Кубинская рапсодия

      Кто бы мне сказал, что через тридцать с небольшим лет после этой истории я буду ненавидеть революции, никогда бы не поверил...       

      Сразу было и не понять, что это банальная советская общага?! В комнате  длинные, хорошо выглаженные шторы до пола, полусвет, несколько ёлочных гирлянд от стены до стены —мигают разноцветными лампочками.  Кровать с полированными боковинами отодвинута в угол и заправлена чёрным, стёганым покрывалом с какой-то особенной, не нашей прошивкой. Рядом с кроватью, на полу крутится магнитофон, а две деревянные колонки прямо в тон кровати, разнесены по двум другим углам, заполняя всё уютное пространство умопомрачительной самбой.

       Посередине комнаты стол, за которым мы и сидим. Рикардо не поленился, сходил в посольство, купил замечательных цыплят и приготовил их так, что пальчики оближешь. Для девчонок у него сюрприз. Из сливок, сгущёнки и водки он умудрился сделать «Бейлис», который мы все, кроме хозяина, пробуем первый раз в жизни. Мужчины пьют «Столичную», разбавленную «Пепси-колой», что тоже добавляет привлекательности этому вечеру, похожему на предновогоднюю сказку.

      Сегодня всё необычно —цыплята, обильно приправленные красным перцем, и украшенные тушёным манго,  музыка, испанская речь, периодически долетающая из коридора; кусочек чужой жизни, непохожей на нашу, которой пропитан каждый сантиметр этого пространства на закрытом для обычных посетителей «кубинском» этаже.
 
      На улице минус двадцать пять, ледяной ветер продувает насквозь наш авиагородок. В ста метрах корпус общежития, где мы и проживаем, где двери не закрываются, плитки на полу выбиты через одну, по стенам по-хозяйски ползают тараканы, а их настенные портреты, с помощью обыкновенных домашних тапок, день и ночь создают талантливые слушатели нашей Академии.

      Но нам не хочется об этом думать. Мы в гостях у кубинского друга. Нам тепло, уютно, гитары и трубы создают волщебные ритмы, а тягучий молочный ликёр и водка el Leningrado дополняют атмосферу. Конечно, Рикардо дымит гаванской сигарой, мы скромно потягиваем, предложенный нам термоядерный Portagas, а наши милые девушки с удовольствием держат в наманикюренных пальчиках вполне изящный БТ.

      Когда Рикардо разливает водку, я в который раз рассматриваю глубокий шрам на его правой  руке.  Это сувенир из Анголы, метка, которую он получил на одном из рейсов в Луанду, доставляя через пол-мира на своей старенькой «Британии»,  оружие и солдат революции.  Подумать только, что эту руку не раз по-дружески пожимал человек, чьи изображения сегодня растиражированы на футболках и сумках, сигаретных пачках и тату, выведены на многочисленных граффити почти на всех континентах мира.

      Рикардо другой, не такой, как мы. Они все — другие. И дело не в высокой должности,  на которую он назначен перед самой поездкой в Ленинград. Революция ещё пенит ему кровь, занимает главное место в жизни и отодвигает на второй план все бытовые дела, какими до предела заполнена наша жизнь.  Полугодичная учёба в Ленинграде - немыслимая роскошь, отпуск, который товарищи по партии решили ему предоставить за его заслуги перед страной.

      Не все кубинцы такие, как Рикардо. Один из них, перепив "Пшеничной", буквально плакал у меня на плече во время одной из наших посиделок и просил  замолвить слово перед Рико, чтобы тот не посылал его на работу в Анголу.
 
   -  Ти болшой друк, Рикардо послушат, - быстро и тихо, говорил он мне ухо.
   -  У меня вэ Гаванэ жИна, дочка, лёдка с парусам... В Анголе меня УНИТА
      убиват.
   -  Послушай, - втолковывал я ему, - это не моё дело, не могу я говорить такое Рикардо, да и кто я такой, в конце-концов...

      Мы ещё долго переговаривались шёпотом и его слезы крупные, как горох капали мне на брюки и были тёплыми, как немного остывший чай. Потом на нас обратили внимание и его аккуратно увели от меня какие-то молодые кубинцы, которых я никогда не встречал до этого момента.

      Но сегодня у нас другая встреча, скажем так, менее деловая.   
    - Ricardo, m;s bien, una llamada telef;nica desde La Habana*, - симпатичный темнокожий мальчишка, весь в кудряшках, неожиданно въезжает в нашу комнату на трёхколёсном велосипеде и прерывает дружеское застолье. Наш хозяин вскакивает из-за стола и бежит куда-то по длинному коридору, который просматривается из открытой двери, даже не успев ничего объяснить.

      Вернувшись, он скажет нам, что звонила жена и остаток вечера будет сдержан и малоулыбчив, против обыкновения. Тем не менее, он танцует с Наташей, крепко обнимая её за талию, иногда, закрывая глаза. Может ему кажется, что он танцует со своей женой, до которой сейчас не добраться, даже на его любимом друге - самолёте, который, кстати, недавно списали в утиль по старости лет.

    - Наташка, ты остаёшься? - спрашиваю я, когда приходит время уходить. Она отрицательно мотает головой и мы уходим втроём, оставляя Рикардо одного в его уютной комнате, с грустинкой в тёмно-коричневых глазах, которую ему не удаётся скрыть при прощании.

      При первых порывах сурового питерского ветра и Рикардо, и Куба сразу же вылетают из наших голов. Что делать, у нас уже не модна кубинская революция, и вообще, революция, как таковая. Нам надо учиться, возвращаться домой, выбивать себе квартиры, доставать продукты, охотиться за мебельными гарнитурами и импортным барахлом, которое так нравится нам и нашим родным.

      За связь с иностранцем, хоть и кубинцем, хоть и принадлежащим к авиационной элите, можно лишиться многого, если не всего, в том смысле, в котором это понимает нормальный советский человек, уже отвоевавший себе место под солнцем. Да, наше солнце не такое горячее, как в Гаване. Оно спокойнее, сильнее и равнодушнее... Иногда мне кажется, что мы заразили их вирусом мировой революции и предали. Правда, при этом, мы предали и самих себя, но какое до этого дело кубинцам?

      Добравшись до кровати я долго не могу уснуть и и где-то глубоко под сердцем рождаются и тянутся к жизни такие строчки:

   -  Алло, Гавана! Как слышно, Гавана! - Слова текут по дну океана, из ночи в день, прямым назначением и самым тёплым в мире течением.

      Потеет чёрная телефонная трубка. Ночь в Ленинграде, в Гаване полдень.
   -  Как ты там, милый? - не скажешь, что трудно и он говорит, что любит и помнит.

      Что скоро приедет, остался пустяк, что снег и мороз не такие уж лютые,  что выучил русский, что ходит в театр ... и снова о том, что помнит и любит.

   -  Надо бы тише — спит общежитие, но как удержишь любовь и природу. Семья — ведь это целых полжизни, а вся его жизнь — это небо и Родина.

   -  Алло, Гавана! - щёлкнуло что-то, умерла трубка — разъединили. Ложатся разлуки тяжёлые мили на плечи, как лёд на крыло самолёта...

      На улице снег и мороз, и ветер. Он долго скрипит холодной постелью, а память расчалками держит веки, взволнованной кровью пульсирует в темя...

      Он только под утро забудется сном и в нём обязательно вместе сольются, в каком-то счастливом порыве одном — его Жена и его Революция.








* Рикардо, скорей, телефонный звонок из Гаваны.   


Рецензии
Хорошо написано, Георгий, правдиво и искренно.

Ещё раз можно задуматься и обратить внимание на естественность для человечества эволюционных процессов и опасность революционных. Любой позитивный созидательный процесс обязан вписаться в необходимый временной интервал и поэтому подчиняется именно законам эволюции. Лишь катастрофы могут совершаться в короткие промежутки времени и носить революционный характер...

Яков Цемель   14.12.2016 18:06     Заявить о нарушении
Яков, спасибо большое за Ваш отзыв. Я полностью согласен с Вашими размышлениями и выводами.

Георгий Цвикевич   14.12.2016 21:38   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.