Якутские сказки

Правдоподобная ложь способна вызывать у людей больше доверия, чем неправдоподобная правда.
Из изречений одного японского сёгуна  (период забыт).


Но в любом случае, одинаковых галлюцинаций у нас быть не может.  Если она и не совсем нормальна, то ее ненормальность здорово отличается от моей. Так что на нее можно положиться..
Мацуо Монро.
«Научи меня умирать».




        - Привет.

        - Привет.
      
 Почти монорифма. Мы на поэтических вечерах познакомились. Впервые я Лику на чтениях в одном из арт-салонов на Невском увидел, а потом у Флэтчера на вечере. Хороший псевдоним, с таким любовь девушкам легко внушать. Помню, как одна моя знакомая мечтательно раскладывала по знакам его имя: "Эф - это ларбис, топор справедливости; эль - испанский артикль в китайском иероглифе, тайна и загадка; э обротное - арфа, на которой играет его гений; тэ - древнеримский крест; че - латиноамериканский команданте, неистовый тур; е - улыбка просветленной пустоты, эр - знамя и стяг победы"...  Флэтчер способен даже правителям любовь внушать. Та девушка - давнее знакомство, ещё до встречи с Ликой...

         Не знаю уж, кто из правителей решил нас с Ликой вместе свести.

        У Флэтчера знакомых правителей – много. И со всеми, в отличие от меня, ему удаётся ладить. Даже с иценской королевой он как-то договорился. Не то что я. Единственный раз, когда я заглянул к Хельге на огонёк семинара, меня принялось изгонять человек двадцать, после чего и Хельга, и Бланка меня вынесли в игнор-листы. Похоже, бессрочно.

        Помнят, наверное. Ведь тогда, когда мы виделись с этими дамами почти двумя тысячелетиями ранее, мы с Хельгой за разные команды играли.

        Она – за иценов.

        А я за г. Рим.
       
Когда не за Иершалаим периода Первого Храма…
       
Впрочем… понятно ведь, что выбирая из поэтических посланий между «пошли куда подальше, и не ней, о  Боадицея, ни вина, ни тот отвар из ядовитого болиголова, не надо» и «съешь ещё немного этих сладких французских пилюль и убей себя, как сделал я», всякая здравомыслящая правительница выберет жизнь. То есть первое послание. Ну то есть именно то, что ей Флэтчер прописал.
      
 Тогда зима, кажется, была. А сейчас лето  завершается. Осень близко.

        Лика прекрасна и миниатюрна – как игра, сказка,  снова лето и моя странная весна. Или подростковая фантазия о досрочной смерти. Выражение лица японской ученицы, тёмные волосы, разноцветное платье в стиле шестидесятых - колокольчиком, чуть выше колен, и воздушный шарик в руке.

        - Ты на японскую школьницу похожа.

        - Да? Странно. Ой, а у меня и манга с собой в сумке есть. Хочешь посмотреть?

        - Спасибо. Позже.

        А тогда, вечером на Невском, во второй раз, я был в затяжном расставании с бывшей. И  Лика произнесла текст, до запятой выражавший мои эмоции. То, что принятые обеты не позволяли мне вслух высказать, а моя болезнь – осознать, Лика с точностью до полутона выразила. Насколько я об эмоциях и интонациях судить могу.

        Тогда мы немного рядом посидели. Молча. Возможно, ей тоже со мной заговорить хотелось. А с чего мне разговор начать – так я этого совершенно не представлял.

        Ведь никто к драгоценному камню или цветку обращаться не станет – их можно созерцать, но разговаривать?...

        Так и вышло, что очень быстро мы среди других чтецов и публики затерялись.

        Сейчас Лика спрашивает:

        - Как дела?

        - Нормально. Пока жив. Только сбросить бы ещё несколько лишних килограмм, похудеть, волосы на макушке нарастить  – совсем замечательно.

        - Слушай, а что ты так переживаешь об этом? Ты мужчина вообще?

        Интересный вопрос. Время от времени я и сам им задаюсь – когда вспоминаю женщин, в телах которых мне приходилось задерживаться многим больше девяти месяцев... Но Лике об этом знать не обязательно. Лениво парирую:

        - Хочешь проверить? Иначе -  зачем спрашиваешь?

        - Затем, что мужчина о таких вещах париться не должен.

        - Мужчина в принципе никому ничего не должен. Разве что именно париться о таких вещах, если хочет, чтобы женщина наслаждалась. А мне стыдно, что так себя запустил. Стыжусь тела.

        Недоговариваю. Годами сорока с лишним ранее написал текст с фразой о том, что мое тело – тюремная камера. Было дело в другой стране, на другом континенте и языке. Яд я потом ещё нескоро выпил.

        Сейчас получше стало. Посвободней. Но ненамного. Примерно как под крылом двуглавой птицы государства российского.

        Несвобода, скажете вы... А где вы тут видели свободу? Да и какой смысл в свободе слова, когда нет свободы перерождения? Нет свободы быть вольным невозвращенцем?

        Ведь даже все эти вселенные, вся эта сансара – одна бескрайняя зона лишения свободы. Вселенная - бессрочный лагерь не слишком строгих нравов и режима. Оксюморон, скажете? Наверное. Но те, кто смотрел сериал «Тюрьма Изумрудного Города» поймут, о чём я. Люди там живут, страдают, терпят, бунтуют, побеждают, убивают, умирают, устраивают свои дела, создают простые или извращённые связи, поддаются страстям, лгут, крадут, ещё раз убивают, насилуют, превозмогают себя…

        И всё это в стенах общего замкнутого пространства.

        Одного и того же тесного мирка.

        Общей тюрьмы. Откуда не сбежать, даже убивая. Хоть себя, хоть других.

        Особенно – убивая.

        А потом на вечере у Флетчера я текст о смерти своего брата по вере прочёл. Текст с нехорошей, как булгаковская квартира, историей. Даже постыдной.

        Канонический канун расставания с бывшей у меня тогда вызревал в грозди чёрных гневных ягод:  явно влез кто-то лишний. Не люблю командные игры. Я по непрошеным участникам боевой ки ударил - наугад, вслепую, во тьму Тиамат. И, что самое позорное  – растерялся и разозлился.

        Все случайные выстрелы и глупые смерти – от злобы и растерянности.

        Точно так же, не подумав, как случайно ножом человека в той парижской драке, шестьсот лет тому назад, ударил. В этой жизни тоже хорош: вечером в блоге прикол  про «утро в сосновом гробу» ритвитнул.

        А наутро человек умер.

        Позор.

        Без «ё» в финальном слоге.

        Пост, разумеется, я удалил, едва узнал. Иначе оказался бы школотой. Как в мультике про «Подводную ботву», если вдуматься. А мне даже такая, двусмысленная репутация не нужна. Слишком дорого обошлось бы на ближайшей Охоте.

        Это мой брат по вере умер тогда. Тот, кого я на ритуале не стал в защиту включать, поскольку решил, что жизненных сил ему и так хватает. А ведь братья по вере родней сородичей и кровных. Когда-нибудь они меня упокоят – и правы будут. Либо те, либо другие, и я наконец свою Голконду увижу.

        Некоторые тогда мне у Флетчера хлопали, а Лика объятья распахнула. Не знаю, как она почувствовала, насколько мне нужны обьятия.

        Убийцы – самые несчастные и одинокие люди. Убийцам категорически нужны объятия. И еще – поэтам.

        И нет разницы, кого убивать: себя или других. Особенно по неосторожности, по халатности,  по-звериному. От глупости и злобы. Из жадности даже… Даже бездействием…

        Сородичи тоже одиноки и несчастны, но иначе.

        Поэты могут быть пророками, убийцы иногда, бывают провидцами, но никто из сородичей путём пророка добровольно не пошёл бы.

        Пророчество – животное действо, инстинктивное восприятие, перетолмаченное на людскую речь и символы. Соответственно, достоверность предвидения зависит не столько от свободы внутреннего зверинца, сколько от умения с ним обращаться.

        И хоть путь пророка достойней пути подлеца (ибо предвиденье противоположно подлости), но жить так – весьма затратно по силам. А бывает, что и по средствам.

        Впрочем, предсказывать - достойней, чем убивать.

        Мы когда на флетчеровском вечере сидели рядом с Ликой, я всего нашего разговора не помню. Она то с соседом флиртовала, то выбегала покурить.
      
 Вспоминаю, что пробовал согреть ее холодные ладони, но хотя руки мёрзли именно у Лики, мелкая дрожь пробегала по телу у меня.
       
Наверное, от войны желаний и подавленной жажды.

        Такая вкусная и яркая, чистая прохладная кровь по тонким венам, калиновый сок артерий, черничные ночи вен. Близость возбуждает голод, но недоступность ещё сильней волнует. Я  своего волнения не осознавал. Тогда та моя часть, что сородичам близка, моей звериной части поддалась. И осознания чувств не было.

        Даже когда рядом показалась Тэф.

        Редкая птица.

        Воспользовавшись моментом,  сделал несколько снимков на мобильный. Тэф услышала щелчок, обернулась, высунула язык. Древнее тибетское приветствие. Смена кадров, она переключилась на других, но её присутствие ощутимо даже издалека.  Высшая любовь – она такая. С одной головой и двумя крылами. Не то, что птица государства российского.

        Любовь не исчезает и не убывает.

        И не убивает.

        Любовь постоянна: меняется лишь объект.

        Потом передо мной села девушка в чёрном и стала о чём-то с Ликой болтать. Я то ли задел гостью, то ли язвительную реплику в диалог вставил.

        Девушка в чёрном ко мне обернулась.

        Взгляд – такой обычно у правителей бывает. Не правительниц, а именно правителей-мужчин. Или хозяек орденов. Тяжёлый, слоновий.

        Не люблю и не одобряю всю эту тайную стайную мишуру, но и не удивлюсь,  если на смену моему поколению волков-одиночек в пространство хобби заявится поколение остро-ультра-социальных ульев.

        - Простите, я Вас не заметила, - извинилась девушка в чёрном с таким видом и настолько по-светски, что самому извиниться захотелось.
   
    - Взаимно, - ответил я, осмелев. Отчего-то далёкое присутствие Тэф придавало уверенности.

        Лика тогда засмеялась. Смех у неё, если смотреть взором сородичей - пушистый и оранжевый с красными нитями. Облепихой пахнет.

        Опасная иллюзия возможности доверять.

        Девушка в чёрном сдержанно улыбнулась.

        И почему только  моя личная жизнь после расставания с бывшей никак не может наладиться?

        На «быстрых свиданиях» мне встречались симпатичные коллеги по хобби женского пола, но запросы и предпочтения друг друга нам давно известны, а потому таимся  за вежливыми масками обоюдного  неузнавания.

        Как пресыщенные аристократки и аристократы на тех давних венецианских карнавалах:

        - Добрый день. Не угодно ли Вам…

        - Благодарю. Не сегодня. Впрочем, радостно Вас видеть.

        Обычно при этом умалчивалось «видеть живьём Вас, конечно, мне радостно, но едва  лишь представится возможность узреть Вас в сосновом костюме и белых тапочках…»
 
       Моя китайская любовь после того, как я предложил ей вдвоём сходить на праздник лис, намекнула:

        - Ты очень хороший человек. Самый лучший из всех, о ком я вспоминать буду.

        Это значило, что между нами всё кончено. И потом… я ведь не знал, что именно символ лисы в китайской культуре означает …

        Вру, конечно. Знал. Я ведь не этот… не пелевин какой-нибудь. То, что он записывает, периодически просачивается ко мне. И затем я подолгу разгребаю и порядок навожу.
   
    С ударным у.

         Бывает, и огребаю, не без этого.

        А бывает, огребают те, кому полагается.

         Просто была надежда найти своего человека, чтобы без опаски говорить о хобби. А моя китайская любовь испугалась моей волчьей сути. Так и закончился наш роман, даже не начавшись толком.

        Даже в кругу Тэф меня вежливо терпят лишь потому, что одна из её подружек предостерегла:

        - Этот парень что угодно может вербализировать. С ним лучше подружиться. На всякий случай.

        Тяжело быть нелюбимым и нежеланным. Впрочем, в этом есть некая лёгкость бесстрашия. Однако ещё тяжелей быть любимым и востребованным не за то, кто ты на самом деле, а за ту маску, которую постоянно носишь. Когда дружат с тобой не потому, что ты классный чел, а потому, что ты крут.

        А крутой под сенью крыл птицы государства российского  – это когда другим завидно, выгодно или страшно.

        Или всё сразу.

        С другой стороны, назвали меня «парнем». Ну замечательно, конечно, когда тебе не одна кальпа, а тебя по-прежнему называют «парень». Хорошо сохранился для своего возраста. Но и повод поразмышлять. Я в этом теле теперь – хронически-бессчастный лузер? Вечный мальчик? Сразу и Харон, и Питер Пэн, два в одном? Или женщины чувствуют мою суть лучше детей и потому опасаются?

        Но Лика не такая. Она меня не боится. В ней есть бесстрашие – то ли по молодости, то ли от отчаяния юности, то ли от безразличия.

        И ведь если страх противоположен любви, то отсутствие страха – уже само по себе доброта. Впрочем, она может многого обо мне не знать.

        - А я сегодня впервые на руках младенца держала. Представляешь? У сестры двойня, так что я теперь обзавелась племянниками. Такое необычное чувство… Ой, прости, я, наверное, глупости говорю, да?

        Чувства.

        То, что позволяет звериному уравновеситься человеческим. Скрадывает пророчество. Я чувств боюсь и не понимаю. Ибо алекситимия. Проходит, лишь когда ребёнка на руки беру: тогда страшно становится уже мне, а вот дети почему-то меня не боятся.

        -  Нет, ты говоришь мудрые вещи – но я не могу тебя понять. Иной диапазон и спектр знаковых систем.

        - А нормально разговаривать можешь?

        - Вопрос определения анормальности.  Ещё бывает так, что ты сама что-то о моём восприятии тебя себе придумаешь – и с этой своей фантазией сама же и споришь. Давай пройдём вот так, посолонь, - я показываю на буквы, выстриженные из можжевеловых зарослей  у дома: СТАЛИНСКИЙ КРАЙОНЪ.

        Буква К не то чтобы лишняя – скорее, неведомые развесёлые садовники нестриженый куст оставили. Для пущей кафкианскости ландшафта. Нет, не ради кафкианскости даже.

         Ради исааковости.

        Идём.

        Почти дошли.

        А кажется ведь, что ещё лето. Брусчатка под солнцем золотится. Синее небо, кипенные, в перламутр, облака, красно-белые цветы, сосны и живая изгородь. Вокруг – железная ограда. Жёлто-зелёные кирпичи стен и желтая же дорога, поэтически журчит фонтан, нерушимо-ажурна металлическая ковка, щебечут птички…

        В этот почти пастельно-пасторальный пейзаж легкую нотку диссонанса вносит у источника лишь железный жеребец со стальными яйцами.

        Элемент декора.

        Дело личных предпочтений, конечно. Вот только мне нравится монумент Афины у дома напротив.

        - Красиво! – говорит Лика. Это она о пейзаже вокруг или о конской заднице с причиндалами?

        Мы сворачиваем налево. Соглашаюсь с ландшафтом:

        - Ага, красиво. Когда-то мне хотелось в этом доме пожить. Не думал, правда, какой ценой. Брак развалился, я – стар, тоже скоро развалюсь, но зато - сюда. В комфортную одноместную камеру нордической тюрьмы.

         Брейвик-стайл. Детская мечта. Датская мечта. Мечта идиота.

        - А я тут помогала своему знакомом объявления расклеивать. Он недвижимостью занимается.
 
       Моей комнаты (похожей на самом деле не столько на скандинавскую тюремную камеру, сколько на монастырскую келью), этой раскольниковской каморки-склепа, в принципе быть не должно. Но хозяин, мудрый мафиози и доктор Франкенштейн от недвижимости, путем волшебных комбинаций с бумагами сделал нежилое помещение жилым. Тоже, наверное, помог кому-то.

        По крайней мере, мне.

        Определённо.

        За пару лет в одной квартире с бывшей (в квартире, тоже напоминающей камеру, только не одиночную, а двухместную), я успел истосковаться по воле и привязаться к лесу вокруг. Сколько ни прикармливала меня бывшая, лесная чаща манила ночами полнолуний. Сказывались предки по отцовской линии.  Действительно хотелось  в этом доме пожить.
   
     А что, красивое название: «Датская сказка». И ещё – почти как детская. Сказка для детей. Ведь даже в самом звероподобном и демоническом, но вочеловеченном, теплится огонёк людского где-то под цементными плитами сердца …

        Ну да.

        Сказ о рефлексирующем принце, который хотел, как лучше, да угодил клинком в человека за портьерой. А сам - в стальную лошадиную задницу. В медного быка, можно сказать. Скоро будет жарко.

        И дядька за портьерой, с которым получилось, как всегда.  Как в Лютеции шестисотлетней давности вышло, например. Только не клинком, а бесконтактно. И бездеятельно. Убийственное недеяние.
 
        - Лика, а ты что-нибудь есть будешь? У тебя бывает аллергия? Специфические предпочтения?

        - Я обычно неприхотлива и всеядна. И не голодна сейчас настолько, чтобы страдать по еде. А можно мне будет у тебя переодеться?

        - Конечно. Но замка в ванной нет. Так что придётся положиться на мою порядочность.

        - Океюшки, - Лика смотрит на меня, моя звериная часть опять всколыхнулась, так что я не могу понять – что в её взгляде: интерес?

        Любопытство?

        Хищность?

        Расчётливость?

         Подозрительность?

        Недоверие?

         Осторожность?

        Коварство и кавай, как сказал один коллега?

        Всё сразу?

        Истинная причина, по которой вчерашняя школьница согласилась навестить берлогу одинокого  волкодлака, чьё тело лет на двадцать старше, чем у неё,  вполне может оказаться ещё безумней, чем формальный повод.
Ибо миру доверять нельзя.  Как и прочим убийцам, поэтам и сумасшедшим.

        Формальный повод – наука управления ки. В общем-то, не такой уж и формальный. Лика увлекается ножевым боем. Некий мастер ей сказал, что силу удара можно усилить, если вложить в оружие энергию.

        Вот это что такое? Я утратил осторожность и начинаю выбалтывать лишнее? Приобретать в обменнике репутаций ненужную известность? Надеюсь, что нет. Надеюсь, это всего лишь моя паранойя.

        При моём образе жизни известность не то чтобы не нужна – опасна. И – да, свой образ жизни я бы с радостью променял на то, что не прописано ни в государственной идеологии, ни в национальном нарративе.

        На комфорт, уют, покой, здоровье, относительный достаток и безопасность с возможностью невозбранно путешествовать и видеть вокруг себя счастливых и доброжелательных людей.

        Жизнь среди сородичей, конечно, по-своему интересна. Неизбывный такой интерес. Особенно когда по материнской линии ты из сородичей, а по отцовской – из волков.

        Вот только интересна такая жизнь преимущественно лишь тем, кто о ней читает назидательные новеллы. Автору это интересней еще реже, а уж герою… Знаете, есть такие города или посёлки: туда хорошо на пару дней приезжать. Через поселки эти (а лучше – мимо) увлекательно путешествовать автостопом, но жить там годами мало кому понравится. Вот примерно так же я, герой и автор этого текста, отношусь к самому себе.

        В реальном мире кроме преимуществ двойного наследования существуют и двойные недостатки. Быть волкодлаком – двойной труд. Всё равно, что подпитывать отрезанным от себя живым мясом двухголовую птицу государства российского. По отдельному куску для каждой головы.

        - Мне нужно один раз это проделать от начала до конца. Тогда я смогу понять, что к чему логически, - то ли объяснила, то ли потребовала Лика, когда мы как-то разоткровенничались и я рассказал о базовых ритуалах.

        Мы тогда сидели в парке (надеюсь, что не на траве и не на земле), созерцая красно-белые цветы и перелистывая взглядами свиток мирового текста. Цвета цветов успокаивали и внушали благодушие. Настолько, чтобы поведать друг другу кое-что о своих хобби, нынешних жизнях и знакомых.

        Оказалось, что их у нас достаточно. И мы одинаково странные в этом мире, чтобы изъясняться с относительной откровенностью.

        Я, конечно, многого тогда скрыл.

        Зато истории Лики раскрыли многое.

        Богатые сюжеты.

         О том, как она накачивается алкоголем и догоняется лёгкими стимуляторами перед экзаменами.

        О бриллиантово-кокаиновых дорогах, которые она вместе со своим гражданским мужем гоняет по зеркальцу через классические пятьсот евро, свёрнутые в трубочку.

        О её драках с пьяными компаниями в надежде на свой нож да на то, что мужчины не станут бить девушку слишком больно.

        О её общине, где практикуется хобби…

        Наконец, о том, какие именно разновидности хобби они там практикуют…

        В её рассказах было столько беззащитной агрессивности, немого призыва, наивной порочности и беспомощного желания побыть объектом заботы  – столько всего,  что я почувствовал…

        Почувствовал? Ну да. Сам не заметил, как стал оживать. Опасная штука, эти ваши чувства. Как двуглавая птица государства российского.

        Правая голова у птицы государства российского франкофонна: язык Высокого Двора.

Левая изъясняется на немецком: наречие мелкопоместного дворянства. А когда головы вещают синхронно, получаются хаос и английский. Отнюдь не птица Руух и не Симург, прямо скажем. Скорее – птица-Ексекю из сказаний народа Саха.

        Это я такая птица: одна голова – по материнской линии, вторая – по отцовской.

        Птица-волкодлак.

        Я не стал отказывать в просьбе научить. Хотя и зарёкся брать в обучение и птиц, и девиц. Слишком высокую цену потом приходится платить за женские ошибки. В любом случае, под словом «это» мы подразумеваем разное. Лика стала настолько симпатична, что даже жалко было брать в обучение. Для лучшего взаимопонимания предостерёг:

        - Знаешь, вообще-то тебе вряд ли есть смысл идти ко мне в ученицы. Потому что обучение в моей линии происходит обычно так: тебя бросает в какую-то ситуёвину – и там ты либо умираешь, либо учишься.

        Лика вскинула бровь. Похоже на дикую кошку, поводящую ухом:

        - Это примерно как меня сейчас в твою ситуёвину забросило?

        - То есть?

        - А я обычно появляюсь, когда нужна. Если появилась у тебя – значит, я тебе нужна. Зачем?

        Я промолчал. В самом деле, не скажешь ведь, что несколько месяцев назад я мечтал именно о такой девушке – злой и беззащитной, циничной, порочной и хрупкой в своей порочности, и ещё – непременно с тёмными волосами.

         Цвета гагат.

        Вместо этого предложил:

        - А давай лучше обсудим риски обучения? Статистику, например?

        Статистика ведь безопасней, чем эмоции.

        - И какова же статистика?

        - Ну… До сих пор в этой жизни у меня в ученичестве побывало четыре человека. Это если считать того чувачка, который самостийно взялся повторять натыренные у меня практики.

        - И?...

        - Один сейчас в больнице.

        - Что с ним?

        - Напился, полез в горный сталкинг, сломал бедро.

        - Идиот. Так ему и надо. А с остальными что?

        - Человеку, который самостийно взялся практиковать стыренное, разнесло башку. Почти в фарш.

        - Как?

        - Зеркалом от поезда в метро. Слишком быстро подошел. Проигнорировал риски.

        - Поделом. То есть шансы – пятьдесят на пятьдесят? Отличная статистика!

        - У меня ещё есть бывшая девушка, которую я тоже обучал. И у неё всё относительно благополучно! И ещё один знакомый в Поволжье, у него тоже всё хорошо после моего обучения!.. Он живой! – принялся я оправдываться.

        К счастью, мы как раз к соснам вокруг дома вышли.
 

        Лика лесу обрадовалась:

        - Ого! У меня столько всего замечательного случилось за этот день: я танцевала на ночном берегу у реки, потом – день рождения, дети, а сегодня ещё у меня и свой собственный лес  есть!

        - Эй, полегче, этот  лес - мой, - напрягся я.

        - Расслабься. Мне не обязательно твоим лесом владеть. Достаточно того, что этот лес просто в моей жизни случился, - успокоила меня Лика тогда.

        А сейчас входим в парадную. Консьержка косится на странную пару: мужик много за тридцать с мусульманской бородкой и поношенным лицом Колина Ферта, с ковриком для йоги и ноутбуком под мышкой, да девочка в коротком платьице с воздушным шариком, будто с обложки манги.

        Наверное, консьержка просчитывает возраст Лики – на всякий случай. Вряд ли она,  как и некоторые завистники, понимает: если ты становишься старше, а твои знакомые девушки – моложе, то это не признак возрастания харизмы. Возраст не прибавляет ни обаяния, ни мудрости. Только боли да плюс к стойкости – и то не всегда.

        Чем старше ты сам и чем моложе знакомые девушки, тем ближе Она. Твоя последняя и единственная.

        Смерть твоего тела.

        Открываю железную дверь:

        - Ты не пугайся только. У меня тут кругом бендерский калабалык, хотя я и убирался. Честно-честно.

        - Верю... Ого! Импровизированный алтарь! – кивает Лика в сторону нагроможденных коробок, поверх которых – изображения, подношения и вещи. – А что среди этого прекрасного разноцветия делает ублюдочный Гомер Симпсон? – кивает она в сторону крошечной пластмассовой фигурки. В сторону егельета одного значимого для меня лица.

        Нет, не бывшей.

        - Видишь ли, теоретически в моей традиции сейчас не существует ограничений ни на количество предметов на алтаре, ни на то, что именно там дозволяется размещать…

        - Интересно! То есть, теоретически на алтарь можно бросить даже использованный презерватив?

        Пелевенщина какая-то. У Лики явно есть отпечатки моей основной традиции. Сознание её пока не сканирую: там слишком много разного,  и не всё – память о человеческом.

        Слишком человеческом.

        Лика бросается на диван, вытянув ноги в сторону алтаря. Подхватываю столик и ставлю перед ней, чтобы перед подошвами была мебель, а не священная сторона.

        - Чай будешь?

        - Не откажусь.

        Завариваю чайник, присаживаюсь рядом. Жаль, что мой образ жизни и моя суть состоят из множества ограничений. Не говоря о разнице в возрасте. Среди прочих: телесному соитию обязательно должен предшествовать секс церебральный. Впрочем, сливаться физическими телами вовсе не обязательно. А я как-то научился любить в неслиянности и безобъектно.  Особенно учитывая мою историю и наши статусы.

        Глажу её тёмные волосы.

        Сложно удержаться.

        Мой фетиш.

        - Муррр, - потягивается Лика.

        Тамильской стихотворной традиции во внутренней поэзии, поэзии класса «ахам», известно пять грамматических ситуативных фигур с обязательными метафорами. Фигура муллей (ударное у): леса, холмы, пастбища, начало сезона дождей, Вишну, вечер. Мужчина касается волос возлюбленной перед тем, как покинуть её, чтобы унести с собой часть её пламени и света.

        Её страсти.

        Начинается странный диалог.  Странный, как тамильская поэзия, где лирические герои и адресаты никогда не общаются напрямую. Прелюдия к практике.

        Именно к практике: близость физических тел исключается в силу сказанных причин. За разговором Лика часто сопровождает свои собственные фразы словом «прости»…  А большинство моих реплик встречают отклики «это ужасно».

        Словно два человека столкнулись в подъезде и порывается уступить дорогу.

        Синхронизация с противоположной стороной.

        Пляска обоюдоострой вежливости.

        Происходит это примерно так: я любуюсь танцем её лица и думаю, что бывает, когда все, кого мы любили, на какое-то время (несколько мгновений, минут или лет) сходятся в одном человеке – как вектора в единой точке. Вся сумма отражений прошлых женщин – в одной. И дело не в силе обольщения. Не в животном магнетизме молодости даже.

        Просто состояние любви без объекта – подлинная и непреложная реальность. Любовь не исчезает и не убывает. Не убивает. Любовь постоянна. Неизменна. Меняется лишь объект. И я говорю:

        - Ты на мою бывшую жену похожа.

        - Это ужасно. Нельзя говорить девушкам такие вещи. А почему бывшую?

        - Она… - наверное, какие-то эмоции у меня на лице проступили.

        - Прости, - прерывает меня Лика. - А чем ты обычно занимаешься? – Она отчаянно пытается перенаправить разговор в светское русло.

        - Вообще-то это похоже на вопрос «а на что ты живёшь?». Такие вопросы мне часто бывшая тёща задавала…

        - Прости!...

        - Ничего страшного. Раз уж ты спросила… Разговариваю с людьми за деньги. Иногда – заглавными буквами.

        -  Копирайтер, что ли? Это ужасно! Извини…

        И так далее. Японская вежливость в тамильском контексте.

        Тамильская ситуация-муллей продолжается до тех пор, пока нас не прерывает звонок. Лика забеспокоилась:

        - Это мама! Я обещала ей перезвонить. Сейчас, извини меня, пожалуйста.

        Лика уверяет маму, что у ней всё хорошо и домой она добралась благополучно. При этом старательно выбирает такой ракурс для контрольного селфи, чтобы в кадр не попали рисунки с голыми женщинами на стенах моей комнаты. Память о первой из бывших жен и подарки знакомых ведьм. Музейная коллекция бывших.

        Когда разговор завершен, замечаю:

        - Твоя мама явно многого о тебе не знает…

        Лика смотрит на меня как-то странно. Все-таки моя алекситимия порой существенно усложняет общение. Или упрощает. Зависит от стороны, с которой смотреть на жизнь.

        Затем Лика показывает зубы.

        Буквально, что делает её похожей на недовольную рысь:

        - Только посмей меня шантажировать!

        - Даже не собирался. Но идея интересная.

        Мы смеёмся. Я уже и не помню, когда смеялся в самый недавний раз…

        - Я же собиралась переодеться! – спохватывается Лика и скрывается в ванной. Беззащитность и расчёт… Нет, не так: расчетливая беззащитность. «Коварство и кавай».

        В индийской притче человек, недостаточно полагавшийся на волю Шивы, вышел в противоборство против толпы с одним камнем в руке. Оттого-то и утратил поддержку божества. 

        Ведь когда есть вера – разве нужен камень?

        Правда, в русском анекдоте мужик защищался от дьявольских вил индусом.

        А вот в тамильской поэтической традиции Шива породил поэзию и Муругана (ударение на первом у). Муруган – это состояние куриньджи (также с ударным у): охотники, оружие, горные леса, холодный сезон, ночь, любовь с первого взгляда и тайные встречи…

        Бред.

        «Сперва они переодеваются в твоей ванной, потом появляется еще одна зубная щетка, не успеешь ты даже толком побриться – и вот в твоей квартире завелась женщина…»

        - Что? - появляется Лика из ванной.

        Кажется, я продумал свою фразу вслух…

         У неё вновь звонит мобильный:

        - Да, привет, я уже дома. Да, всё хорошо. Нет, не сразу… Ну только не ругай меня, пожалуйста!

        Договорив, поясняет:

        - Это Андрей.

        - Андрей? – я стараюсь выразить удивление. Видимо, убедительно.

        - Ну да. Тот парень, с которым я живу. И ещё одной девушкой.

        - А, - произношу я, стараясь изобразить как можно более светский тон.

        И мы продолжаем беседу: о политике (эту часть обоюдоострого танца мы предусмотрительно пресекаем), о хобби, о некоторых общих знакомых, о жизни…  Лика кажется настолько хладнокровной и негуманной, насколько в принципе может быть ранняя смерть.

        Беседовать с собственной воплощенной фантазией обычно странно. Примерно такое же… чувство? Да, примерно такое чувство было от общения с некоторыми первокурсниками в университете, где пришлось учительствовать.

        Их идеи являли адский коктейль из ницшеанства и сартровского экзистенциализма, сдобренных дзен-буддизмом.

        Настолько похоже на мои собственные воззрения в их возрасте, что делалось жутковато.

        С Ликой мы расходимся по многим вопросам, но не фатально. Это дарит беседе дополнительную остроту. С ударением на финальном у.

        - Тебе не поздно? – спохватываюсь я и эскортирую гостью до подземки. Было бы куда логичней, если бы и дом мой, моя раскольниковская келья, находился под землёй…

        Но мир по природе своей нелогичен. Мир – это безумный поэт-убийца.

        Темнеет. Всплывает в небесном омуте труп утопленницы-луны. Влажная серая земля, запах листьев и травы, ночная прохлада – и вот уже несколько иная ситуация. Это переход от ситуации муллей к ситуации куриньджи (также с ударением на у): горные леса, холодный сезон, любовь с первого взгляда…

        Что хорошо для тамильской поэзии, то волкодлаку – смерть. А потому мы дружески обнимаемся  у эскалатора на прощание. 

        * * *
        Но история на этом не кончается. Легенда не кончается с уходом. Было бы слишком легко и просто, если бы мы распрощались и разошлись  - "каждый своей рекой".

        Нет, на тот вечер у жизни явно были свои, особые планы. Поскольку до той станции, куда нужно Лике, поезда уже не ходят. Наверное, она паникует:

        - И что теперь?

        Набирает номер заочно знакомого мне Андрея.

        Так паникует она всё-таки или нет?

        Сложно описывать то, чего не видишь. Например – эмоции других людей.

        - Ну, у нас есть минимум два варианта… - начинаю я, но Лика перебивает:

        - Ладно, не парься! Это я виновата. Я всё объясню Андрею. Хоть бы не разозлился и приехал!

        Слушает Андрея и смотрит на меня выжидающе.

        Не хотел бы я оказаться на его месте сейчас.

        То есть я уже бывал в такой ситуации именно на его месте. Нет, не в такой. Намного в худшей, чем та, в которой сейчас Андрей.

        - Андрей, ты только не ругайся и не сердись! – выпаливает Лика в трубку. – Я пропустила последний поезд… Ну я же не знала!  Можешь за мной приехать?

        Гнетущее молчание на той стороне сгущается в суть всей ночи. Тёмные потоки жизни обволакивают нас, перекатываются над головами, подхватывают и куда-то несут…

        Мы идём дальше.

        А вот и надпись СТАЛИНСКИЙ КРАЙОНЪ, особо зловещая в свете окон и фонарей.

        - Он молчит! Лучше бы он выругался! – брови у Лики слегка приподняты, рот немного приоткрыт, зрачки… Кажется, расширены чуть больше, чем обычно при таком освещении.

        Адреналин.

        И тут я понимаю, что меня эта ситуация забавляет настолько, что я оживаю.

        - Что делать? – белки Ликиных глаз едва светятся отраженным светом звёзд.

        - Не парься. Я позвоню в офис, закажу такси, ты доедешь. Все равно господин Ли оплачивает мои транспортные расходы. Меня эта ситуация даже веселит.

        - Ах, так тебе это смешно?! – похоже, будто Лика собирается меня ударить.

        Делаю шаг в сторону.

        Пока Лика нервно переговаривается с Андреем по мобильнику, вызываю машину.

        Тогда меня посещает мысль, уместная для новеллы, но не в реальной жизни.

        Ехать на машине одной в ночь для Лики немного рискованно. Вдобавок если такси – корпоративное, то на бланке нужна подпись пассажира. Конечно, я могу расписаться заранее, но тогда сложно гарантировать её безопасность.

        Особенно если она поедет на такси от господина Ли…

        Странный водевиль.

        Меньше всего я сейчас готов ехать на другой конец города объясняться с Андреем, но похоже, наше знакомство неизбежно. Ибо не только эскорт, но и формально-бюрократическая отчётность, деньги, и… ответственность?

        Ситуация муллей, перешедшая в ситуацию куриньджи, преображается в опереточную сцену. «Я намерен просить у Вас руки Вашей жены…»

        Бред ведь.

        Бредведь. Зверь, встречающийся в России почаще медведя. Под сенью-то крыл якутской птицы Ексюке…

        Мы с Ликой обсуждаем ситуацию и приходим к выводу, что поедем вместе.

        - Тогда мне придётся позвонить Андрею и всё ему рассказать. Объяснить. По крайней мере, это будет честно.

        Следует отдать Лике должное:  ей удаётся не только уговорить Андрея не убивать меня сразу, но и разрешить мне остаться у них переночевать.

        Мне начинает казаться, что никакой ночи нет. Что на самом деле это над нами пролетела безумная птица-Ексюке, слегка задев крылом и укутав тенью, которую мы приняли за тьму.

        Пока ждём машину, лихорадочно ворошу коробки. Нужен хоть какой-то подарок, чтобы мой визит оказался похож на визит вежливости.

        Да, лучший подарок - книга, а у меня в развалах - десятки томов на английском, польском, испанском, японском…

        Но не найти ничего, что обычно принято дарить незнакомому мужику, когда немного заполночь привозишь его жену на такси, чтобы потом  ещё в его доме и заночевать.

        - А это что? – Лика вытаскивает подаренный знакомым безумным правителем диск с порноигрой.

        - Так… Подарок, - говорю я. И даже не краснею, потому что говорю правду.

        В которую сложно поверить. Я бы на месте Лики не стал. То есть не смог бы.

        Она хмыкает:

        - Я хочу потом в это поиграть!

        - Разве если только очень сильно позже. А как насчёт вот такого подарка? – мы добрались среди книжных развалов до ящика с подборкой журнала «Мэнс Хэлс».

        - За что ты так невзлюбил Андрея? Что он тебе сделал? – удивляется Лика.

        Я не сразу понимаю иронию ситуации, а когда понимаю - начинаю хохотать.

        - Сволочь. Смешно ему, видите ли… - вполголоса сетует Лика, но тут звонит мобильник.

        Приехало такси от господина Ли.

        Украдкой проверив, на месте ли в моем кармане тфилин с зарядом боевой ки (подарок шаманки, обучавшей меня кое-каким штукам в обмен на знания языков – тех, что я не забыл, кочуя из тела в тело), закрываю железную дверь, и мы с Ликой садимся в такси.


        * * *
        Дом, где живёт Лика и компания, возвышается одной из четырёх башен в ансамбле новостроек. Проехав ночной город с севера на юг, поднимаемся по пандусу. Лика говорит спокойно, но я начинаю догадываться о цене её спокойствия. Если, конечно, ситуация не интригует её так же, как и меня:

        - Очень важно, чтобы ты произвёл на Андрея и Ванду хорошее впечатление. Покажи им, что ты обо мне заботишься. Убеди в своей благонадёжности.

        Ну вот…

        Мало того, что вырвали с другого конца города, вытащили из коробки-комнаты, так ещё и макают в самое архаичное и непонятное.

        В эмоции.

        - Я, конечно, могу попробовать, но боюсь,  у меня получится не слишком убедительно.

        Примерно как правда о том, что мы просто сидели и разговаривали дотемна.

        Или что я даже не открывал диск с подаренной безумным правителем порноигрой.

        («Особенно если буду просить у твоего мужа твоей руки»).
       
        Или, наконец, что в этом мире есть эльфы, волкодлаки, вампиры, драконы, правители. Что некоторые из них – безумны, а некоторые странные существа дарят другим странным существам компьютерные порноигры…

        - А ты мог бы… Ты мог бы притвориться, что ты такой помешанный на оценке и изучении всего безумный психиатр? Чёрт, если бы ты выглядел немного постарше!...

        - Насчёт возраста – какой есть. Мне мои года вполне годятся. Что до прикладного психоанализа… тут даже притворяться не придётся. Я и так обычно изучаю и анализирую всё.

        Кроме этой ситуации.

        Точнее – кроме того, как видимое мной в форме ситуации куриньжи может вырасти для моих новых знакомых в ситуацию марудам (божество Индра, плодородные долины рек, кругом – землевладельцы и  супружеская размолвка поутру).

        Тамильская поэзия уже не кажется мне слишком оторванной от жизни. И меньше всего мне хотелось бы оказаться в ситуации Андрея. Как там говорила одна моя знакомая – «мы не семья, никто из нас не хотел такого, но все мы несём ответственность. Друг за друга в том числе. Жаль, что так»…

        - А мне точно нужно с Андреем знакомиться? - на всякий случай уточняю я.

        - Точно. Или что-то смущает?

        - Ничего не смущает. Кроме рекомендации моего гуру не вмешиваться в чужие отношения. Но даже она не смущает, а предостерегает.

        - Мы живём, как сквоттеры. Это не семья и даже не отношения. Вообще.

        У Андрея борода, длинные волосы, камуфляжный костюм, окровавленный тесак на поясе, крепкая, тяжёлая рука и весом он где-то на десять мышечных килограмм тяжелее, а рост – примерно на полторы головы выше, чем я.

        Как Лика и предупреждала. Ещё до того, как возникла вся эта ситуация. Муллей, куриньжи, марудам…

        Начинаю подозревать, что автор (точнее – авторесса) разыгрываемой перед моими глазами пьесы мне известен.

        Тем временем Андрей стоит среди белоснежной, не считая ало-зеленых искусственных цветов,  кухни со встроенными шкафами и созерцает мое присутствие взглядом мудрого фаталиста:

        - Кокс будешь?

        - Спасибо. Мне нельзя. Обеты не велят.

        Кивнув, Андрей садиться за кухонный стол, достаёт купюру, склоняется над зеркальной гладью планшета и втягивает снежинки белых кристаллов. Меланхолическое спокойствие в его взгляде усиливается. Подперев рукой подбородок,  задумчиво проговаривает:

        - Когда мне было лет восемнадцать, а силы – больше, чем мозгов, я тоже часто так делал. Подходил к женщине – не важно, свободной или нет, прямо на улице, и говорил: пошли со мной. И она шла…

        В голосе Андрея – скорбь.

        - Андрей, это не то, что ты думаешь! Он мой личный психолог! – протестует Лика.

        - Да-да, конечно… - кивает Андрей.

        Я не берусь ничего объяснять. Кто поверил бы? Я бы и сам не поверил, окажись на его месте.

        То есть оказался уже. В истории с бывшей.

        И, разумеется, не поверил.

        - Андрей – дракон, а предки у него – из этих… из манси? То ли горных, то ли луговых… – уточняет Лика.

        - Из эльфов? – спрашиваю я, стараясь выдерживать настолько светский тон, насколько позволяет ситуация. Без малейшего желания подколоть. Просто здесь все свои. Как бы ни развивалась ситуация дальше, но в этом доме вопрос про горных и луговых эльфов вполне адекватен. Как и я сам. Для этого дома и ситуации.

        - Из марийцев, - поясняет Андрей.

        Потом, посмотрев мне в глаза, изрекает:

        - Она всё равно будет с тобой ровно до тех пор, пока не получит то, что ей нужно.

        Молчу. Нет смысла оправдываться в том, чего не совершал. Тем более, я совершенно не представляю, что нужно Лике.

        - Это такая мощь, такая сила! Он – дракон! – Лика старательно хвалит хозяина дома, а я чувствую себя зрителем итальянской комедии масок.

        Но роли доктора в подобных пьесах чаще всего выпадали мне. Театр жизни непостоянен, как дамский каприз: видишь себя в роли принца, но вот ты не угодил -  и принцесса объявляет тебя драконом.  И потому-то она и уходит к дракону. Настоящему, потому что настоящий дракон для неё – это ты…  Логично?

        А то, бывает, и к другой принцессе. Всё же логично. Логичная игра по логичным правилам.

        Принц, дракон, принцесса.

        Камень, ножницы, бумага…

        Драконом я тоже в таких раскладах побывал. То же самое, что доктор Панталоне, только в пересчёте на германские сказки из романских. Двуглавая страна.

        - Дракон? – переспрашиваю я, чтобы не уплыть на волне размышлений куда-то слишком далеко за буйки здравого смысла.

        - Он такой… Большой, серый, цвета металлик, весь в шипах. И просчитывает на несколько ходов вперёд, а один ход у него – на сто пятьдесят лет. Хотите увидеть? – оживляется Андрей.

        Наскоро сканирую. Да, действительно, что-то такое там чувствуется в глубинах сознания. Но больше похоже на бхуту, чем на дракона.

        Узреть то ли полновесного бхуту, то ли дракона у меня нет ни малейшего желания, и потому тайком достаю из кармана тфилин. Очень полезная штука - особенно если Андрей на самом деле не дракон, а бхута. Если так - близость с Ликой могла обойтись мне в большие деньги. В чувствительную откачку по финансовым потокам.

        Проверяю, работает ли отвод взора. Кажется, да. Незаметно выставляю на кухне заслон. Завеса со временем сама распадётся, а мне ещё здесь ночевать …

        - Если угодно, - отвечаю сдержанным полупоклоном.

        Андрей встаёт посередине кухни, прикрывает глаза, концентрируется, и…

        - Не выходит, - пожимает он плечами. – Как будто он сейчас в железной клетке, на цепи, в ящике…

        Понимаю.

        «Святой Хидир» из тфилина – штука посильнее «Фауста» и даже «Гёте». Опять-таки, смотря с каким потоком и в какой ситуации комбинировать, и для какой завесы…

        Впрочем, хозяину дома об этой моей маленькой хитрости знать не обязательно, а я зато ночью буду спокойно спать.  Наконец-то.

        Ну то есть как спокойно… относительно.

        Андрей заставляет Лику приготовить ему ужин, и она в ответ заставляет его сходить в магазин за ингридиентами. Мы остаёмся наедине. Лика присаживается рядом, я стараюсь держать дистанцию. Она прекрасна и соблазнительна, но я принимал обеты.

        - Он действительно дракон, - Лика как бы случайно задевает меня плечом, стреляет глазами в потолок – туда, где ало-зелёные цветы над буфетом, и мечтательно произносит:

        - А жаль, что меня тянет именно к нему – к тому, кто заперт. Всего лишь к дракону. Он сильный, вот только тело его мне совершенно не нужно. А нужен мне один только дракон…

        - Принимай еду!

        Мои новые друзья живут на первом этаже. Андрей подаёт Лике продукты в окно, перепрыгивает через подоконник, садится за стол, за планшет.

        Пока хозяин нюхает кокаин, а хозяйка пританцовывает у плиты, мне кажется, что я – зритель странного  спектакля. Лика грациозна и похожа на куклу.

        Кукольный театр.

        - А ты будешь? – предлагает мне хозяин. На столе – рубленое мясо, каша, жареная капуста, водка, кокаин и кока-кола.

        - Нет, спасибо. У меня обеты, мне нельзя, - отказываюсь я.

        - Возьми тогда книжку, - угощает мой мозг Лика. Это бирюзово-оранжевая книга в потертой картонной обложке. Якутские народные сказки, собраны, переведены и изданы в семидесятые годы прошлого века.

        Я жил тогда в другой стране, говорил на другом языке, носил длинные волосы, долговязое  тело и стальные очки, нюхал кокс, тусовался по рок-клубам, издавал журналы о кино, ездил в Голливуд с провальными попытками впаривать свои сценарии и страдал прочей фигнёй ради хрени - от невозможности выйти из  тела, из языка, из рок-клубов, из издательского дела, из тусовок, а здесь составлялся сборник якутских народных сказок, чтобы я лет через сорок его прочёл…

        Как мы вообще встретились – я и она? Я и эта книга?

        Какой правитель, какой мир, какой сумасшедший свёл нас вместе?

        - Почитай про Христоса, там интересно. - Когда она говорит «Христос», то ударение  ставит, как в якутской сказке. На первом слоге.

        - Хотя вообще эти сказки ужасно нелогичные. – продолжает хозяйка, - Вот например про двуглавую птицу-Ексекю… Знаешь, как она заканчивается? Птица там ненасытного солдата насмерть заклевала. Потому что нет никого двухголовой птицы-Ексекю сильней.

        - Ну да. Наше государство – оно такое. Кого хочешь заклюёт.

        Хозяева уединяются по комнатам, я засыпаю на диване в кухне. Сон проносится тёмным вихрем –словно взмахи крылья птицы-Ексекю над краем ночи, над холмами ситуации-муллей во внутренней тамильской поэзии ахам… Над вечерними пастбищами и лесами в начале сезона дождей высматривает, выжидает себе супруга двухголовая птица…
       


* * *
        Утренний свет проходит через прозрачное окно и открывает мои веки. Ворочаюсь на диване.  Пора уходить, но как-то неудобно будить хозяев. Если открою дверь не в ту комнату – могу увидеть, как они вместе спят, а мне отчего-то это видеть совсем не хочется.

        Ситуацию спасает появление Лики на кухне. Хозяйка в алой сорочке, от неё веет утром, свежим молодым телом, чистой, вкусной  аппетитной кровью. Садится на край дивана:

        - Звал?

        - Нет, но хотел. Хорошо, что пришла. Мне пора.

        - Завтракать будешь? – спрашивает она.

        - Если только тобой.

        - На, - она протягивает запястье.

        Гладкая кожа, нежное тепло, сладкая пульсация, ритмичный ток, густая багряная влага…  Идеальный завтрак.

        Если бы не обеты…

        Закрываю глаза и сглатываю слюну. Кажется,  улыбаюсь:

        - Мне пора.

        Обнимаемся в дверях. Я положил голову ей на плечо и моё горло её плеча коснулось.

        Там, где несколькими годами ранее меня душили, едва не разбив на одной из встреч кадык. На одной из тех, что могут обернуться то бойцовским клубом, то  пекинской оперой.

         В тот раз получился бойцовский клуб…

        - Муррр, - урчит Лика.

        - Что?

        - Мур-р.

        - Да-да, конечно. Пока, - кланяюсь я и спускаюсь вниз по пандусу.

        При свете утреннего солнца все четыре башни в новостройке выглядят одинаково. Мне не сразу удаётся найти дорогу к метро – как будто я не в городе, а в лесу.

        Будто я заблудился и какая-то сила тянет меня к себе - туда, откуда ушёл, заставляя бродить кругами.