Вечернее чаепитие или сон в летнюю ночь

            
Над аулом опускается тихий летний вечер. Нестерпимый зной перешел в легкую вечернюю прохладу. Из дома мы перебираемся на улицу. Дедушка достает воду из колодца. Скрипит ворот, лязгает цепь и ведро погружается в ледяную зыбь, наполняясь колодезной водой. И снова скрипит ворот, лязгает цепь, капли со дна с громким плеском падают обратно в колодец. Дедушка ловким движением переливает воду в стоящие рядом ведра, а мы с бабушкой поливаем двор, чтобы осела пыль и появилась долгожданная прохлада.
 Затем я падаю на топчан, раскинув руки смотрю на белое, без единого облачка небо.  Солнце ушло за горизонт, а луна еще не показалась. Но пока светло и кажется, что это светит само небо, набравшись за день раскаленного жара пустыни.
Кипит самовар, бабушка заваривает чай.  На топчане стоит круглый низенький стол, накрытый потертой клеенчатой скатертью. На нем сахар, ломти хлеба, круглый кусок домашнего сливочного масла, утренние лепешки, баурсаки и чашка, с чудом сохранившимся вишневым вареньем, который мама передала из города еще в прошлом году.
Дед, примостившись на подушках, узловатыми руками теребит мне волосы:
- Ну что, балапан, попьем чайку? Как ты? Еще не соскучилась по родителям, а?
Вокруг двора, поперек приземистых столбов, врытых в землю, закреплены в два ряда кривые жерди, вот и весь забор. А за ним идет широкая наезженная полоса на песке – это наша проселочная дорога. Она связывает нас с окружающим миром. Отсюда вся жизнь аула, как на ладони. Благодаря нашей дороге, мы с бабушкой можем, не выходя из дома, знать все новости, все последние события, произошедшие в ауле.  Днем по ней с грохотом несутся грузовики, трактора, следом трусят старики на ишаках, иной раз кто-то из колхозного правления проскачет на коне, поднимая клубы пыли.  Туда-сюда снуют мальчишки на арбах, запряженных ослами, везут хворост и срубленные стволы саксаула. К вечеру появляются аульные старухи.   
Бабушкина соседка Балдырган везет на спине маленького внука.
-;й, кемпір, куда идешь? - кричит ей издали моя бабушка.
- Да вот к Талмагуль по одному делу спешу.
- Потом поспешишь, садись с нами чай пить.
Бабка Балдырган без слов опускает внучка на край топчана и с кряхтением устраивается за столом, придвигая пиалу с чаем к себе поближе.
- Что в ауле нового? Что слышала? – спрашивает ее бабушка.
- Да что я могу такого знать, чего не знаешь ты? -  Балдырган громко прихлебывает горячий чай.
-Бисмилла,- говорит она, отламывает кусок от лепешки и протягивает его внуку.
 Вот идет по дороге бабушка Осимис.  Много лет назад вот так же на ее спине катались теперь уже взрослые внучки Зият и Аят. Нынче ей уже некого возить на себе, поэтому идет она, заложив руки за спину.
- Ай, Осимис, иди сюда!
- Ойбай-ау, старухи, как дела? Смотрю, тут городская девочка приехала? - Осимис разглядывает меня с улыбкой. - А ты знаешь, дочка, я тоже когда-то жила в городе, сами мы тоже из городских будем.
Сколько раз она мне рассказывала об этом, но я молчу и улыбаюсь. Она уже многого не помнит. Даже свое настоящее имя позабыла. Настоящее имя бабушки Осимис не помнит никто. А Осимис она, потому что слово это означает: «сами мы», а дальше бабушка, каждый раз налегая на букву "с", не преминет напомнить нам, что «сами мы из городских тоже будем».  У бабушки Осимис трудная судьба. Рано потеряла мужа, а затем и сына со снохой. Теперь растит двух внучек. Младшая Аят старше меня лет на 5-7, она моя подружка, а старшая Зият угрюмая и нелюдимая горбунья. Вот за нее-то и переживает бабушка: как-то сложится ее судьба?
Бабушка Осимис снимает калоши, в ичигах забирается на топчан и со вздохом прилаживается к нашему низенькому столу:
- Ну, рассказывай дочка, как вы там в городе живете? Хорошо вам, наверное, я ведь тоже там жила когда-то.
- Да нормально, -  кисло отвечаю ей я, - в ауле лучше.
- Да что ты? Неужели? Ну и хорошо. Поживешь со своей бабушкой, помощницей ей будешь, видишь, стареет она. Да и мы не молодеем, - шамкая, вздыхает бабушка Осимис. Из-под платка торчат две жиденькие седые косички. На подбородке из большой родинки растет пучок длинных седых волос. А в улыбке обнажаются голые десны и два длинных, кривых, потерявших форму зуба.
Я думаю о том, что бабушка Осимис похожа на Жалмауыз кемпир из казахских народных сказок, только она очень добрая и веселая. Она никогда не станет есть маленьких детей, как Жалмауыз кемпир. И я ловлю себя на мысли, что за долгий учебный год успела соскучиться не только по своим старикам, но и по бабушке Осимис.
На ней белое в мелкий цветочек ситцевое просторное платье, сверху потертый плюшевый зеленый жилет с маленькими прорезными карманами, откуда она достает своими узловатыми натруженными руками мятый носовой платок и беспрестанно вытирает слезящиеся глаза.  Все лето она работает на колхозных полях, а зимой на скотном дворе. И самое светлое воспоминание – это детство и юность, проведенные в городе, о чем знает каждый ее односельчанин.
Не успела она сделать глоток чая, как послышался шум и на дороге показался дед Кулдыбай на своем мотоцикле.
- Эй, Кулдыбай, чтоб твой род не прервался! Куда старый хрыч несешься на своей ракете? - кричит с топчана мой дедушка.
Кулдыбай с грохотом подъезжает к кривой изгороди и заглушает мотор.
- Ассалаумалейкум!
- Аликумассалам! -  мой дедушка вскакивает с топчана и два старика устремляются друг к другу с протянутыми в приветствии руками.
- Пойдем с нами чай пить, - приглашает его бабушка.
- Конечно, конечно, как я таким девушкам могу отказать, - крутит длинный ус Кулдыбай.
- Да чтоб ты провалился, нашел тоже девушек, - незлобиво ругается моя бабушка.
- Ты лучше, старый болтун, скажи нам, почему телефон хрипит почище твоего железного ишака? – Спрашивает мой дед.
- Скоро, очень скоро поменяем на ваших столбах провода. Вот пришлют материалы из района, так прямо с вас и начну.
Дед Кулдыбай работает телефонистом и электриком в нашем ауле. Вот и сейчас с его мотоцикла свисают «кошки", которые он приделывает к своим хромовым сапогам, чтобы лазить по электрическим столбам, чинить предохранители и соединять оборвавшиеся от ветра провода. А ветры у нас дуют и вправду очень сильные. Случается, сносит крыши. Вихрь со злобным свистом проносится по аулу, поднимая густую песчаную пыль.
У дедушки Кулдыбая дочерна загорелое худое лицо с удлиненным горбатым носом, под которым топорщатся длинные, вислые как у Тараса Бульбы усы, смеющиеся глаза, готовые подхватить любую шутку и понести ее дальше. Глядя на его доброе и веселое лицо, я тут же вспоминаю про его милую и тихую жену Айнагуль, родившую ему девятерых детей. Старшие дети Кулдыбая давно уже позаканчивали институты и техникумы, обзавелись семьями и детьми, а младшие все еще учатся в школе.
На дедушке Кулдыбае вышеупомянутые хромовые сапоги, брюки галифе, какой-то военный френч без опознавательных знаков, перепоясанный широким ремнем. В центре квадратной бляхи пятиконечная звезда. Такие бляхи в   послевоенные годы носили они с моим дедушкой, когда служили в рядах советской милиции. А еще дедушка Кулдыбай прошел почти всю Великую Отечественную войну. Только до Берлина не суждено было ему дойти, потому что попал в концлагерь и пережил все ужасы немецкого плена.
У Кулдыбая забавные усы, которые он холит и лелеет, постоянно приглаживая их руками. Потому за ним намертво закрепилась кличка Усатый и в ауле никто не зовет его по имени.
Кулдыбай очень веселый человек, поэтому над ним часто подшучивают и старики, и дети.
Вот и сейчас, из-за соседнего плетня выглядывают мальчишки и громко дразнятся:
               
                Кулдыбай муртты,
                Телефонды куртты! * –

И шумной стайкой отбегают на безопасное расстояние.
- Вот я вам устрою, бездельники! Ну-ка, быстро по домам! Поймаю, уши надеру. - Кричит в ответ Кулдыбай и усы его смешно подпрыгивают на лице.
- Как поживаете? Здоровы ли дети, что нового, кроме того, что приехала эта беленькая городская девочка? - спрашивает Кулдыбай, устраиваясь на топчане в своих запыленных хромовых сапогах.
- Слава Аллаху, все хорошо, - ответствует мой дед, закручивая в руках пиалу. Это означает, что начало шутливой перебранке, положено, - сам-то как? Работаешь? Небось, целыми днями висишь на своих столбах, проводах, как черный ворон закоптился. И зачем тебе «кошки"? Цепляйся за провода усами, вон какие они у тебя знатные.
- Дались тебе мои усы, старый дурень. Ты на своих перегонах скота сгорел почище меня. Пока до Сары Арки доберешься, не то, что кожа, внутренности сгорят. Смотрю, Бетпакдала все твои волосы съела. На такой гладкой лысине теперь лепешки можно печь. Правду говорю, бабки? - Обращается он к трем бабушкам, скромно потеснившимся к одному краю стола, чтобы мужчинам вольготней сиделось за чаем.
- Да уж не красавцы, скажу вам,- подбоченившись, подхватывает бабушка Осимис, - у нас в городе, где я родилась, мужчины побелей и покрасивше будут.
- Ну, бабка, скажешь тоже,- парирует мой дед, -  что же ты тогда выбрала себе не городского беленького, а нашего аульного парня? Жила бы в городе, может, белой и состарилась бы.
- Да вот молодая была, да глупая. Чубом своим, да фуражкой набекрень купил меня. Был бы жив, - вздыхает Осимис, - увезла бы в город, отмыла от вашей колхозной копоти и жила бы себе в удовольствие. И дочки мои были бы вот такими же красивенькими, - бабушка Осимис гладит меня по голове своей шершавой ладонью, - а так, приходится тут с вами, старыми дурнями чаи попивать.
 Балдырган с моей бабушкой хохочут, переглядываются.
Кулдыбай улыбается в усы и посматривает по сторонам. Тут он замечает маленького мальчика, внука Балдырган.
- А это чей батыр будет? Как тебя зовут?
- Улан.
-А отца твоего как звать?
-Калибек,- мальчишка испуганно таращится на усы шумного старика.
- А маму твою как зовут?
- Кумис.
- Ай, молодец! Так чей ты сын? Мамы с папой или бабушкин?
- Бабушкин, - бурчит мальчишка, чувствуя подвох.
-Какой бабушки? Здесь я вижу троих, – не унимается Кулдыбай.
- Бабушки Балдырган, - недовольно бубнит Улан, удивляясь, до чего же непонятливый этот дед.
- Ну, батыр, ну, молодец! Угодил! – громко нахваливает пацана Кулдыбай.
- Айналайын, умница, бабушкин, говорит, сын буду, - с одобрением зашумели все за столом, отчего, осмелев, мальчишка придвигается поближе к столу и пальцем тычет на чашку с вареньем.
- На, - протягивает пиалу моя бабушка, - положи ему варенья, такому хорошему мальчику ничего не жалко. Даже варенья.  Раз ты бабушкин сын, вот что я тебе дам, - она вынимает из кармана своей жилетки карамельку и подает его Улану.
Мальчик смущается и прячется за свою бабушку. Балдырган сует конфету за спину, в руки внука. Слышно шуршание фантика и через мгновение конфетка оказывается у него во рту.
Чаепитие в разгаре. Старики заговорили о заготовке скота, о стрижке овец, о том, как мой дедушка в конце лета поедет перегонять из Сары Арки скот на осенние пастбища в Бетпакдалу, а затем на зиму сюда, в Мойынкумы на стойловое содержание. Обсуждали районное начальство…
У бабушек своя беседа. Чья корова и сколько молока дает, кто недавно зарезал овцу, кто выдает дочь замуж, кто женит сына, о том, как тяжело живется старушке Шуйтай, чей единственный приемный сын пьет не просыхая, а сноха такая, что не приведи Господи никому такую келин.
- Вот и она, легка на помине,- вытягивая шею, произносит Балдырган.
По проселочной дороге, тяжело переваливаясь с одной кривой ноги на другую, медленно бредет грузная бабка Шуйтай, держа за руку единственного внука.
- Зульпия, позови ее на чай, - говорит дедушка.
Бабушка хмурится, не хочет:
-Сейчас начнет тут через слово «лиубой, лиубой». Говорят, же, что плохой казах не станет хорошим русским. Будто слов не хватает. Знает-то по-русски всего одно слово «лиубой», так не преминет его вставить, где надо и где не надо.
- Да неудобно теперь, -  дед смущенно проводит пятерней по лысине и окликает бабку Шуйтай:
- Эй, красавица, пожалуй на чай.
Бабка Шуйтай смущается, краснеет, но подходит к топчану и каким-то нестарушечьим мягким говором благодарит деда и скромно присаживается на край топчана.
- Что краснеешь, как девица на выданье? Или на старика моего глаз положила? - язвит бабушка, подавая ей пиалу с чаем.
- А что, я мужик еще хоть куда, – приосанивается мой дед.
-Иди к черту, старая. -  Шуйтай улыбается своими тонкими, запавшими губами, оголив беззубые десны. - Что, думаешь, краше твоего старика нет никого в ауле? Да если хочешь знать, стоит мне позвать, так «лиубой» из них за мной пойдет.
Потом, увидев нас с Уланом, машет на деда в досаде рукой:
- Ай, бесстыдник, тут же дети сидят, а ты при них такие разговоры ведешь.
Бабушку мою от слова «лиубой» передергивает, как от удара током.
- Ты Шуйтай прекращай тут по-русски говорить. Видишь, моя старуха ревнует. Боится, что я к передовой бабке уйду, чтобы с тобой по-русски болтать, - шутит мой дед, на что бабушка моя в сердцах машет рукой:
- Иди хоть сейчас, давай.  Молодой-то не особенно был нужен, а теперь старого да лысого и вовсе держать не буду.
Словно почуяв неладное, Шуйтай быстро выпивает чай, ставит пустую пиалу на стол и с трудом сползает с топчана прямо на свои калоши:
- Пойду я.
- Да садись же, пошутили ведь, - бабушке неловко за свою нетерпимость, - ты что, обиделась на меня? Не бери близко к сердцу, это я так, шутя. Посиди с нами, поговорим. Видишь, внучка моя из города приехала.
- Ай, айналайын, когда приехала? Как там твои папа с мамой?  Что-то ты бледненькая, не болеешь? Ну, ничего, здесь у бабушки загоришь, на молоке да на сметане быстро поправишься, - бабка Шуйтай гладит меня пухлой ладонью по голове, берет руку и целует ее своим ввалившимся беззубым ртом, - будь счастлива, жаным.
- Посиди еще с нами, -  теперь просит ее дед.
-Да нет, пойду я. Надо мне к старику Иманбаю зайти по делу.
-Что у тебя за дело? – любопытствует Осимис.
- Да хочу попросить, чтобы сын его Асыр помог нам новый плетень поставить. Старый-то весь развалился.
- А где же твой сын? - спрашивает бабка Балдырган.
- Всю неделю пьет, не просыхая,- тяжело вздыхает Шуйтай, - не знаю, как быть. Руки опускаются. Правда, спасибо, пойду я. 
Шуйтай берет своего внука за руку и идет к калитке, на ходу вытирая набежавшие слезы.
- О, Аллах, за что же ей такое наказание? - Вздыхает вслед Балдырган, - Единственный сын замучил, да и тот неродной.

Понемногу начало темнеть. На небе показались первые звезды и косой серп луны.
- Пора домой,- изрек Кулдыбай и стал собираться в путь. Отогнав столпившихся возле мотоцикла мальчишек, сообщил:
- Надо заправить машину, спозаранку с бухгалтером в район выезжаем. В ауле нужно все провода обновить, пока зима не пришла и какого-нибудь замыкания не случилось.
- Не приведи Аллах! – Испугались старушки и тоже засобирались домой…

Через полчаса я нырнула под марлевый полог в постель, которую расстелила на топчане бабушка.  Рядом стрекотали кузнечики, где-то квакали лягушки, лаяли собаки. Высоко над головой мерцали звезды, а я лежала и думала о них: интересно, а звезды похожи на людей? Если похожи, то должны быть звезды добрые, как мои бабушка и дедушка, бабки Шуйтай, Осимис и еще многие другие в нашем ауле. Наверно есть и злые звезды. Такие, как невестка бабки Шуйтай. И все-таки, добрых звезд, как и людей, на свете должно быть гораздо больше. Мне не терпелось спросить об этом бабушку, прижаться к ней и под мерное ее дыхание уснуть под этим сказочным небом….
Но бабушка, закончив свои хлопоты, присела на крылечко, открыла пачку «Беломорканала» и закурила свою первую и всегда единственную за день папиросу. Бабушка курила, а дымок тонкой неверной струйкой утекал куда-то в темное небо. Наверно туда, к далеким мерцающим звездам, в сказочные миры, где по небу носится на своей метле Жалмауыз кемпир. Только теперь ее никто не боится. Потому что она похожа на нашу бабушку Осимис, пережившую своих детей и оставшуюся такой же доброй и отзывчивой, как в молодости, когда она жила в городе и была красивой молодой девушкой.  А вот несется в небе злой колдун с горбатым носом и длинными усами. Только он уже не злой. Потому что это вовсе не колдун, а дедушка Кулдыбай висит на своем электрическом столбе и с него, протягивая руки к небу, зажигает одну звезду за другой.
А вот показалась славная толстая старушка с палочкой в руке. Кто это? Да это же добрая фея Шуйтай!  Раньше бабушка рассказывала мне только казахские сказки. Теперь я уже второй год учусь в городе, в русской школе и знаю много других сказок, неказахских. И в этих сказках есть такие вот добрые феи, волшебницы. Бабушка Шуйтай летит по небу в немецком чепце и полы ее длинного серебристого плаща развеваются между звезд на небе. Она улыбается мне, обнажая ровный ряд жемчужных зубов, и говорит:
- Здравствуй, принцесса! Как поживаешь?
- Хорошо, бабушка.
- Я теперь не бабушка, я волшебница и могу исполнить любое твое желание. Хочешь, полетим вместе?
- Хочу!
И вот мы летим с доброй волшебницей Шуйтай по небу, а наш аул как на ладони. Вот мои бабушка и дедушка стоят рядом, молодые, красивые, улыбаются друг другу.
А вот бабка Осимис и ее старшая внучка Зият в шелковых алых платьях, стройные, веселые, горба у Зият как не бывало. Мы летим над домом волшебницы Шуйтай, а там ее сын Алтынбек, засучив рукава, ставит новый плетень, а ее келин смотрит на нас, улыбается и машет рукой в знак приветствия. Мы летим над нашим аулом. Мы летим над нашей степью. Мы летим над моей Родиной!
Мне снится сон. Из далекого-далекого детства.   


    06-07июня 2011 г. г.Алматы


Рецензии