***

                5   


     Мадонна  Литта,  кто твой муж? Бог?
     И  мой муж  для  меня  сейчас  Бог.  И  я  хочу от него  ребенка. Почему от него? Да  потому, что  мама  сказала, что  детей  надо рожать в любви. Иначе  они   никогда   не   смогут  полюбить   жизнь   так, как  любим  ее  мы;  и  никогда  не  будут  открыто  смеяться  ей  в  лицо,   как   смеемся  мы;   а  только  кривить  уголки  рта и  отводить глаза в сторону;  и  сердца  их   никогда   не    научаться  любить  людей  и прощать им, потому  что будут  черствы, а   головы  -  посвящены  только   наживе. 
  О,  моя  мамочка,  она  даже   поэзию  готова превратить  в  учебник   морали, но  как  же она ее любит!  Всем сердцем.
У кошки,  дуры,  характер  иной,  ее погладить  может любой, - многозначительно -  гневный  взгляд  в  нашу сторону... –  это  строчки из советского  Гомера, слепого  поэта  Асадова, а  под  кошкой, конечно же, подразумевается отцовская  пассия  Т.М. и  мамин  гнев  адресован  ей.
   Папа, кстати, тоже  любит поэзию.
  Однако,   отправляясь  с   мужем   на   Кавказ  я   молилась   все  же  не  мадонне Литта,  католичке,  а свой  родной,  самой лучшей  на свете,   православной  мадонне -   Владимирской божьей матери.   
Матерь Божья, пошли  нам здорового, умного  и  везучего младенца...
 Везучего  –  это очень важно!   Мне ли этого не знать,  самой  везучей  из  самых   невезучих?  Ведь  первого  ребенка  я потеряла.
На этот раз я  хотела девочку, они  живучее. И  мой  муж  соглашался. Милый! В  те годы он никогда не  возражал мне по пустякам. Не то, что сейчас!
 Кто еще сомневается, что  жизнь  зародилась в  море,  немедленно отправляйтесь  туда!
 Погрузите  свою  бренную  плоть  в   этот  черноморский  бассейн  ; 649  на  650 км,  интегрированный  в Атлантический  океан.   Наполните  свой   скудельный  сосуд,  как  раковину,  басовитым  рокотом  его  взволнованной  могучей   стихии.  Оцените  мужские гормоны. 
А  какая  у   моря  потенция!  И  при   том  головокружительный  аромат сосен  в окно.  Огненная  пляска  янтарных  рыбок  над головой...   
  Вам  известно, что окаменевшая   смола  –  это  символ  любви?  Вам приходилось  когда-нибудь  заниматься  сексом  без  кондового советского презерватива?
 -  Тс… Тише, тише! За стенкой услышат. –  Разве я кричала?..  Тебе почудилось. И вообще,  мы на  Кавказе. Они  здесь уже столько  всего  наслушались…

    Наутро я  едва сползла  с  кровати.  Хозяйский  охотничий сокол добил  меня окончательно.  Этот  криминальный  тип  с  мешком  висельника на голове караулил дорожку к туалету,  и  когда  я, охая,   проползала мимо,  завертелся, как  ужаленный,  на проволоке  и  попытался  сорвать свой мешок.  Видели бы вы этот бешеный глаз, этот  воинственный нос, эту  лапу…   Не  знаю от  чего меня скрутило  больше – от страха  или от смеха, но  скрутило  окончательно.  И  в  ближайшие  три  дня  единственное, что я могла делать, это  читать,  лежа  в  постели с видом на горы,  куда  каждое утро  невозмутимо  и  немного высокомерно  -  как и положено уважающему себя  джигиту -   удалялся  (чтобы только  не видеть этих оболтусов,  лоботрясов и  развратников  -  своих   постояльцев) гордый   абхазский  муж  с  мерзавцем   соколом  на плече. 
Это кто свалил меня в  постель, А,  птица?  Отвечай! 


                ххх

      Я читала  роман или рассказ –  все на букву р,   точно не  припомню,  что именно  -  молодой  канадской писательницы,  действие которого разворачивалось  в канадской тайге,  зимой.  И эта убеленная  пышными снегами  канадская  зима ( в принципе, ничем не отличающаяся от  русской)   резко контрастировало  с цветущей  и не менее  пышной кавказской  осенью за  окном.  Был и еще один крупный  контраст –   наши  с героиней  рассказа  мужья.  Мой  по  любой  шкале отсчета давно перевалил  за все  нормы молодости  и    представлял   из  себя  известный  тип столичного образованного  инженера.   В романе  же описывался   некий  первочеловек,  молодой,   крепкий  лесоруб,   пригожий  и правильный. Как он  приходит  из тайги, сбрасывает свою  пропотевшую  рабочую одежду,  целует  жену…   В  этом, собственно, и заключалась драма.
   Он ее целует, а  она  в это время  с  тоской и смущением  ловит себя на мысли  ( при этом стараясь как можно искреннее ответить на законный мужнин поцелуй)  что вот,  мол, он, мой муж,  и молод, и  ладно скроен, и трудолюбив, и  влюблен,  а я его почему-то не люблю. Мне  этого, почему-то  мало.   И  чего же, собственно, мне  тогда нужно?  Какого  рожна?  Ответу на этот вопрос и была посвящена работа.
   Рассказ был написан хорошо, с  атмосферой, с  деталями, с тонкой  прорисовкой чувств и  характеров, с описаниями   природы. И читая его,  я завидовала этой писательнице, тому, как хорошо она пишет. И думала, почему наши отечественные писательницы так не могут?  И сочувствовала  ее героине, потому  что,  хотя прямых ответов на ее страдания  не давалось, в общих чертах все  было  ясно.  Чего тут не понять? Она девушка умная, начитанная, а он – честный лесоруб.  И  у меня  так бывало. И  ни  раз. Все  вроде, есть: и молод, и здоров, и красив, и даже, кажется, искренне  влюблен, а все что-то не то, все  как-то не  так…  А,   птица?  Почему все не так? Почему,  как  вчера? …  Почему  ты  все медлишь? Все тянешь  где-то свою унылую  волынку,  вместо того, чтобы поторопиться  ко мне, самая  загадочная из  птиц,  птица  счастья  и любви?..
    Я читала и  вспоминала  свою первую  школьную любовь.  Парнишку,  от которого меня в  9  классе  лихорадило  аж  целых две  недели!   А остальные  одиннадцать  с половиной  месяцев я, как героиня, этого романа  терзалась и мучилась,  недоумевая, почему  он  такой скучный?  Почему ничего  не  читает, а  без конца  только слушает  Deep  purple?
С горя я  даже решила выучиться играть на  гитаре.  Легкотня  для  девочки,   которая  только  что  отмотала срок  в  музыкальной  школе  им. И.О. Дунаевского  по классу фортепиано.  Но другой  паренек,   к которому я  обратилась за помощью,  наш одноклассник  и  друг  моего возлюбленного, а  также  мой сосед  по подъезду,  некто Д.,   уже  овладевший  этим  инструментом,  предложил мне  в  обмен на уроки музыки   целоваться  с  ним.  -  Здрасьте!  С  брусьев  рухнул? С какой стати?  - Но ты же целуешься  с  Б.?
 Спустя  двадцать  с лишним лет, когда  всем  нам  уже  перевалило  за  сорок,   и  мы  встретились, чтобы  обозреть,  во  что  нас  превратила  жизнь,  или во что мы сами превратили  собственную  жизнь -  я ему  припомнила  это мое  первое  грубое столкновение  с  мужской логикой.
     Он  зарделся.   Приятный сюрприз! 
Вот уж не думала, что этот  мальчик,  красноречием  жириновского  добывающий  свои жалкие тройки,  когда-нибудь научится  краснеть.
    А мой   бывший   бой - френд,   задним  числом порадованный моим примерным поведением, сообщил, что  годам  к  тридцати   тоже сообразил, что из  себя представляет  наш Д. и что с  ним, разумеется,  нельзя иметь дела.
  Можно,  дорогой!   С кем угодно  и  с  чем угодно  можно  иметь дело,  при условии,  что ты знаешь, с  кем  или   чем, собственно,   его имеешь. И  можешь с  этим справиться.  И если бы  ты  это  пораньше сообразил,  я  бы сейчас была  женой  полковника  полиции, а  не  старого майора.
  А на  гитаре  я   потом  все  же  выучилась играть.  И  не по  самоучителю – дохлый  номер!   Меня  научила  одна  девушка,  с которой  мы  вместе  работали  в  «Пионерской правде». Она показала  мне  аккорды  и приемы правой руки, а  я,   в знак благодарности,   чуть  позже, когда пришло время защищать диплом  на  ее  филфаке МГУ  - надиктовала  ей  ее  дипломную работу.  Сама  эта  будущая  филологиня   маловато  читала,  неважно соображала  и  совершенно не  умела   писать, но – была  на редкость  коммуникабельна и  очень хотела стать журналистом.
    Спустя годы, когда я  оказалась на полной мели –  без работы, без денег, без прошлого и будущего – она великодушно предложила  мне  работу под своим началом. Я отказалась.
   Мой муж, говорит,  что  я – дура. Ну, так я  и  пишу историю своей глупости!



                ххх

   Итак,   я читала  роман,   охая,   то  от прострелов  в  спине, то  от сочувствия  героине, а   мой  страстный  супруг,  меж  тем,   носил  мне  инжир  из  сада  вдовы  грузинского  гинеколога  (она ему  благосклонно  разрешила его собирать,  у нее  этого  инжира столько!).  А   я  называла  эти  ягоды -  фрукты   их  древним  наименованием  -  смоквы   и   ухомячивала   за  обе щеки.  И  оба  мы с  мужем с  нетерпением  поджидали,  когда же, наконец,  явится  из Москвы   его  сестрица   с  перцовым  пластырем  и  мне можно будет, наконец,  искупаться в  море.
    Интересно, а  сейчас в  аптеках  Пицунды  продается перцовый пластырь? Или  хотя бы  финалгон? Может, там, в  солнечной Абхазии, на этих гладких,   лечебных камнях, в  объятиях  соленых  волн,   ни у  кого  никогда  не  бывает    болезней,   вызванных  физическим и нервным перенапряжением?   Даже  заурядненького  люмбаго,  он  же – радикулит?    А  у моего мужа есть.  И у мамы, и  у папы, и у  сестры, и у брата. Да у всех! Даже у дочери.    Белокаменная   –  это вам  не курорт!  Зато в магазинах  здесь можно  кое - чем разжиться. 
  И  вот  очередной   поезд  с  Казанского,  Курского  или  Павелецкого южного направления,   пыхтя  и  лязгая  от  усердия,   доставил нам,  наконец,  в Абхазию нашу родственницу -  спасительницу  с  заветным продуктом  фармакопеи  и  мужем в  комплекте. И  они, наконец,   добрались до нашего поселка  довольные  (еще бы  им  быть недовольными,  мы  же  зафрахтовали  им  здесь настоящий дворец!)  и  наша  жизнь сразу  наладилась. Я  бросила читать  и   - стала  жить. 
   Ходить  на море,  купаться,  загорать;  лазить  по  горам и гулять  по  поселку;  наведываться   в   Пицунду  на  органные концерты.  А  по вечерам ( свободным от музыки),   когда   наша   хлопотушка -  хозяйка   присаживалась,  наконец,   отдохнуть  и  посумерничать  с  друзьями  за  своим  скромным,  накрытым   выцветшей  клеенкой  столом,   во дворе,    под  уютной  лампой,  вполголоса   обсуждая  животрепещущие  житейские проблемы  и   не переставая  при этом перебирать разнообразные земные  плоды;   мы,  приодевшись,    отправлялись ужинать  на виллу,  в   просторный  охотничий зал   с  длинным  столом  и свечами, камином, шкурами,  рогами,  саблями.  В  общем, всем тем, что и  полагается  иметь  в  приличном  грузинском  доме.
 И жена грузинского гинеколога, совершенно не похожая на грузинку, но  особенно высокая и стройная  в своем  модном  платье в пол,  была  потрясающе  любезна с моим мужем,  а меня  - в упор не замечала.
И  вот  - что с  них  взять, с  этих  упырей,   журналистов! -   думаете, меня  это огорчало или  хоть  как-то  задевало?  Ничуть!
 Наоборот,  забавляло и  радовало, потому  что было  интересно.  Я думала, а почему она такая? Почему  так  нелепо  себя  ведет? И что она думает обо  мне? Кто  я  для нее? Соперница?
 А потом  где-то на заднем плане, в  глубине сада,  в  районе кухни  с  няней,  замаячил и  ее молодой любовник, жгучий брюнет, с моей  тогдашней возрастной позиции  не такой уж и молодой,  за тридцать,   и  мне  стало  еще  любопытнее.  Особенно,  когда   присмотревшись  к  этой  новой  особи  мужского пола,  я  догадалась  о  причине,   по которой  наша  взбалмошная, но,  несомненно,   добрая и  артистичная   вдова  тянется к  моему  мужу, а  вовсе  не к  своему  Альфонсу,  полыхающему   беспокойным   взором мужчины,  пришедшего  в  этот  мир: а  зачем?   Ну, конечно же, она увидела  в  нем своего покойного мужа.
Вы  думаете, что я  перегрелась  на  солнышке?  Или   обчиталась   Фрейда? Да, ничего подобного!  Юнг  мне  всегда  был  намного ближе.  И  муж  мой,  ну,  ни  капли  не похож  на  грузина, скорее, наоборот.  Он  у  меня  голубоглазый  и  светлый, под сединой,  разумеется.  Хотя …в  принципе…    если  приглядеться…     Как - будто  что – то  такое,  кавказское,   в  нем  и  есть.  И  этот  его  нос  гордым  клювом,  и   осанка, и   вальяжные повадки…      Ну,   и, главное,   взгляды,  конечно же.  На  словах-то  он  ни  за что в этом не  признается,  но  у   меня  и  грамульки  сомнения  нет,  что  сама идея   равенства  мужчин  и  женщин  вызывает  у  него  только  внутренний  хохот. 
Я,  кстати,   по  этому  поводу  над  ним  тоже  люблю  посмеяться.   Точнее, любила.
 Наверное,  я  всегда  слишком  много  веселилась,  игнорируя   предупреждение  своей мудрой  деревенской  бабушки: много смеха -  не к добру!  Так оно  и  вышло.   Смеялась  я,  смеялась, смеялась, смеялась  и – вдруг  - бэмц!
 Возвращаемся  мы  как-то  в  очередной  раз  с  моим мужем  в  обнимку,   под   хмельком  и  под  поющими  на  разные голоса   звездами,  в  самом  счастливом  расположении духа   с грузинской  гостеприимной вилы   в  свою  камасутровую   хижину   и -   неожиданно сталкиваемся   (тесен  курортный мир СССР!) -   с кем  бы  вы  думали?  - угадали, с  моим бывшим  однокурсником   Илюшей  М., евреем  с головы   до  пят.  Ба!  А с ним рядом  другой еврей. И  оба, конечно,  зверски  голодные.  Обнялись.
- У вас  нет  чего -  нибудь   поесть?
Чтобы у русской семьи да не нашлось поесть?
-  А то мы  живем в комнате  три  еврея,  - короткий смешок. -  А  три еврея  - это слишком много. 
    Помнишь,  Илюша,  дороги   Пицундщины?  Там еще есть  дом отдыха журналистов? И  концертный  зал  в храме с  Иисусом Христом  с  блудливым глазом на потолке,  без пяти минут  Ник  Соfроноf.  И платаны - питоны,  похожие  в своем  комуфляже   на   откормленных  американских  солдат. Так вот,  Илюша,   я   тебя  не спрашиваю, откуда у  наших русских  солдат  взялась  эта  тропическая форма,  а   у   божьего сына   такой  двусмысленно - скользкий  взгляд,   просто, знай,  если я  тебя  накормила тогда,  в  85, то исключительно  за эту честную фразу.   
  И как же они  лупили  нашу   фуа-гра! У моего мужа  глаза выкатились от такой наглости.  На последней банке  у  него  окончательно  сдали  нервы  и он   стал  посылать  мне  возмущенные  сигналы. Я  ему телеграфировала  лукавым взглядом:  терпи! Ты знал,  на ком женился. Мы с  тобой из разных ячеек общества, ты  из  наглухо заколоченного  почтового  ящика;  а  я  -  из  распахнутой  на четыре  стороны света,  трепещущей  на ветру   всеми  своими  колонками,  столбцами, подвалами,  чердаками  субстанции под  названием  газета.  И  потом,  разве  ты  не заметил, что эти ребята с нами расплатились?  Как чем?!
   Ну, конечно же,  он ничего такого не  заметил.
  Мой муж – технарь,  военная  приемка, космические войска,  и  поэтому он  постоянно  витает  где-то  в космосе,   среди математических формул и физических законов,  и  никогда  ничего по-настоящему важного на Земле  не замечает.  И  совершенно не понимает,  как это можно  пренебрегать  материальным   ради   химерического.  Слова?  Да что такое эти  ваши слова? Разве они  стоят гусиной печени?!
    Ну, хорошо, а мысли,  идеи,  образы?
   Даже странно!  Умный, вроде бы, человек.
Хотя можно ли назвать умным  того, кто  ничегошеньки  не  рубит  в стихах?  Но и  это бы еще пол – беды. Но он их  никогда не читает.  Он,  в принципе, не понимает,  на кой  черт они  пишутся?  Зачем  вообще что-то рифмовать,  когда можно просто сказать:
-  Дорогой, подай мне, пожалуйста,   кусок сыра.
    Да, я – ворона.  Но  и  ты – для меня  не  бог.  По крайней мере, за пределами  постели.  Бог для меня  –  слово. Поэтому уймись,  несчастный  военпред, молчи  и  не мешай ребятам питаться.  Пусть  жрут,  пусть  все сожрут.  Им  же  хуже будет!  Сами  сказали: три еврея  в  одной  комнате – это слишком.
    Дорогой,  что  такое, по - твоему,  жизнь? Гусиная печень?  Жизнь - это  разбодяженное   искусство.  И  чем я  сейчас,  по-твоему,   занимаюсь?  Отфильтровываю  все  лишнее.
    А  вот  немцы, которых  мы встретили  той осенью,  во время экскурсии на озеро Рица (там  еще  неподалеку  находится дача Сталина) – это,  я  думаю,  тут совсем  не лишнее.
   Помнишь, дорогой?  Все  люди,  как люди,  высыпали  из  автобуса и -  со всех ног  в  ресторан.  А  эти,  хозяйственные,  с рюкзачками,   пристроились  себе – эконом -  класс -  у  обочины  и сидят  скромненько,   жуют  свои   бутеры. 
Я  тебе  тогда  еще  сказала, что мы с  тобой  тоже, вроде  этих  немцев.  Термос с собой  -  в котомке,  яйца -  в мешочке.
У тебя никогда не  было денег на рестораны. За тридцать лет ты  меня туда  ни разу  не сводил!
 - Что-то я не  замечал, чтобы  ты  от этого  особенно страдала, -  муж  небрежно отмахивается   от  моих  упреков:  эка неведаль,  на  старушку  напала  охота поворчать! Ему  ли  меня  не  знать! Если  мне  что-то  по-  настоящему  приспичит,  я  это  голыми  руками  из-под  земной  коры  выкопаю.
 -  Не страдала, потому  что другие водили!
 - Это  кто,  другие?   – ага!  встрепенулся,  слегка  обеспокоенный,  но  не слишком.  Уверен   в   себе.
-   Да,   так… по работе. Я  же -  журналист,  профессиональная  динамо- машина, - я   хихикаю.  Он   расслабляется.   Стоит  ли  обращать внимание  на  дежурный   треп?
    Я обижаюсь. Он  отмахивается.
-   Брось, Ежик!  Чего ты  насупилась? Лучше вспомни, как  они были одеты.
- О,  да! О  чем тут говорить?  В любой  точке мира,  как завидишь  пеструю толпу безвкусно  разодетых  людей, знай,  товарищ  – это немцы!
-  А почему  ты  не  улыбаешься?
-  Да,   так...  Ты  сказал:  ежик -   вот мне  кое- что и  припомнилось к  слову.   Как  эти  экономные   и   забавно  принаряженные   немцы  накануне  второй  мировой в  Крыму тоже сначала,  вроде,   деликатно  жевали   свои   бутерброды,  присматриваясь  аккуратным  глазком, что  тут  к   чему, где  руда  залегает,  есть ли нефть?  А потом во время  войны  гостеприимному  населению  Крыма  пришлось  из - за них  ежиками  питаться,  что б не  подохнуть  с  голода.
-  Ежиками! Разве их  можно  есть? – изумляется  муж.
-  Вот и я  так думала, что нельзя. А    одна    хозяйка,  у   которой   мы   с  дочкой  в  90-х  в частном секторе  отдыхали  (сама  -  украинка, муж – татарин,  дети, конечно же,  русские)  -   рассказала  мне,  что  они  в  детстве  во  время  войны – ели. От  них  кожа такая  промасленная становится, вода скатывается...


                ххх

    С моей молодой кожи вода после купания  тоже скатывается. Капли, как линзы,  ловят  солнце в  фокус -  фокусничают -  не обгореть бы, я быстро загораю.  И так уже вся  золотисто – коричневая, как  девушка  с  острова Занзибар.
    Кавказ – это вам  не Крым!  В Крыму  погода может внезапно  перемениться. То  припустит дождик, то  море внезапно похолодает. Никогда не знаешь,  чего ждать.  А здесь  - райский микроклимат,  дождичек проколотит, стаккато,  коротенький,  да  и снова  -   теплынь. А  еще мы ходим на море  ночью,  поплавать  ню - ню  по серебряной  лунной дорожке.  Понырять  голышом  с визгом,  когда  попадешь  в  луч прожектора.   Это  у местных  погранцов,  окопавшихся  на  скалистом  мысу, там,  вдали,   над  морем,  на противоположной  от  нас оконечности, -  забава  такая.   Они  делают  вид, что бороздят  прибрежную зону,  бдительно  пресекая  попытки  чемпионов по  плаванию  смотаться на  выходные  в  Турцию,  а  на  самом деле ловят  нас, безобидных  голых  отдыхающих,  даже и не мечтающих  покинуть  родные  берега. 
      Они делают  вид, что  пресекают, мы делаем вид, что пугаемся.
   Я,  хохоча,  до пояса  выпрыгиваю  из  воды:  руки  в  верх!  Моя красивая грудь   подпрыгивает,  мокрые  соски  касаются   звезд –  целуйте же  их, целуйте!
 -  Перестань! –  орет муж – зачем ты их соблазняешь?!
   –   Не глупи!  Разве можно соблазнить   на  таком расстоянии?  Для этих ребят  я сейчас  что-то вроде  мифической сирены или  абстрактной  наяды, корень  жизни   жень – шень  и  освежающий  канкан  мулен   руж. Они  посмотрят – посмотрят  на меня  в свои бинокли,  хлопнут по стаканчику брома, да  и  разбредутся  по  солдатским  койкам  глядеть  сладкие солдатские   сны.  Хотя  особо одаренные,  возможно,  конечно,  кинутся искать  кар-киду.
- Кого?
-  Шляющихся  по рынку,  так этих девиц называли  в древнем Шумере. А нет, так  скатятся  со своей горушки  на базу отдыха  МГУ, она  у них там  под боком,   на берегу –  уж там девчонок,  как грязи!  И  заметь,  не все из них падки на профессоров, некоторым  очень даже по  нраву   молоденькие солдатики. Интересно,  о чем они разговаривают   с ними под  этими  сияющими,  как  якутские  алмазы,   южными  созвездиями?  Об Афганистане?
       Муж сгребает меня в охапку.
-  Пусти!  Вот это уже,  действительно,  разврат!
 Но с другой стороны,  почему  бы  и  не  поразвратничать  под   бархатистым покровом  соблазнительной  кавказской ночи, укрывшись  в  соленом лоне отца нашего  греческого  Посейдона, пока  целомудренные сестры наши и братья   на берегу  снимают и сушат свои  турецкие плавки?
- Отпусти,  дурак!  Прожектор...
 Лучше скажи,  почему  наши  власти запрещают гражданам плавать в Турцию?    Лично я  бы  разрешила,   все  желающим.  Пора   устроить     что- то,   вроде     спартакиады,   веселое   социалистического соревнование,  кто  быстрее  на   своей  надувной  лодченке   догребет  до Стамбула,  он  же Царьград,  он  же  Константинополь,  и  водрузит   там  переходящее красное знамя  на   какие-нибудь   врата. А   можно  просто вывесит его на куполе  святой  Софии  и  написать  по   кругу  кириллицей  – русские тут  были.  Или нет,  надпись  лучше сделать у входа в  пролив.
   Кстати, а  чего  это  мы его  себе  не  захапали   этот  Босфор  вместе  с   Дарданеллами? Англичане  вон   прикарманили  Гибралтар.   Чертовски  выгодная  штука!
-  Нельзя  же  хапать   все,  что  плохо лежит?  -  весело  хмыкает,  не выпуская меня  из  своих  лап  муж. -  Надо и  туркам что-нибудь оставить!
  - Тебе виднее!
   У  него прабабка турчанка.  Прадед   в русско-турецкую  компанию   в качестве военного  трофея  себе  привез.  Я  нежно  провожу  мокрым  пальцем  по его довольно  длинному -  длиной  в  пять  поцелуйчиков  -  и   мужественному,  как ятаган,   носу: 
 - Янычар!
- А ты хочешь в Турцию? – растроганно  спрашивает он
-   Я всюду  хочу.
-  Но туда  совсем  не обязательно плыть.  До Сухуми  можно и  по  суху. А  Сухум  -  это уже почти Турция.
-  Почти  Турция -  это  Батум.
-  Батуми  – это Аджария, -  смеется муж. -  Туда экскурсий нет.  Будем реалистами,  поехали в  Сухуми?
    В Сухуми   так  в  Сухуми!    И наутро, отколовшись от  своего  сложившегося  семейного коллектива,   мы  отправляемся  с ним  по  суху  в  Сухум.  На  автобусе. 
 По дороге, как  сообщает  нам вконец осипший  к закрытию курортного сезона  экскурсовод, похожий   на  бодрящегося  попугая,    нас ждет  много чего увлекательного:  это и   Новый  Афон,  и подземные  пещеры со сталактитами и сталагмитами, и  Сухумский ботанический сад… 

   Лет пять тому назад, когда мы были в  Греции,  там  нам  тоже предлагали  экскурсию  на  Афон,  оригинальный,  не новый, а  старый, предтечу нашего.  Хорошо, что в 
проспекте   сразу предупредили, что  пускают  на гору только  мужчин.  Женщинам  дозволяется  лишь  смиренно  поколыхаться у  подножия  горы  на моторных лодчонках,  да  благоговейно  полицезреть   жилище  девы  Марии  снаружи.  Что за  сегрегация?  -  я возмутилась и не поехала. Потом  узнала, что  европейки тоже игнорируют этот монастырь  с  его  сексистским  уставом. И  им  тоже  невдомек,  почему мужики на горе, поклоняясь  деве Марии,   в то же самое время с таким пренебрежением относятся  к ее дочерям?  Кто  она  для  них   эта  Дева?   Ловкая  молодуха  старика  Иосифа,  родившая  сынка  неизвестно  от кого  и чтобы скрыть грех,  объявившая  его отцом  Бога? 
     Помните,  что  этот сынок сказал:  несть ни  эллина, ни иудея? 
  Почему   не  римлянина,  коль  дело происходит в  Римской империи?   Не следует ли из  этого, что  его  родной отец  был  грек?  В любом случае,  непонятно: блудница вытирает ему ноги своими власами, а  он, видишь ли, ей  дозволяет!  Да,  кто он такой,  чтобы    свысока относиться  к  труженице сексуального фронта? Сам сын блудницы!..
     Что, что?  Вы говорите, что  это  всего лишь  иносказания? Духовные символы?  Имеется в виду, что греческая языческая культура,  как и   языческая  иудейская,  к тому времени  отжили  свой  век и на смену им пришли новые законы и новая мораль?
   А Мария –  что, тоже символ? Но  разве символ может родить ребенка?
    Нет?  Тогда  кто она?  Орудие Бога? Своего рода матка в аренду, через которую тот  послал  в мир  свое детище?
    Ну, слава   Всевышнему!  Наконец-то,  все  и  разъяснилось. В самом  деле, за  что  тогда уважать эту  женщину!
    И  что же в ней  такого уж  нового  в  этой новой  христианской морали?  Ну, не убей,  не  укради…    А   раньше можно  было?  А насчет прелюбодеяний    я  решительно не согласна.  Что  значит,   не  пожелай жены  ближнего своего? А  мужа  можно?  А  если очень  хочется? Разве это в  человеческой воле не пожелать?  Я бы  этот  пункт  гражданского законодательства   с самого начала иначе сформулировала.  Желай  себе,  сколько влезет, но  без спросу – ни-ни, руки не  распускай!   И при  этом  спрашивать,  можно ли  распускать  эти  руки  или   следует   попридержать  коней, разумеется,  нужно ее саму,  лично, а  не мужа. Чего его старика,  спрашивать - то?
    На рынке в нашем приморском поселке  абхазец - торговец  обращается к моему мужу,  кивая на меня и  не глядя, будто  я   коза  какая -  нибудь  или мешок  кукурузы: 
  - Чего она у тебя такая тощая?
Муж что-то шутит в ответ, смеется.  Я тоже смеюсь. Тощая - это хорошо!
Вся  Москва  уселась на  диету, а мне  не  к чему. Я  в  хорошей  форме.
   В  любом случае, советский Афонский монастырь  в те годы,  выгодно  отличался  от   греческого.  И  женщин  туда пускали,  и  сам он   больше  смахивал  на  санаторий-профилакторий.  Я  даже  подумала, хорошо бы  пожить   тут  месячишко  -  другой,  пописать.  Что - нибудь  в  том  же  полнокровном  реалистическом  стиле,  что и  канадская писательница . Поучиться  у  нее.  Но  alas, аlas,  мы  не в  Канаде и  у  меня никогда не было  тяги к  безбрачию.
   Так мы болтали с  мужем, шутили  на зеленой поверхности  солнечной гористой страны Абхазии, омываемой  с боку  лазоревым  морем, а  сверху  ультрамариновым  воздушным океаном,  а  потом - спустились  в  пещеры. И  я  почувствовала себя как дома.


                пр.