***

                8


   Моя мама не любила своего второго мужа. Не в том смысле, что не любила, а  просто уже  не  искрилась  с ним  тем  веселым,  открытым  пламенем страстной и цельной натуры, который  когда-то  возжег в  ней  папенька. Но как женщина она его очень уважала  и  была благодарна  ему  за его сочувствие  и,  главное,  за  любовь  к  ее детям.
  Растроганная,   она ему  так и говорила:  -  Женечка, я  тебя очень уважаю!
А он хотел любви и тосковал  по  ней. И  мы это видели. И укоряли ее: мама, ну, почему ты не скажешь ему, что любишь его?
- Потому что я его не люблю, -  твердо отвечала мама.
- А ты соври! – но  мама  не  желала  опускаться  до  вранья.

   А  Е.В.  никак  не хотел поверить  в  то, что женщина  может не любить  и  не лгать   одновременно,    и    бешено  ее ревновал.  Порой  это оборачивалось  презабавными  сценами.

 Однажды он  добыл  ей  путевку  в престижный санаторий «Волжские утесы» (снабженец на авиационном заводе,  он умел добывать материальные ценности)  - и сам отправился  к ней на свидание. 
Вечером, придя с работы,  я застала его в слезах.

- В чем дело, Е.В ?
 -  Ваша мать мне изменяет.
- Этого быть не  может!  Вы  же знаете,  маман  у нас  - оплот порядка и добродетели.

  Но он продолжал рыдать,  размазывая  слезы по щекам, хватался то за свой баян, то за мою  гитару  -  по своей человеческой сути он был музыкантом, а  вовсе не снабженцем,  и,  казалось,  умеет  играть  на всех музыкальных инструментах,   включая  тубу.  И  все  рассказывал, как  приехал к  ней, и  что же застал?  Она   шла   в   компании   какого-то   хлюста  под    метр  девяносто  -  сам-то  Е.В  был не высокого роста, а  мама высокая  -  в пыжиковой  шапке  с  кувшином  на  источник.
- Ну,  и что такого?  С кувшином на источник? -  я  делала вид, что  не понимаю его.
Он мне так и прорыдал.
-Ты еще молода и  ничего не понимаешь! Они шли и  разговаривали и весело смеялись.
- А  что же  им смеяться грустно?

 Но  в  конце концов,  к ночи  он  все-таки   успокоился.  Разобрался в своих чувствах и сказал,  нервно  комкая  в руках  десятый по счету,  отсыревший от слез  носовой платок. 
– Ладно,  пусть… Я  ее прощаю.
- Что вы ей прощаете? Что  она   с кувшином  и   каким-то  дылдой  в  пыжике  ходила на  источник?

  Думаете, он  когда  -  нибудь  поверил, что  дело обстояло  иначе, чем нарисовало  ему  его  возбужденное  воображение?
 Он  так и продолжал  время от времени   доканывать  маму, заявляя, что  все ей  прощает,  раз и  навсегда,  и  при том  оптом: и ее прошлые измены, и настоящие, и будущие… Что он,  как  следует  все  продумал   и  решил…
 Мама смеялась, мама бесилась, мама  его убеждала.  Тщетно.

Милый Е.В.! Он так  и  умер с мыслью, что  женщина,  не обуреваемая страстью,  по определению  не может  не  изменять. Он  был наполовину цыган. А  для цыган  любовь -  это все.


                ххх

   Семейное  предание гласит, что по материнской линии у нас в роду тоже были  цыгане.  Бабушкин дед.
   Когда-то  давным-давно  в незапамятном  каком-то году  шел  по  Владимирской  губернии  веселый цыганский  табор.  Останавливались неподалеку от деревень, раскидывали  шатры,  жгли    костры.  Мужчины  подковывали крестьянских  лошадей и заставляли медведя выкидывать замысловатые коленца.  Женщины гадали и  плясали,  сверкая   белозубыми улыбками, под  звон  монистов   и   гитар   веером  запускали  в  небо  цветастые юбки…

     А один  цыган  (мне он,  конечно, представляется  эдаким   молодым  Будулаем)  заприметил  в  толпе русских  красивую девушку и  влюбился. А она  - в него. И  табор ушел, а мой  пращур остался. И   поселился    с   этой   девушкой    на   самом  на   краю деревни, потому   что   брак    русской  с цыганом   в   те  годы  считался  маргинальным. И они  прожили  всю жизнь  в  бедности, но  в  любви и  согласии.  И вырастили дочку  - красавицу, которую  за  красоту  взяли  в  жены  мой не  бедный  русский прадед.  И  он  тоже  ее любил, а она  его, видно,  не очень.  Убегала от  него  к родителям, а  он  мчался  следом –  неслыханное  дело в  русской деревне, чтобы  мужик  так унижался  – умолял вернуться.  Односельчане  то ли  от зависти, то ли  в страхе –  дурной  пример  заразителен -   пеняли  ей  цыганщиной.  Порядка, мол,  не знают, слишком  вольные! И  когда  пришло   время   моей    бабушке   выходить    замуж  и  к   ней  тоже посватался  один богатый  парень,  родители  которого высказались  против: смотри, мол, наплачешься,  слишком  уж  много  они о  себе понимают  - бабушка взяла, да и  сама  за него не  пошла. Посоветовалась  со своей  крестной,  которая  рассудила  так:  с   умным  все наживешь, а  с  дураком  все  проживешь!  -  и  вышла  замуж  за  моего  деда, у которого даже лошади приличной  не было.
 Да,   ну  тебя  с   твой    чичиковой   бричкой  и  опасливыми  родителями!  Заработаем  мы  свой  капитал  с  бубенцами.

 И  дед мой  был  высокий и  красивый,  и работящий,   как  тот  честный   лесоруб  из  рассказа  канадской писательницы, и  любил бабушку.  Но  что такое любовь?

 Возвращаясь с Ленинградского  фронта   после окончания войны  он,  не много не мало,  на  годик  задержался  в  Москве. 

  В деревне нищета,  тяжеленной  работы   невпроворот  – и пашня,  и пасека, и скот  -   дети – сплошь  девочки , а   он  пятидесятилетний  – на сторону.
Он  в Москву  по зимам раньше плотничать  ездил  до войны,  мой дед,   и, можно догадаться, любила  его,  высокого и  красивого,   не одна моя бабушка.
   И что было делать бабушке?  Ей понадобилось все хитроумие Одиссея, чтобы  выцарапать   коварного  и  неверного  обратно в семью. Как?  Думала, думала и  придумала. Составила  текст в голове, усадила маму за стол -  сама-то она  неграмотная  была – пиши!…
   И мама своей детской рукой  позднего,  любимого,  ребенка написала  отцу, как  она любит его, как по  нему соскучилась, как гордится  одержанной  в  войне  победой,  ждет…     И   дедушкино сердце дрогнуло.

   Когда я впервые  заговорила об этом  случае с мамой, пытаясь ей  кое-что объяснить  про своего  отца,  она завопила,  как потерпевшая  (очень точное выражение, поскольку она и  была  потерпевшей).  - Ты  все врешь! Этого не могло быть. Мой  папа – святой!

 -   Мама,-  сказала я ей,   - успокойся, ради бога.  Мне  бабушка все рассказала, как  дело было.  Неужели  ты сама ничего не помнишь?
  Нет, она  ничего не помнила. В точности, как  я, когда  они  всей  семьей смылись  в  Египет,  оставив  меня  в деревне корову доить.
И  ничего не хотела  знать.

   Эх, бабушка, бабушка!  - подумала  я  тогда. Почему же  ты  ей  сама  ничего не рассказала про дедушку, как  мне? Пожалела дочку? Или может быть,  себя?  Рассудила, с присущим  тебе  крестьянским  здравомыслием, что  подобная  правда  не  принесет семье пользы?  Побоялась, что  узнав  ее,  дочка  разуверится  в  своих  безупречных  родителях, которые, оказывается,    могут и  изменять,  и  обманывать, как самые  обыкновенные люди?  Не поймет, что жизнь  сложнее   школьных  прописей  и  что  это была всего лишь  ложь  во спасение.  Тактическая ложь.  И  вот теперь пришло время открывать архивы.

  Но  кто знает, когда  их следует открывать? Каков  допустимый  срок  умолчания?
 
   Бабушка  промедлила,   и мои родители  - развелись.  Она  воспитала  идеалиста,  одержимого  культом  лебединой  верности, а идеалисты   - опасны.

   Когда  мама приняла  решение развестись с отцом – а это целиком  ее  инициатива - бабушка, вроде  бы,  спохватилась, пыталась  ее  переубедить. Но сослаться  на пример  деда так и  не набралась духу. И ее  ложь во спасение  обернулась для  нашей семьи,  если и не  катастрофой, то  чем-то  очень  напоминающим ее.

    Измены отца – это эхо  Большой  войны ( так мне  хочется  думать).

    Реакция на них  моей  мамы  –  эхо  того  обмана. 

Советского  по – сути  своей,   обмана,  когда на словах  проповедуются  высочайшие моральные  ценности,  а на деле  -  попирается  обычный  здравый  смысл.

 Если   правда – это шило,  то  ложь, без сомнения,  грабли.

 Правдой  можно убить?   Кого-то, безусловно, да.  И  от  прививок  небольшой  процент  людей  становятся  инвалидами.   Но  ложь  убивает  всех  и  при  том   наверняка.   


                ххх   
       
       На излете  Перестройки,  когда  наша  дочка  немножко  подросла  и   мы  с мужем решили  обзавестись собственным  домом  в деревне  (естественно,  во Владимирской области)  мы  стали ездить, искать  и  моя двоюродная сестра  показала  нам одну деревушку. 

   Сосновый лес,  луг,   речка  под  пологим обрывом. Мы  прошлись по  ней, приглядываясь  к  домам. И  вдруг вышли  к  маленькой  избушке  на самом   краю, в которо й   мне  тут  же  захотелось  поселиться.   И  она продавалась, вся  покосившаяся, не ахти.  Забор,  как прописи первоклассника;  в пеньке  на  дворе  торчал  заржавелый   топорик. Но -  трава была такой ослепительно зеленой  в   прозрачном солнечном свете. Речка внизу  кипела такой  волшебной синькой  под  кипень - белыми облаками,  что меня  вдруг охватила  какая-то  непонятная эйфория. Я стала бегать, смеяться,  танцевать. Я  потребовала немедленно  купить  мне  этот  домик. Я  хочу здесь жить.  Я поняла, что здесь и только здесь  мы будем счастливы.

   У нас было мало денег, но   на   эту  развалюху,  наверное,  наскребли  бы.  Мы могли занять.  Однако  мой  практичный муж, ссылаясь на то, что  рядом химзавод  и  в  речку,  наверняка,  сливают   какие-нибудь  реагенты,   отказался.  Много позже  и  совершенно случайно я узнала, что  именно  в этой деревне  и -  кто знает? -  может быть,  именно в этом самом  домике,  жил  когда-то  мой  осевший  в  русской деревне  прапрадед  Будулай   с моей презревшей  предрассудки   прапрабабушкой.


               
                ххх

    Наш рейс откладывается. 

    По какой причине? Насколько?

 И что теперь  делать?  Никто не знает,  да и  не особенно озадачивается.  Люди в зале ожидания задрали  головы,  выслушали все, что им  сообщил  женским голосом  репродуктор,  побухтели,  поворчали   и  покорно  разбрелись  по  своим местам. Кто- то уселся   поудобнее   в  кресле,  кто-то  прилег рядом  со своими вещичками, караулить  их;   некоторые  сложив  руки за спиной, не спеша дефилируют  по залу. По слухам, мы можем   просидеть так и  час,  и два, а можем и до  утра. Ну,  до утра так до утра! Никто не возражает.  Аморфная советская  масса.  Сказало начальство, значит, так и   надо.  Инициатива наказуема. 

   Мой  муж  встревожен.  Его ждет  работа в Москве.  Ему нельзя опаздывать.   Он  заботливо  укрывает  меня  своей  курткой – отдыхай - а  сам отправляется за информацией. Я вижу,  как  мгновенно переменилось  его  оживленное,  расслабленное  отпуском  лицо,  стало  собранным  и  мужественным.  И он тоже в  курсе, что инициатива наказуема (уже  столько  раз  бывал  наказан)  но  он   не  согласен, а   скорее  всего,  просто  не  может  стать  таким   же, как  большинство, пассивным  и  бессловесным, не  хочет  приспосабливаться.

  Не потому  ли  в  свои сорок  шесть он всего лишь майор? Не потому  ли  у него нет  квартиры?   Спит  на  диване,   за  шкафом,   в  одной   комнате  со   своей  старенькой  мамой.  В   комнате  с  видом  на морг.

  Зато  его  уважают  друзья – коллеги.  Это  они  мне  рассказывали, что он  не терпит  начальственного  хамства;  не  ставит  подписи  под  липовыми документами; никогда  не грубит  и  не заносится;  и  еще,  что отличный  специалист  и   в  коллективе  очень ценят  его  чувство юмора.
  Не  за  это ли  седьмое  чувство  его  заочно  избрали секретарем партийной  организации  в  его отсутствие?  Прикольно   ведь,  когда   человек   ни   грамм   не  верящий  в  партийную  идеологию,  руководит  от  имени  этой  идеологии.

    - Ветку  свою  береги,  -  уходя,  ласково  кивает  он   на  мой  самшитик. -  Сейчас,  если рванут,  они тебе ее  поломают.
- А ты думаешь,  рванут? –   сомневаюсь  я. 

А  что тут думать? Он  не  думает,  он  действует. Я издали любуюсь его  решительной походкой,  красивыми, уверенными жестами,  гордой  посадкой седой  головы.  На  загорелом лице  его умные,  синие,   насмешливые  глаза особенно хороши.

 Из - под   прикрытых  ресниц   я  наблюдаю,  как  он требует ответов на поставленные вопросы; как  настаивает, чтобы самолет следовал точно по расписанию; как грозит, что не намерен  это  так  оставлять… Я горжусь им.
 Я тону в  его глазах, как  в  море,  я парю в них, как в небе, я люблю их, как можно любить только в двадцать пять  лет.

 Через пятнадцать минут неожиданно объявляют посадку.

    Все сразу  просыпаются,   обрадованно  переглядываются,  подхватывают вещички и,  давясь и наступая  друг  другу на пятки, толпой  устремляются к воротам.

  Мы  с мужем тоже устремляемся вместе со всеми. Нас обгоняют, оттирают. Я старательно держу свою ветку  повыше,  над головой, но -  кусок все-таки обломили.
  Мы взбираемся по трапу,  занимаем  свои места, пристегиваемся ремнями.  Голос в салоне объявляет маршрут:  Сочи - Москва.  Сообщает  о состоянии погоды  за бортом.   Наш самолет   идет  на    взлет…  Счастливая,   я  улыбаюсь  мужу,  весело  чмокаю его  в щеку.
  - Ты – супер!  Будешь воду?..

  А потом  что-то происходит.

 На подлете к  Москве нас  неожиданно начинает  болтать.  Самолет   кренится  то вправо, то влево. Огни за бортом  взлетают к звездам, потом  проваливаются в черноту. В салоне начинается паника. Кажется, мы разворачиваемся?  Мы что,  летим назад?!..

   Прилипнув  к   иллюминатору   я  с  изумлением наблюдаю,   как  наш надсадно  гудящий  лайнер   черпает  крыльями воздух,  и  как  эти  крылья  на глазах из  плоских  и   стрелообразных  превращаются  в  мягкие  и  эластичные,  словно  железная  махина   сейчас  претерпевает  обратную  трансформацию  в  орнитоптер.  Нам  не   хватает   воздуха…  Мы   падаем?!.. падаем…

  Отче  наш,  иже  еси  на  небесех, да  светится   имя твое, да  приидет  царствие  твое,  яко на  небеси   и на  земли…   хлеб  наш  насущный…  не введи  во искушение…



                ххх

   Курсе  на  третьем  я  сдавала зачет по атеизму на своем факультете журналистики.  В аудитории на Моховой собралось человек  двадцать. Препод  запаздывал. Потом прибежал и  неожиданно  начал с вопроса:  кто  –  нибудь  из  вас знает хоть одну молитву?

    - Я!  -  все головы в  задорном  предвкушении  повернулись ко мне.
-  Прочитайте.
     И  я  легко отбарабанила  «Отче наш». 
     И если   бы  потребовалось   почитать   еще    что-нибудь  с  тем  же непринужденным  изяществом  могла  бы представить  благородному собранию  еще пять - шесть молитв: и богородица  -  дева радуйся  и   ангел мой,  спаситель мой, и  ту, где говорится про солдат… 
    Как я могла их  не  знать, если моя  бабушка, у которой  я гостила каждое  лето, каждый   вечер,  отходя ко сну,  с чувством читала их на сон грядущий? 
   Она  молилась   за   себя,  чтобы   бог   послал  ей  легкую и  своевременную  смерть,  и  ей  не пришлось  обременять  своей  старостью  и  страданиями  детей,  которым  и  без   нее  нелегко приходится.  За   разбросанных  по   всей    огромной   стране,   от   западных ее   границ  и  до восточных  -  своих  потомков;   за  павших на  полях сражений воинов, среди  которых  были   ее  братья  и  зятья,  и  дяди, и  деды, и  прадеды;  за всю нашу многострадальную  родину  -  Россию…

    -   Да кто вы такие?! – в бешенстве  гремит  мой отец, не обнаруживая  во мне признаков  русского патриотизма, в  котором, как  ему кажется, он  нас  воспитывал.  – Вы -  пятая колонна!..
-   Мы  -  русьские,   -  отвечаю я  ему  с  усмешкой и  с  бабушкиным деревенским  произношением. – И  почему именно  пятая, папа?  Далась вам  эта несчастная  цифра  пять! Пятая  колонна, пятый  пункт, пятая  точка…    Пять  –  это,  папа,  прежде всего,  отличная  оценка.  А   кроме  того – золотое сечение,  пифагорейская  пентаграмма.  Ну,  и у  твоей  любимой  красной звездочки,  между прочим,  тоже пять лучей.

   И потом, почему одна колонна?  Мы - русские  и  нас  много- много  разных колонн, сотни  сотен и тысячи тысяч.  Мы разбросаны по всей нашей распластанной по политической  карте,  словно  медвежья  шкура,  стране;  по бывшим  республикам,  по всему  свету… Мы -  русские и  наши колонны  подпирают   свод  мира, папа, воюя  с  фашизмом во всех его проявлениях.
   Потому  что,   да  будет  вам  известно, любезный  папаша, детей  воспитывают  вовсе не назидания, а  личный  пример  родителей и  время,  в  которое  они  живут.  А  еще   книжки,   которые   они    читают;  и   мысли, которые   приходят  им  в голову  и   над  которыми  им  «не  лениво»  потрудиться.
  Мы  -   русские   и  поэтому не  нуждаемся  ни  в  каком - таком  квасном -  показном  патриотизме.  Этот  патриотизм  нам  слишком дорого стоит.
 Ты почему не пробурил  бабушке  скважину  во дворе? Ты - буровик?!  Почему  моя  больная  эпилепсией  тетка,  чей   20-летний муж лежит  под стелой  с красной звездой,  всю жизнь  таскала воду  с водокачки  ведрами на коромысле?  Ты видел, как она падает  на щебенку? Кругом  пыль,  грязь, битые стекла,  ведра разлетаются  в  стороны, вся  голова в крови…

  Ему нечего сказать. 

Театр  советской  армии против  Пентагона.

Мне поставили зачет.

Этот случай меня воодушевил.

Сдавая экзамен по  философии,  я решила применить ту же тактику. Мне показалось, что  у философа вменяемое лицо порядочного  человека. Поэтому,  вместо того, чтобы чеканить  талмудистские формулы марксистско-ленинского учения,  я стала развивать перед ним  свои собственные взгляды на мир. Он  с некоторым недоумением внимательно слушал меня, поглядывая  в  программку,  задавал  вопросы. Мы с ним  немножко даже поспорили  и,  как мне показалось,  я была весьма убедительна в своих аргументах.  Как же  иначе, если философия -  один из  моих любимых  предметов?  «Новый органон»  Бэкона я  прочитала  в 13 лет. 

  И  вдруг -  он ставит мне двойку.  Я не поверила глазам.

 Философ улыбнулся.

- А что вы хотите? То, что вы  мне  сейчас  тут  проповедуете  - это же субъективный  идеализм.

- Но  мне показалось,  вы  разделяете эту точку зрения?

Он  вздохнул и,  молча,   захлопнул мою зачетку.

- На пересдачу!

  Может быть,  это  такой способ  клеиться  к девушке?  Но ему тридцать с лишним,  чересчур  взрослый для  меня. И у  него  на пальце обручальное кольцо. Я не знала, что думать.

  На пересдачу  я  пришла,  как   матрос  Желязняк,  на  которого ( а точнее,  на актера, который  играл  его в фильме)   была  чем - то   похожа  наша учительница истории и обществоведения  Анна  Ванна. Я  была подкована  и  непримирима,  и вооружена  железной большевистской  логикой  - цена  вопроса остается за скобками.   Марксистско-ленинская философия  отлетала от моих зубов,  как  ошметки   империализма.

- Ну,  вот  видите?  - философ  одобрительно  улыбнулся,  словно посмеиваясь надо мной. - Я же сразу почувствовал, что у  вас способности. – На этот раз 5.
Пять?  - он что,  издевается?

 Однако,  пораскинув  мозгами,   я  вскоре поняла,  где  овчарка  порылась. Этот  препод  вовсе  не  был садистом,  просто он  оказался  настоящим  философом. И  как  старший,  более  умудренный  жизнью  товарищ  счел необходимым  преподать  мне   урок. В конце концов,  где  я собираюсь  работать:  в советских средствах массовой информации или в институте благородных девиц?

Институт благородных девиц  – это вам,  дорогие мои,  на   фил  -  фак.

     Fuck your - self!


                ххх

     -   Как ты мог, свинья?!  Ты же дал  этим  людям  слово не разглашать. Зачем же ты их фотографировал?! – коллеги никогда не понимали меня.
     - Ну,  и что, что  главный редактор  хочет,  чтобы  я  так написала?  Это  вранье.  А  твой  главред  – скотина  и   идиот.
-  А сама-то ты   не  идиотка?!   Ты на кого собираешься  работать? На  него или  на подписчиков,  которых   никогда  не   увидишь   и   которые  в  жизни   тебе  слова   доброго  не скажут?

-  Я работаю  на себя.

  Они  не  понимают  меня,  я не понимаю  их.

Как  можно тратить свою  единственную, неповторимую, драгоценную жизнь на то, во что  ни капельки не веришь? Как можно  тыкать камерой  в  умирающего  человека, вместо того, чтобы  прийти  ему  на помощь?  Как … Черт! Кажется,  я так и осталась субъективным  идеалистом. Идеализм  - опасен. Для кого?
  Вы  думаете,  я хочу  быть  чистенькой? Вы  все  в  жидком хаки, а от меня исходит   благоухание  миррой  и ладаном? 

   Умрите!  И я  могу, если  загнать меня  в угол,  и украсть,  и убить,  и отлакировать  вас таким  живым словом, что  State  building   рухнет,  как  те  две торговые  башни.   Зря,  что ли  мое босоногое  детство  протекало  наискосок от  МТС,  в  50  метрах  от   уютно  -   благоустроенной   в  кудрявых  кавычках  территории, где  трудились  зеки? 

  Да,  слава богу, меня  пока  не  приперло.  И  поэтому  я  настаиваю на своем праве  оставаться  порядочным человеком.  Хотите  со   мной играть? Играйте  по правилам.

 Не хотите.

 Я  иду на рекорд.  Краткость моего пребывания  на   рабочем месте – блицкриг  -  в  газете  «АИФ» может сравниться  только с  краткостью  ее  материалов.   Я  проработала там ровно сутки. 
 Когда я  принесла туда  свою трудовую книжку,  это была уже не та, передового формата  газета,  так восхищавшая  профессионалов четкостью и  лапидарностью   своих вопросников,  которые  сплотили  миллионы  голосовавших  за  Перестройку.  Теперь,   по  истечение   лет,  эта   триумфальная  краткость  кажется   мне  чем-то вроде  краткого  курса  ВКПб,   успешно  пройдя  который,  страна  в очередной  раз  рухнула на колени.  Величие нации не в том, что она  не  падает,  а в том, что способна  подняться. В. Ключевский.

  Но,  похоже,  в этой  газете  как  раз чтут  пресмыкающихся. Главный редактор  С. назначает мне встречу.

-  Лучше вам  надеть  юбку, - то  ли  советует, то ли предлагает мне дама, под начало которой  я  поступаю. Сама-то  она,  конечно же,  в  юбке,  крутит  упитанным  задом, как  Карлсон,  пропеллером.

    -  Зачем? -  ходят слухи, что у   главреда  нетрадиционная  сексуальная ориентация.  Ну,  и  что? Мы -   на  родине  Чайковского. Какое  это  имеет  отношение к  делу?   Какая  Верховному  разница,  в  чем  я   буду  на  него  батрачить:  в  брюках или   юбке?  Я вожу знакомство с  коллегами  с  подобной  ориентацией  и  нахожу, что,  в некоторых отношениях,  они  даже  предпочтительнее  стандартных. По крайней мере, не попытаются  изнасиловать, подпоив.  С  ними  можно  расслабиться,  поболтать  о  нашем,  о женском.
  Но  в  данном случае, я,  видимо,   ошибалась.  Разговор у  нас  как-то  сразу потек не в те пампасы. Бросив взгляд  на  мой  элегантный черный брючный костюм  - отлично на  мне сидит! –  главред   разнервничался  не  на  шутку. Он  почти  не задает мне  вопросов, хотя  видит  впервые,   и  как - будто постоянно  в чем-то  обличает.
-  Вы, наверняка,  живете в хорошей квартире?..

- Да,  нормальная  квартира, -  не скажу же  я ему, что  моя  двухкомнатная малогабаритка   на троих,  вряд  ли,   может  служить  пределом  мечтаний.  И что  писать  мне приходится, главным образом,  по  ночам,   на кухне, потому что в одной  комнате спит  муж, а  в другой  - ребенок.  Ведь у  многих  москвичей   в  двадцать  пятом  поколении  и  этого не наблюдается.

-  Закончили    университет?  -  я  не понимаю его сарказма.

- Ну,  да,  закончила… -  и  что?

- А вы  не  задумывались, как  приходится  журналистам, у  которых нет  ни квартир, ни возможности  поступить в университет?

  Это он о ком?  У кого нет такой возможности? 

 Знаю я  этих журналистов из  разных  республик  и  деревень, которые  при советской власти  прибывали  в  университет  по  выделенной  квоте, как  по выделенной полосе.   Работала с ними, училась. У меня  эти ребята  особой симпатии  не вызывают. Именно они делают  стремительные  карьеры  и  получают  квартиры,  в  первую очередь.  Республиканцы, особенно  азиаты,   норовят  подкупить начальство  разными  подношениями.  А  деревенские  тупо выслуживаются.  Да и  уровень подготовки у них, как  правило,  ниже среднего. Чего он от меня хочет? Точнее,  за  кого принимает? За  золотую  столичную молодежь? А может, эта  дама с  Дальнего Востока  что-то  ему  такое  про  меня  наплела?   Ведь это именно  она  тот самый  «бедненький»  журналист,  у  которого  нет  квартиры в  Москве. Точнее, не было до  недавнего времени.  Эти  сучки  -   интриганки,  цепляющие  командировочных  спецкоров  и   собкоров  на  местах,  стекаются на  них  в столицу, словно  блохи  на  кобелях,   со всех точек  нашей  неразборчивой  родины   и   вечно строят  из  себя несчастненьких.  У   вас,  мол,   москвичек,  все   есть, а  у  нас,  горемычных,  ничего  – кроме   дыр. И  ловят  своими  жадными, разверстыми,  как собачьи  пасти,  черными  дырами   все подряд  -  квартиры, должности, деньги…

   Последнее время я,  как на  зло,  только  с  такими   и  сталкиваюсь.


                пр.