух  Федора Михайловича.
  Может  быть,  причина заключалась  в том,  что его  дом -  музей   располагается  неподалеку,   за  театром  Советской армии?  Или  в  моем тогдашнем увлечении   этим  писателей,  о  котором  я  и сама  с  удовольствием  писала  в  самом  начале своей журналистской карьеры,  когда еще  работала в военном журнале.  О  нем  и  о замечательном  памятнике  великому русскому писателю работы скульптора Сергея Меркурова.  Памятнике,  который  не предлагает готовых ответов, зато отлично запускает голову на орбиту мысли. 
Теперь  же  я  не  уставала  поражаться тому,  как   этому   русскому  абсурдистскому    духу   удалось   продраться   сквозь  все   войны  и революции   и  свить себе  гнездо  в   детской газете?  В  выщербленных,   мусорных   мостовых  перед  ней.  В   палатках     возле   метро,   торгующих    снедью  с   неприятным,   резким   и  душных запахом.   
 Невероятно,  но  он  продолжал жить! 
Курился,  обтекая   глухие  каменные  дома.  Грелся   в  подворотнях и подъездах,  плотоядным  дымком  попыхивал   из  труб.   Нет, это был  не тот  сухой,   с четким абрисом,   английский    пиквикский   абсурд,  с   усилием, но  все  же  преодолеваемый   юмором. А   наш  отечественный,   тяжеловатный,  влажный,  грязный,  буйный, от  которого  не   отделаешься  оглушительным  смехом  -  от него тянет  тоскливой  безнадегой . 

     Недавно  я  вновь  побывала  в  этом  месте.  Принюхалась:  здесь ли знакомый душок?
     Попервости   не  учуяла,   решила, что  жизнь  меняется  к лучшему. Дорогу  вон отремонтировали,  паб открыли,   пагода  с   паутиной   колонок,   адаптированная  к  полу - Европе  стоит.  Индус,   борода на плече,  прошлепал  мимо,  штаны  закатаны до колен; на тонких,  молодой луной,    ножках  -  русские  пудовые  кеды.  Бросил  на меня виноватый взгляд.
Ты чего?  Стыдишь  за  Камасутру?  Пьяная,  помятая  пионервожатая?  Или  старика  Ганди вдруг  припомнил? 
  А представляешь,  если  бы  английские  офицеры  тогда,  в  начале  века,  дали своим солдатам  команду  продолжать   лупить   по  вам  безоружным?  По Ганди  твоему?  Как наши  русские  солдатики  в  одно  чудное   воскресное  утро  1905 года    лупили   по  своим же,  русским,  детям,  женщинам,  старикам...  Это у кого  тогда  была сила духа?..
  Так я  ходила, любознательная,  вертела головой,   в недоумении  водила носом, вспоминая  прошлое.  Потом   вдруг   по-охотничьи  насторожилась, вытянула шею, затрепетала  ноздрями,  как  борзая, учуяла. Двинулась  за струей:  ну, конечно,  жив,  жив,  курилка!  Вот  он  родимый,   отечественный,  свихомозглый   с  пряной  ароматической  отдушкой  -  неистребимый дух!   Здесь, никуда  не  подевался.  Вот она, наша  достоевская,  неубиваемая,   святая  матушка  Русь, как  ею  наносило, так  и   шибает  в  нос.
    А кто еще, как не  дух Федора Михайловича,  выписывая  замысловатые кренделя,  только  что  вылетел  одновременно из  всех бесчисленных окошечек  торговой   палаты - пагоды?  Кто  выгрыз  кусок   опорной  колонны у метро Менделеевская  и,  брякнувшись на   собянинскую   с   блескучими   рельсами  плитку,   зазмеился,  зазмеился,  оскалившись,  по   рельсам? Вытянулся  по стойке  смирно  с топориком возле паба?
  Это он отбил с фасада особняка напротив бывшей  «Молодой гвардии»  барочный   вензель с  буквицей владельца,   на который  я  бывало любовалась  из окна столовой.   Он   похерил  мое  личное дело  и  бухгалтерские документы, необходимые  для  оформления пенсии.
  Лабала я  лабала   в  этой газете  7  лет – и  здрасьте! -  будто никогда меня там  и не было.



                ххх

   Помимо  прочего  репродукция  Литта,  выполняла  для меня  и чисто медицинскую функцию.
  Она  нейтрализовала   разрушающее,  клаустрофобное,   действие   мрачных домов, наваленных  беспорядочными  грудами  за  высоким  окном  моего кабинета и  отлично  коррелировала   с  грозовыми   пелевенскими  закатами, которые  с  потрясающей красотой  полыхали  по вечерам  не  только  на  чертановском  юге,  но и  по  всей Москве. А здесь,  на  севере,  еще  и  отбрасывали  (так  мне, по крайней мере, тогда  казалось)  свои  кровавые  отблески  на  эти  похожие  то ли на скалы, то ли на тюрьмы дома.
  Я  и   сейчас  с   теплотой  отношусь  к  леонардовой  мадонне,  предпочитая  ее  многим  другим.  За большинством  из  них  угадывается  присутствие мужчины - защитника, а рядом с   мадонной  Литта,  так же  как  и  с  Моно   Лизой  –  никого. 
      Кажется,  они  здесь  и не  очень-то  нужны. 
    Есть  в  этих женственных женщинах    некая  отвлеченная  холодность самодостаточности,  убеждающая вполне, что  перед тобой  не  редуцированный   вариант   человека  -  фемина  вульгариус –  а женщин  во всей   своей человеческой  полноте.  Женщина -  человек, а  мужчина – ребенок у  нее на  руках. И эти руки надежны.    
    Наверное,   я подсознательно тоже всегда хотела быть именно такой:  самодостаточной,   красивой  и  холодной. Но  по факту являлась привлекательной  и  горячей – и  это было  проблемой  для меня.  И мой бьющий  через  край молодой темперамент, и  пульсирующая,  как раскаленный кварк,  эротическая энергия.
    Проблема,  которую,  чтя   природу -  нашу    мать,  приходилось  как-то решать. И я  ее  решала:  весело, сознательно  и -  с  точки  зрения материальных благ  -   достаточно  бескорыстно.
   А могла бы  запросто  пустить  в дело,  распорядится  с выгодой.   Но  - зачем  же  унижать  то, что  и без того унижено  ханжеской  викторианской советской   моралью?  Это  с  одной стороны. А  с   другой   -  я   не любитель  легких путей.  Да  и  так  ли  уж  легок  тернистый  путь  порока?  Поговорить  бы  об  этом  с  Мадонной,  превратившей  в   явь  сны  миллионов,  когда  она в  следующий  раз  заглянет к  нам  в  Россию, узнать,  что  она  думает  (если, конечно,  думает)   на  сей  счет?  В любом случае,   для  каждого дела  требуется  призвание.  А  у  меня  его  к  торговле  никогда  не  наблюдалось.      
  Я,  как  маман:  в   работе  надо идти  честным, прямым  путем  работы.
  Вот  я  и  шкандыбала   этим  путем,  сбивая  в  кровь мозги и  пятки.   А врачевала    нанесенный   ущерб  с  помощью  роящихся,  как  ласковые  пташки,   поклонников.  И  все  думала:  как только влюблюсь по-настоящему  - сразу же  рожу ребенка.
 Я  смотрела на его рождение  не  умозрительно,  как  на род инициации.  Поскольку  женщина без ребенка -  это  как бы и  не женщина  вовсе, а   скорее,  гетера.  Нет, просто  дети -  это естественно и  хорошо,  как и  должно быть  по всем законам,  божеским  и человеческим. И еще потому, что  детей  можно  любить   вечно  и  нечего не требовать  взамен.   
  Но -  любовь все не приходила  и не приходила .  И  я грустила и спрашивала себя: а  вдруг она  никогда не придет?  Не удостоит заглянуть? Не  соблаговолит?  Или  явится, а я ее не узнаю? Как в  Библии сказано: встретились  они и не узнали друг друга.   Как отличить  обязательное  от  случайного?  Наверное,  должен  быть какой-то  знак?
Я не любитель мистики.
Я -   из   считающих,  что  если  Бог  есть  (а  этот господин,  разумеется,  где-то  бродит  меж  нами; потому что,  имея  в загашнике  абсолютный ноль, почему же образованному  человечеству  не  допустить существование  абсолютного  Абсолюта?)   -   жить все - равно  следует  так,  будто его и  нет  вовсе.  То есть  не ждать  детсадовской,  невкусной  манки  с небес,  а  трудиться собственными  земными  силенками:   ручками, головой,   невидимой  мышцей  за  грудиной.
Бога  нет  – а знак был.
В первую же секунду, как только я своего будущего мужа увидела.
Мне было 19, ему  соответственно – 40.
И  как  только  он  встал  передо  мной   я   тут же  услышала:  - мой!
– этот голос  внутри   прозвучал  так  громко,  что от неожиданности  я  чуть не подскочила.  Я  уставилась  на  него.
И  вдруг  поверх обстановки, которая  нас тогда окружала и сопутствовала  нашей  первой  встрече;  поверх  всех  этих  гомонящих  вокруг людей; горных лыж,  гитар, плакатов, развешенных по стенам зимней подмосковной избы; поверх разницы  возрастов  - я вдруг ощутила  странное родство с этим человеком -  не по радости -  по боли.  И  подумала,  не зная о  нем ничего,  что у нас с ним одинаковая  рана  и что  нам  есть,   о чем поговорить.
    Услышала, ощутила, подумала – и  выкинула из головы.
Мне 19, ему – 40.  Моя жизнь  молода и  насыщена.   При   чем   тут  какая-то  рана?  Как   этот   резвящийся  старец  может быть  моим?   Все это – дикая  чушь!
   И только  когда  я  по-настоящему влюбилась в него,   года   три   спустя,   я  вдруг  отчетливо  вспомнила  и  эту  нашу  первую  с  ним встречу, и  странный, внутренний, громогласный  голос.  Но  и  тогда  все еще продолжала  сомневаться,  колебаться,  пугать  себя:  такая   сверхъестественная   возрастная  пропасть!   Как ее  без страховки  перепрыгнешь?
    Ну,  и  что же? А Татьяна Ларина?
Но это другое дело!  Это  же литературный  персонаж, образ.  Вот именно, что  образ!   А  литературный  образ  всегда  больше, чем  отдельный  человек. Он  вмешает много, много подобных  людей.  Не ты  первая, не  ты -  последняя.   
И  что же все эти  многочисленные  люди  женского  пола  из  глубины веков тебе  говорят?
 Да ничего хорошего!
 Но  -  что,  если  я  больше  никогда, никогда!  -    в  жизни  не  повстречаю  настоящую любовь?  Если  пройду мимо?  Ведь до сих пор  она  улыбнулась  мне лишь однажды. И  то,  это была не  любовь, а  скорее  так,   школьное предвестие любви,  внезапный  проблеск  чудесного,  преображающего все  чувства,  ослепительная,   кратковременная   вспышка.  Что если  так и  отмотаю свой  жизненный  цикл  в обнимку с любимой  библиотекой  и  горячо  любимыми только в  постели  любовниками?  Подумала,  подумала  и  - решилась.


                пр.