Иса Байзаков Куралай сулу перевод

Публикуется с  согласия наследников поэта.



               
               Куралай сулу
               

            
             I

Во глубь веков уходит песня,
Пытаясь тайну разгадать,
Тех, кто смиренно канул в бездну,
Чтоб жизни тягот избежать.

Ни стар, ни млад, не разбирая,
Во сети лжи злой рок кидал.
В потребе алчной, не скрывая,
Неумолимый свой оскал.

Кого-то силы вдруг лишая,
Надежду в сердце погасил.
Кому-то душу разъедая,
Их кровью жажду утолил.

Надежды злобною рукою
В тщету и пепел превратил.
И с головой кровавой тьмою
Без сожаления накрыл.

Вас много, пленники печали.
Всех, вспоминая, я скорблю.
И сердце жгучими слезами
Сквозь боль души не утолю.

               


           II

То было время Есим хана*,
Врагом, теснимая кругом,
Земля казахов пребывала
В лишеньях, бедствии глухом.

В долине тучной Шу* реки
В те годы предки кочевали.
Южней притока Камсакты
Вовеки тесноты не знали.

Кыпшак ойбас* был бий* Монтай,
У жуза* среднего в почете.
И ни бедняк, ни знатный бай*
К Монтаю не имел упрека.

Был он народом уважаем
И истину лишь утверждал.
На правду бия, полагаясь,
Жил в том краю и стар, и мал.

Решение твердо изрекая,
Умел он тяжбу погасить.
И жалости к врагам не зная,
Мог вкус победы ощутить.

Кыпшакам лучшая награда,
Не знает равных мудрый бий.
Бездетен он – на сердце рана,
С ним вместе весь народ скорбит.

Монтаю семьдесят четыре,
Не дернет сын отцу подол.
И байбише* в тоске-кручине
С судьбою не продолжит спор.

Вот счастье постучалось в двери,
Токал* вдруг сына родила.
Те годы быстро пролетели,
Была жизнь радости полна.

Каиргельды, как жеребенок,
На тое, средь гостей. Похоже,
Пал сглаза жертвою ребенок
Невинный, в сердце горе множа.

Казалось, замолчал навеки,
Монтай, народом окружен.
Лишил наследника в расцвете
Творец.  Би скорбью сокрушен.

Есть ли слова умерить горе?
Жестокий, проклиная рок,
Увял Монтай, печаль во взоре.
Слова пусты, какой в них прок?

               
              III

Высокий, статный, молчаливый,
В великом горе би сидит.
Взгляд пристальный, красноречивый
О многом людям говорит.

Не усмирить печаль немую,
Сдавила бременем она.
Всем сердцем смерть, кляня глухую,
Вот что народу би сказал:

- Не стоит сетовать на бога,
Что жизнь в расцвете оборвал.
Надежной станет ли опорой
Один батыр, как ни удал?

Мир и согласие народу
В миг тяжкий силы придадут.
Родятся сыновья! В свободу
И в счастье веру в нас вдохнут!

Послушайте седого старца,
Утешат, может быть, слова.
Чтоб жизнь не утекла бездарно,
Чтоб горькой не была молва.

Когда один в степи, без стада,
Кулана тяжкий ждет удел.
Не ведал кто отваги смлада,
Тот в битве вряд ли будет смел.

Коль бий потонет в личном горе,
Забыв о жребии своем,
Как истину в житейском море
Найдет, полня сердца огнем?

Всех молодых я сыновьями
В сей трудный называю миг.
Так знайте ж, этими словами
Утешусь, хоть душа болит.

Не истечет ручьем напрасным
В служении вам моя стезя.
Народу быть единогласным!
Иначе мыслить мне нельзя.

Всем места в этом сердце хватит.
Не в том ли счастье для меня,
Коль сыновей рождением платит,
Взамен ушедшим, нам земля?

Судьбой самой дано, похоже,
Народу сердце посвятить.
Отдавшись скорби, с ним негоже
Порвать связующую нить.

Есть дума тяжкая на сердце.
Мне б знать, бывало ли когда,
Кому-то чтоб судьба на свете
Всего отмерила сполна?

Немало в этой жизни видел,
Такого счастья не встречал.
Нет человека в нашем мире,
Невзгод и бед чтоб избежал.

Мне бы увидеть беззаботность
На чьем-нибудь челе беспечном,
Не осязая безысходность,
Народ, чтоб жил под небом вечным.

Душа б от радости запела,
Отринув горькую печаль,
И сердце б едко не болело,
Как жаль, что это лишь мечта.

Вздохнул, подавленный печалью,
Тяжелой думой удручен.
Как кто-то из толпы: «Вначале,
Сказать позвольте вот о чем:

Склоняю голову пред вами,
О, бий, чьи помыслы чисты!
День этот скорбный, разделяя,
Отчаянию предались мы.

Сумею радость вам доставить,
Возможно, я на этот раз.
Есть человек, что родом правит,
Кого от бед Всевышний спас.

Живет под счастья он звездою,
Кому обильная судьба
Своею щедрою рукою
Всего отмерила сполна.

Он, как и вы, вдоль Шу реки
Кочует мирно, без забот.
Его владения широки,
Келденом бая все зовут.

Есть восемнадцать сыновей,
Народу верная опора.
И снега борода белей,
Хоть он не знал печалей сроду.

Воспрял от этих слов Монтай.
Взглянул, не веря, на джигита.
Народ воскликнул:
                - Что за бай?
 - Ужели так? - дивится свита.

Вдруг, укрепив решенье бия:
- Коня! Немедленно в дорогу!
Келдена бая посетим мы,
К счастливому взойдем порогу!

           IV

Вливается поток живой
Во многоводье Шу реки.
Извилистый Кок Мурын Той*,
Притока воды глубоки.

Луч солнца с волнами играет
И ветерок в траве шалит.
Здесь Келден бая обитает
Аул, покой кругом царит.

У берегов растет стеною
Камыш, не ведая преград.
Вот так же косы юной девы,
Струятся, словно водопад.

Трава, сминаясь, поглощает
Звук многочисленных копыт.
И чайки над водой летают,
Луч солнца по волне бежит.

И чибис в небесах играет,
В лазури ясной кувыркаясь.
Там гогот слышится гусей
И клич надменных лебедей.

Посмотрит путник, замирая –
Мираж, мечта! Душа поет!
И в сердце благодать земная
Покоем мирным снизойдет.

Окинув взором ту долину,
Увидит тучные стада.
Уловит блеяние в низине
Он тонким слухом без труда.

Табун выходит из воды,
Прибрежный ил густой меся.
Под крик «ки-ку!»* свистят кнуты,
К предгорьям, уводя косяк.

Просторы бороздят степные
Здесь кони пегие, гнедые.
Кобылы ласково глядят
На игры малых жеребят.

Раскинулся вдали привольно
Аул большой, где жизнь кипит.
Там дети носятся, довольны,
Ягнята блеют, шум стоит.

Бурлят котлы над очагами,
Закатом алым мир полним.
Тот гомон пестрый вырастает
В могучей жизни вольный гимн!

На берегу густой стеною
Камыш у стойбища звенит.
И юрта белая покоем
С дороги путника манит.

А туырлык* белее снега.
Узором красным плетена,
Келден батыра юрта это,
Кругом разлилась тишина.

Четыре резвых иноходца,
Касаясь гривами, стоят,
И оттого, что слепень вьется,
Хвостами дружно машут в ряд.

Колодку под сукном когтя,
И хищным клювом поводя,
Там беркут двигает крылом,
Глаза закрыты клобуком.

В Келдена юрте раздается
Веселый гомон, смех гостей.
И звук домбры вдруг донесется,
И шум восторженных речей.

От яств ломятся дастарханы.
Кругом все говорят о том,
Что сына младшего Байжана
Войдет невеста в отчий дом.

Прислушиваясь к голосам,
Келден седобородый сам,
Стоит, груз палкой подперев,
Восьми с лишком десятков лет.

У старца влажные глаза,
Течет невольная слеза,
И полы шубы меховой
Траву сминают под собой.

Перед закатом замирает
Природа, меркнет все вокруг.
День час последний доживает,
И мир накроет мглою вдруг.

Сияло солнце и сверкало,
Лучами все озолотив.
Теперь, набросить покрывало,
Пора ночная вновь спешит.

В лучах багрового заката
Два всадника вздымают пыль
Вдали, земля, где неохватна,
Под ветром гнется, где ковыль.

Бай посмотрел из-под руки,
Туда, где едут седоки.
Спешат, как видно, отдохнуть,
В аул Келдена держат путь.

С коней сошли, подъехав ближе.
Слуге поводья передали.
На бая, бросив взгляд учтивый,
С поклоном перед ним предстали.

- Черты мне ваши незнакомы,
Кем будешь гость мой дорогой? -
Спросил Келден у пожилого
Со старческою сипотцой.

-Сказали верно, аксакал, 
В местах я ваших не бывал.
Кыпшаки мы, а я - Монтай,
А вы, как видно, Келден бай?

Приехал к вам я издалёка,
Доселе видеть вас мечтал.
Почтенье к вам мое глубоко,
Не верю я, что миг настал.

- В душе моей царит разброд.
Монтая хвалит весь народ!
Я также встретиться мечтал,-
Вдруг старца голос задрожал.

- Ужель ты праведный Монтай?
Обнимемся, мой дорогой, -
Вдруг взволновался Келден бай,
Всплеснув в волнении рукой.

За плечи гостя обнимая,
Сказал ему он, улыбаясь:
- Свела с тобою нас судьба,
Как видно, к нам она добра!

На тор* Монтая приглашает,
Перины в юрте расстилают,
Поправив белый кимешек*,
Навстречу вышла байбише*.

Кошма лежит белее снега,
Перины из сайгачьих шкур,
Подушки, чтоб текла беседа,
Прилечь и отдохнуть зовут.

Летит за разговором время,
Неспешно гости речь ведут.
Дневных сует, откинув бремя,
Вершины гор вдали уснут.

Покоя степь полна, дремоты,
И звуки все вокруг замрут.
На утро, отложив заботы,
Аул готовится ко сну…


             V

Спросил среди беседы мирной,
Улучив миг, Келдена бий:
- Нет счастья в этом мире, видно.
Но вы-то баловень судьбы?

К вам расточительна без меры,
Как говорят, была судьба.
Богатству, слышал, нет предела,
Детей отмерила сполна?

Между седых бровей Келдена
Грусть, тенью серой пролегла.
Глаза как будто потускнели,
Дождавшись слова, бай сказал:

- Счастливым каждый быть желает,
Нет человека без мечты.
Судьба вот только подсылает
Нам боль на жизненном пути.

- Как странно слышать ваши речи,
Бог благ для вас не пожалел.
Все говорят, что вы беспечны,
Имеет бай, все, что хотел?

Когда услышал я об этом,
Словами был так поражен,
Пример ваш послан был мне Небом,
Путь к вам был тут же предрешен.

Что за печаль гнетет такая,
Ведь счастье окружает вас?
Сомнений боль в глазах живая,
Пусть разъяснит их ваш рассказ.

- Никто не ведает об этом,
Я с вами скорбью поделюсь.
Случилось это дивным летом,
Уж много лет с бедой мирюсь.

Ни бог, ни человек не смогут,
Ту боль на сердце заглушить.
Пришел к печальному итогу,
Потери страшной не забыть.

Стук сердца юного прервался,
И был я в этом виноват.
Рыдал и горевал, терзался,
К несчастью, нет пути назад.

Себя проклятьем осыпая,
В объятьях горести живу.
Нет для меня на свете рая,
Я смерть уж, сколько лет зову.

Создатель, видно, не желает
Мольбу услышать, смерти нет.
С лихвой меня вознаграждая,
Отнял ту, кто нужнее всех.

Ах, знал бы кто, как сожалею,
Горюю, сердцем леденею!
Ты гость, Монтай, мой дорогой,
Своей тоской делюсь с тобой.

Седую бороду погладил,
Качая тихо головой.
С собой, вздохнув печально, сладил,
О том, заговорив впервой.

- Погас огонь в груди священный,
Отжила век, видать, душа.
Дни юности моей блаженной,
Не суждено вас удержать!

Мы счастливы в начале жизни,
Не знает молодость преград.
Знак верный, когда сердце стиснет,
Что жизни близится закат.

Народ наш слыл отважным, смелым,
Никто не мог нас покорить,
А братья старшие умели
Врага лихого усмирить.

Нас было четверо: три брата
И старшая моя сестра.
Отец, к несчастью, без возврата
Ушел от нас на Небеса.

Мне было в пору ту тринадцать,
Я младший самый, знать пора
С беспечной юностью расстаться,
Распорядилась так судьба.

Народ готовился к зимовью,
Там, где подножье Каратау*.
Туман стелился по низовью,
Трава скудела на джайлау*.

Последние дни были лета,
Об этом помню, как сейчас.
Все в ожидании набега
По коням сели в тот же час.

И стар, и млад коней седлают,
Опасности, заслышав глас.
Стада подальше отгоняют
От рыщущих джунгарских глаз.

Остались старики и дети.
Пытаясь, страхи одолеть,
Дозором обошли при свете,
Как только стало вечереть.

Была полна очарования
Ночь, тишина царит кругом.
И нет беды предзнаменованья,
Аткаминеры* все верхом.

В мужских походных одеяниях
Седлают женщины коней.
В степи все звуки замечая,
Не слышно ль вражьих лихачей?

Безмолвье ночи нарушая,
Польется песня среди гор.
Столь беспечальная, живая,
В ней пылкой юности задор.

У кромки гор рассвет забрезжил,
Проснулась птица среди скал.
Посеребрив ковыль безбрежный,
Луч солнца первый побежал.

На небе жаворонок звонкий,
Купаясь, новый день встречал.
И солнцу ясному вдогонку
В лазури неба подпевал.

Откинув ночи покрывало,
Объятия солнцу, распахнув,
Все запылало, заплескало.
Настало утро, сон встряхнув.

В дрожащем воздухе вершины,
Луч заглянул в пещеры свод.
Туман рассеивая, хлынут
На небо облака вразброд.

От суеты дневной укрылся
В убежище своем олень.
И воздух ласковый струился,
Взошел над миром новый день.

Опасность ночи миновала,
Пора настала отдохнуть.
Тревог ночь стоила немалых,
Все разошлись, чтобы вздремнуть.

Лишь старики, сев на верблюдов,
Вдаль отгоняют табуны,
К подножию гор, каким-то чудом,
Не нарушая тишины.

В густой листве щебечут птицы,
Траву колышет ветерок.
Средь нас, как видно, нет провидцев,
Тревожный крик сердца обжёг.
 
Казалось нам, мир будет вечным,
Тревоги отзвук так далек.
Как от смертельного увечья,
Раздался вопль: «Враг идет!»

И был он будто глас небесный,
Мир раскололся пополам.
Коснулось эхо скал отвесных,
Звук, словно гром, прогрохотал.

Люд босиком, полураздетый,
В безумном страхе побежал.
Детей в охапку, в свалке этой,
Кто палку, кто костыль сжимал.

Споткнувшись, падают на землю,
И просят помощи, зовут.
Другие, крикам их не внемля,
На нарах* и быках бегут.

Скача неловко, с боку на бок,
Им даже пеших не догнать.
На беглецах сапог нет, шапок,
Им от врага не убежать.

Бежал и я, босые ноги,
Роса под утро холодит.
Подростком был я быстроногим,
Всех, обогнав, коней настиг.

Успел вмиг серую кобылу
Схватить, стремительна была.
И в битвах верно нам служила,
Не одному мне жизнь спасла.

Глазами бешено вращая,
Свирепый враг вдогонку мчит.
Кобыла бег свой ускоряет,
Слепая ярость грудь теснит.

След, путая в траве, петляя,
Вернулся тайно я в аул.
Кобылу второпях седлая,
В родную юрту заглянул.

«Догнать врага, и непременно!» -
От тяжкой горечи вздохнул.
И так вскипела ярость пеной,
Что саблей воздух рубанул.

Тут мама с бабушкой взмолились:
«Не уходи от нас, сынок!»
За стремена вдвоем схватились:
«Не знаешь ты, как враг жесток!».

«Следы приметить лишь хочу», -
Сказав, подумал, - «обману», -
В глаза, стараясь не глядеть,
Вослед я бросился врагу.

Трещотку к поясу приделал,
Копье под мышками зажал.
У братьев, что сумел разведать,
Лук, айбалту* и стрелы взял.

Ввысь клубы пыли поднимая,
Кобыла ветер обгоняет.
Аул остался позади,
И гулко ухает в груди.

Вокруг лучами озаряя,
Восходит солнце. Нерушимы,
Недвижно вслед глядят сияя,
Родного Каратау вершины.

Несусь стрелой, в седло вжимаясь,
Кровь в жилах, кажется, кипит.
И лишь копыт коня пугаясь,
Вдруг птица с шорохом взлетит.

Кобылы бег быстрее ветра,
Во весь опор летим на холм
В лучах тревожного рассвета,
Пот вытираю рукавом.

В пыли по пояс утопая,
Несется тысячный отряд.
Чужих коней вдаль угоняют
Джунгары, не боясь засад.

Табун, украденный догнал.
На многотысячное ржание
В ответ и мой скакун заржал,
Узнав своих без колебания.

Вперед пустился, что есть сил,
Покрепче ухватил трещотку.
С задумкой к делу приступил,
Решил, что не заметят с лёту.

Под клич «ки-ку!» рванул скорей
Перехватить своих коней.
Под звук трещотки, чтоб дерзнуть,
Табун в родную степь вернуть.

Джунгары тщетно машут плеткой,
Потоку вперерез летят.
Спешат дорогою короткой,
Вернуть назад коней хотят.

Я оказался в конской гуще,
Где пыль взлетает до небес.
Кругом враги и лица злющи,
Ужели близок мой конец?

Лавиной ринулись джунгары,
Решили окружить, поймать.
Среди сумятицы, бедлама
С собою в плен хотят забрать.

Коль помните вы, подо мною
Летит лихая кобылица.
Навстречу враг валит гурьбою,
Ко мне им вряд ли подступиться.

Шум, грохот, дробь копыт смешались,
Средь пыли тысячное ржание.
И кони, словно взбунтовались,
Что делать мне теперь, не знаю.

Запуталось все в дикой свалке,
В горячке спешной мнится мне,
Со мной играют в догонялки
Враги, в безумной беготне.

Гоним, как мелкая рыбешка,
Зубастой, злобной стаей щук,
Не мог я допустить оплошку,
Злорадствуя, теснят вокруг.

Сумел джунгаров я немало
В той битве жаркой уложить.
И не приметил, жаль, в угаре,
Успел кольцом враг окружить.

Зазор в цепи, вдруг обнаружив,
Стрелой оттуда мчался прочь.
Должна, должна кобыла сдюжить,
Должна ретивая помочь.

Я ускакал, как можно дальше,
Чтоб дух перевести немного.
Подумать мог бы разве раньше,
Отдать врагу свою свободу?

Вдруг, черного, как смоль, увидел
Зловещего вдали джунгара.
Меня уже он ненавидел
Средь чада этого, кошмара.

На вороном коне несется,
Глаза горят, как два огня.
Тетиву натянув, смеется,
С прищуром метится в меня.

Вдруг, словно, ноги подкосило,
Внезапно сердце задрожало.
И тело, слабость ощутило,
Как лист сухой, затрепетало.

Надежды юности все мигом
Погасли в моем сердце вдруг.
Я маму с бабушкой со всхлипом
В мгновенье ока вспомнил тут.

Как плакали вослед надрывно
Вдвоем они, со мной прощаясь…
Надежда вспыхнула призывно,
Нежданно, мысли проясняя.

Огнем решимость полыхнула,
Рванулся в бок, жаль, не успел.
Кобыла навзничь кувыркнулась,
Вонзились в гриву тучи стрел.

Вслед за конем, летя на землю,
В тот горький миг подумал я:
«Еще немного, коль промедлю,
Случится, видно, смерть моя».

Вскочив на ноги, огляделся,
И спешно в лук стрелу вложил.
Немало, видно, натерпелся,
Про страх и вовсе позабыл.

Упал джунгар, за ним другой,
Еще, еще за ними следом.
Но, много их. Идут толпой
Они пленить, им страх неведом.

Стрела и лук тугой в руках
Сумеют вряд ли мне помочь.
Усмешку вижу в их глазах.
Как боль и ужас превозмочь?

Меня связали, словно тюк,
Броском приладили к седлу.
Нет, не простят моих заслуг,
Но слез пред ними не пролью!

Одиннадцать мы провели
В пути рискованных ночей.
Во вражий стан нас привезли,
Вокруг мир ночи стал черней.

Добычи щедрой половину
Сейхуну хану поднесли.
Трофей как лучший господину,
Меня к престолу сволокли.


          VI

С неволей выпало смириться,
Издевки все их пережить.
Кто б знал, пришлось, как мне томиться?
Никак с другими не сравнить.

Да, тяжко было. Как заходит
Вдруг о казахах разговор,
Заметил, глаз с меня не сводят
И тут же леденеет взор.

Как пленника одели спешно
В кургузый, узенький тулуп.
И хлеб, бросая в ноги пресный,
Недобро улыбаясь, пнут.

Тянулись дни, как в клетке тесной,
Как там родные - неизвестно.
«Батыр, казах!» - твердят, куражась,
И, веселясь, обмажут сажей.

В тяжелый вьюк, связав, добро,
Меня, как скарб, они кидали.
И, ведало о том нутро,
Себя совсем не утруждали.

Как мог, я клял свою судьбу,
Просил о смерти, смерти нет.
Не слышал, видно, бог мольбу.
Провел в плену пять долгих лет.

В те времена Тарбагатай 
Была еще земля джунгаров.
Тянь-Шань и Аркалык, тот край
Для них кочевьем был недаром.

К горы подножию Манырак,
Туда, где озеро Зайсан,
За перевал враг кое-как
К местам зимовья прибывал.

Там в чащах диких, непролазных
Нет зверя, птицы не летают.
Средь троп нехоженых, опасных
Ветра лишь вольные гуляют.

Белеют горы в сизой дымке,
Горды величием своим.
Со сводом голубым в обнимку
И неба край неразличим!

О, беспредельные просторы,
Свидетели великих битв!
Кровавых, вековых раздоров,
И слезных шепота молитв.

Батыры здесь являлись миру,
Властителей державный глас
Звучал в тревожную годину,
Акыны* воспевали вас!

Красавицы надменным взором
Смущали юношей не раз.
И не один народ в просторах
Стада бесчисленные пас.

В алмазных переливах света,
Звучали трели соловья,
И жаворонков на рассвете
Струились песни по полям.

И глядя на долины, реки,
Давно обжитые врагом,
Не знал, увижу ли вовеки
Я край родной и отчий дом.


           VII

Сейхун правителем джунгаров
Был в те глухие времена.
Богатым, сильным был и ярым,
Его несметны племена.

Одних нукеров* десять тысяч,
Покой, что зорко стерегли.
Мощь грозную врагов превысив,
До неба хана вознесли.

Сейхун надменен был и строг,
Хан сроду жалости не ведал.
Не смел, никто встать поперек,
Когда он совершал набеги.

Шли во главе его туменов*
Заносчиво и гордо беки*.
Тех не бывало в мире бренном,
Кто не страшился их набегов.

Столь же спесивы и надменны
И сыновья у Сейхун хана.
Власть и богатство, несомненно,
Они познали слишком рано.

Одна была у хана дочь,
При ней бледнели день и ночь.
Лишь солнца лучик к Куралай
Смел прикоснуться невзначай.

Красу, невиданную, прежде
Творец, видать, благословил.
Глядят джигиты вслед в надежде,
За доброту народ любил.

В увенчанной султаном* шапке,
А губы – поцелуй зари!
И полон взор ее загадки,
И пряди до колен косы.

Был лоб ее высок и светел,
Казалось мне, не знал забот.
И улыбалась так приветно,
В ней тайны скрытой был налёт.

А брови, звонких две стрелы,
Глядит она, как верблюжонок.
Чтоб описать, слов не найти,
Стан хрупок был ее и тонок!

Глаза бездонные сияют,
Как звезды на небе в ночи.
Другим неведомое знают,
И что-то сердце ей тягчит.

Признаюсь, честно, был бы рад
Не вспоминать былые дни.
Но горькой памятью распят,
И перед прошлым я должник.
 
Мне кажется, глаза её
Глядят мне в душу до сих пор.
И слез я вижу ручеёк,
Задумчивый, с укором взор.

До самой смерти не забыть
Мне дивный образ, как видение.
Ничто не сможет заменить
Той красоты благословение!

Случился праздник у Сейхуна,
Собрал народ он накануне.
Решил нам волю подарить,
Указ велел свой объявить.

Увидел радость я хмельную
В понурых пленников глазах.
Настал черед мой, я волнуюсь,
Ведь я единственный казах.

Решил Сейхун, нельзя меня
Им будет просто отпустить.
Я должен, их благодаря,
Месть в сердце прежде погасить.

Под руки к хану подвели,
Уста чтоб клятву принесли:
«Не будешь видеть в нас врага,
Дай слово, выпустим тебя».

Врагу не мог я клятву дать,
Свободу мне хотят продать.
Знал, ждут они смиренных слов,
И оттого вскипела кровь!

- Ты позабыл, как видно, хан,
Что пред тобой стоит казах?
Какой я низости внимал?
Что слышу я в твоих словах?

Перед тобой не преклоню
Колен. Бесчестью и позору, 
Скорее смерть я предпочту,
Чем жалкую иметь свободу.

Век не бывать родства с тобой,
Мне в ваших жилах кровь чужда.
Приду вновь на тебя войной,
Когда освободишь меня!

Любовь с рождения самого
К земле родной Келден питал.
И не понять вам одного,
За милость я не предавал!

Решили, что я пленник вздорный,
Простить, конечно, не могли.
Ярясь, куда-то в закут темный,
Скрутив мне руки, отвели.

В коморке было сыро, тесно,
Отныне воли не видать.
Судьба моя теперь безвестна,
Мне мысли, словно яд, глотать.

От устали сморил вдруг сон.
Виденьем странным поражен.
Кто рук коснулся в тесноте?
Непросто видеть в темноте.

Ужель я вижу Куралай?
Сказал себе: «Хвалу воздай
Творцу! Не знала про меня.
Как странно, что сама пришла».

Стою в смятении, чуть дыша,
Желает что-то мне сказать.
Взгляд от меня вдруг отвела.
Решиться трудно ей, видать.

Спросил я, глядя ей в глаза:
- Что за беда вас привела?
В испуге слезы льют ручьем:
- Нелегким к вам пришла путем.

Вы, знать хотела б, тот казах,
Что хану дерзкий дал ответ?
Я вижу, вам неведом страх,
Хоть навлекли немало бед.

Ласкали слух мне те слова,
И сердце билось лишь едва.
Не знала, наяву ль, во сне?
Вдруг радость вспыхнула в душе.

Джунгары братья все мои,
И правды той не утаить.
Сейхуну лишь одну меня
В плену казашка родила.

Пятнадцать отроду ей было,
Когда к врагу попала в плен.
Я только ею дорожила.
Твой образ, мама, незабвен!

Была божественно прекрасна,
Отца тем, видимо, смутила.
Все слезы пролила напрасно,
И деться некуда ей было.

Дни потянулись чередою
В безвыходной, немой тоске.
Пришлось смириться ей с судьбою,
Подобна стала сироте.

Была для мамы на чужбине,
Как лучик солнца в зыбком сне.
Мы тайны на двоих делили,
Пред смертью рассказала мне:

- Знай, доченька, мать против воли,
Связав арканом, привезли.
Мне не забыть, живу доколе,
Что родина моя вдали.

И если вдруг, когда случится,
Тебе на милой быть земле,
Скажи, любила, и гордиться
Не уставала вдалеке. -

Вас довелось узнать вчера,
Как осенило вдруг меня:
Ужель моей несчастной мамы
Вы есть та самая родня?
 
Я не желаю впредь Сейхуна,
Не то чтоб видеть, даже знать.
Хочу, батыр, я ночью лунной,
К свободе путь вам указать.

Жива ль, не знаю, буду завтра,
Случиться может, что мертва.
Исполнить без сомнений, страха
Свой долг пред матерью должна.

Сказав мне это, разрыдалась,
Полились слезы, как вода.
Всем сердцем ощутил я жалость,
Злодейка, не щадит судьба.

О, доля женская, горька ты!
Мы плачем, слез не утаить.
Боль, оказалось, я готов был
С ней вместе пополам делить.

  - Скажи мне слово, для тебя
На всякую ступлю стезю.
Мне выпала, видать, судьба,
Тебя в край отчий увезу!

- О, мой батыр, слова твои
Во мне надежды свет зажгли.
Хотя бы краешек земли
Родной увидеть помоги!

Я слышу в сбивчивом порыве,
Бег в жилах яростной крови.
И сердце в бешеном надрыве,
Беснуясь, рвется из груди!

Друг другу сжали крепко руки,
Стоим вдвоем, чуть не дыша.
И сердце бьется как-то глухо,
«Как, Куралай, ты хороша»!


           VIII

Настала ночь, темно кругом.
Ждем, наконец, как все уснут.
Нам было не уйти пешком,
Таил угрозу каждый звук.

Вот Жайшагыр и Торгайкок,
Два самых лучших скакуна.
Последний ночи час истёк,
Во тьме она их привела.

Покинув тягостный порог,
В безвестный тронулись мы путь.
Свободы сладостной глоток,
Всей грудью дай тебя вдохнуть!

В степи предутренней затишье,
Да раздается стук копыт.
Лежит лишь камень неподвижно,
Путь проторенный сторожит.

Куда ни глянь, безлюдны дали,
Нет прятаться уже нужды.
Порывы ветра подвывают.
Он заметает нам следы.

Там, где пролег наш путь окольный,
Лишь свет сияющей луны.
Быстрей стрелы несутся кони,
Свободой мы опьянены!

Тревога смутная с надеждой
Рвут сердце нам напополам.
Простор раскинулся безбрежный.
Несемся по холмам, полям.

Так мчимся, трудно, что дышать,
Что сердцу тесно вдруг в груди.
Ах, наперед нам, если б знать,
Что ждет двоих нас впереди?

Забрезжит солнце на рассвете,
Ночную дрему разгоняя.
Хмельным дыханьем жизни степи
Полны, день новый возвещая.

Птиц щебет и ручьев журчание,
Их звук, ликующий кругом.
Лучей живительных сияние,
Зари румяной колдовство!

Нам колыбелью Небо стало,
Земли распахнуты объятия!
От счастья сердце ликовало…
Навек бы в том раю остаться!

Как птица, Жайшагыр несется,
А следом мчится Торгайкок.
От счастья сердце вдруг сожмется,
Блестит на солнце платья шелк.

Из-под ресниц, покрытых пылью,
Сияют весело глаза.
Сложила, будто птица, крылья,
Бессильно обняла коня.

Любимой усталь примечая,
Гоню из сил всех скакуна.
И вижу я, покой теряя,
Исчез румянец без следа.

С коня слетают хлопья пены.
Она внезапно, побледнела.
Узрела за холмов грядою
За нами Куралай погоню.

Вдали несутся, словно вихрь,
Сто всадников в клубах пыли.
Мчит хана сын Дауыл батыр
С кипящей яростью в груди!

Беглянку, знать, он первым делом
Решил поймать и наказать.
В лице я вижу озверелом,
Пощады будет не видать!

На острие смерть грозной пики,
А вслед за ней джунгаров рать.
Глаза свирепы черноликих,
Придется с ними в бой вступать.

Их замысел я понял сразу,
Мне спрятать надо Куралай.
Не будет ей иначе спасу,
Не должен враг ее поймать.

От топота копыт земля
Дрожит, камчой коня хлестнул.
Средь скал таиться ей веля,
Навстречу гибели рванул.

Наследник хана Дауыл батыр
Зубами яростно скрипит.
А взор его надменен, стыл,
Он смертью беглецам грозит.

Усталость рук и дрожь, заметив,
Он в сердце метился моё.
Я в полушаге лишь от смерти,
Сжал мертвой хваткою копьё.

Он взмахом разрубил секирой
Оружие в моих руках.
Стою я, словно, голый, сирый.
Сломалось древко в пух и в прах.

От смерти если не уйти,
Сберечь я должен Куралай.
Подальше, в степь их увести,
Чтоб не узрели невзначай.

Лишь на мгновение растерявшись,
Схватился тотчас же за стрелы.
С конем как будто бы обнявшись,
Пал гордый хана вдруг наследник.

И снова прежнего увидел
Зловещего вдали джунгара.
Силен, как лев был черноликий,
Не дал упасть он сыну хана.

На всем скаку, себя не помня,
Одну стрелу слал за другою.
Вдруг на меня взгляд, бросив злобный,
И он пал следом, сбит стрелою.

Со скакуна тяжелой грудой
Сполз воевода вдруг ничком.
Дауыл батыр широкогрудый
Вослед за ним упал тюком.

Увидев, как нашли погибель
И хана сын, и знатный бек,
Вспять повернул в испуге диком,
Отряд джунгар, лишь пыль вослед.

Врага я бил свирепо, лихо.
Кровь там лилась сплошной рекой.
Вдруг жажда мести поутихла
И в сердце наступил покой.

В бою том отнял много жизней.
Как род людской, рок, губишь ты!
Прельщаясь ложною надеждой,
Мы верим в счастье впереди.

Как дышится тобой, свобода!
За вдох я все отдать готов.
Казалось мне, погибли орды,
Сразил лишь сорок я голов.
 
Когда ты счастье защищаешь,
Сжимает сердце гнев в тиски.
О лютой смерти забываешь,
Своим надеждам вопреки.

Очнувшись, вижу, враг несется.
Вспять повернув, он не вернется.
Лишь стоны павших в том бою,
Слепую тешат злость мою.

Трепещет в страхе Куралай,
Конь щиплет рядом с ней траву.
«О, Небо! Мне увидеть дай
Живым батыра наяву»!

Слеза ручьем, в груди тоска,
Ждет окончания сражения:
«Надежда до чего ж хрупка!
Как избежать, Творец, мучения?

Погибнет если вдруг Келден,
Меня вернут в стан Сейхун хана.
Тогда рабыней жить… зачем?
Хлебнуть, чтоб горькой доли мамы?

Ужель исполнить не смогла
Предсмертный я ее завет?
Не мил мне без Келдена свет», -
Бездушный камень обняла.

На лике хмуром ни кровинки.
Стекают вниз струей слезинки.
Решительно взяла кинжал:
«Не дамся в руки я джунгар»!

Повисла жизнь на волоске,
Дивится дела простоте:
«А вдруг он жив, а я умру?
Нет, с легкой смертью подожду».

Дрожа, на скалы поднялась.
Внизу ликуют и кружат
Келден и Жайшагыр одни,
Врага вдали видны следы.

Ретиво сердце бьет в груди,
Теперь страх, слезы позади.
Стрелою мне навстречу мчится,
Сквозь слезы взор ее лучится!

В объятиях Куралай моей
Разлуки страх и облегченье.
Нет для меня ее нужней,
В ней лишь одной мое спасенье.

            IX

Который день мы уж в пути,
Изменчив нрав Бетпакдалы*!
Ночь холодна, а днем горит,
Нам дела нет, душа звенит!

К полудню все вокруг замрет,
Стеной густой камыш встает.
И волны Шу реки блестят,
Нас передышкою манят.

Пора настала отдохнуть,
Пути, чтоб тяготы стряхнуть.
Коней на волю отпустить,
В воде прохладной усталь смыть.

Но вдруг возьми она, взмолись:
- Батыр, мне страшно, воротись!
С коня, прошу я, не сходи,
Пути немного впереди.

Ослушался, ее жалея,
Боязни не придал значения.
И нет вины той тяжелее,
Вовек не будет мне прощения.

Коней пастись мы отпустили,
Решили голод утолить.
Избороздив пути степные,
Тревоги сердца охладить.

От зноя голова кружится,
К воде подходим освежиться.
Глаза стыдливо опустив:
-Оставь меня,- вдруг говорит.

Тех слов ослушаться не мог,
Рабом ее я быть готов!
«Уйди»,- сказала, я ушел,
С трудом себя переборов.

Камыш волнуется, шуршит,
А у корней вода журчит.
И отражаются в волнах
Грядою плотной облака.

Вдруг смолкла у воды куга*.
Идет, раздевшись донага,
Мой тонкий, нежный стебелек,
И луч ласкает кожи шелк.

Своей же красоте дивясь,
Укрывшись прядями, стоит.
У девственных грудей струясь,
Их жар лишь ветер остудит.

Себя руками обняла,
И в воду, наконец, вошла.
Как лебедь, вскинув два крыла,
С волной играясь, поплыла.

Смех, солнца блики на воде,
С тревогой жду невдалеке.
Раздался шорох невзначай
И вздрогнула вдруг Куралай.

Кругом пройдя, вернулся я,
В траве лишь платья кисея.
Подумал: «Где ж она?» В тот миг,
Пронзительный услышал крик.

Как холодом вдруг окатило.
На зов в испуге я спешу.
И руки, сами, торопливо
Вставляют с дрожью в лук стрелу.

«О, Небо, защити ее!
Не знал я радости с рождения.
Мне, неужели впредь дано
Жить в горести и в опустении»?

Дыханье затаив, бегу
И плач бессильный узнаю.
Как коршун жертву настигая,
Тигр* плоть ее, ярясь, терзает.

Рванув стремительно к воде,
Стрелу я в хищника метнул.
Зверь замер вмиг и, ослабев,
Бессильно лапами всплеснул.

- О, свет очей и жизнь моя!
Прости, что не сберег тебя!
Как смерти мне тебя отдать?
Как одному жизнь коротать?

Сидел я долго с ней, качаясь,
В объятьях милую сжимая.
Печалью сердце иссушил,
Со мной скорбели камыши.

Прислушался б к ее словам,
И жизнь делили б пополам!
Как думу б я не отгонял,
Навеки счастье потерял!

- Жизнь без тебя мне не нужна,
Душа тобою пленена. -
Кинжал взял, скорбью сокрушен,
Когда услышал тихий стон.

Где шелк волос, кровавый след,
В лице прекрасном жизни нет.
Из ран рекою льется кровь,
- Открой глаза, родная, вновь!

В глазах, застывших тает свет,
Я стал в мгновенье стар и сед.
Сквозь стон услышал, как во сне:
- Объятья мать раскрыла мне.

Тебе недолго ждать меня!
В слезах твоих дочь рождена.
Злодея Сейхун хана я,
Отцом считать обречена.
 
О, мама, я к тебе иду,
Прими дочь бедную свою! -
Ко мне, в мольбе взор обратила,
И сквозь туман, благословила.

- Смерть рано забрала меня,
Творца то воля, что ж, пускай. –
Сказала, сердце леденя,
Слабея, тихо Куралай.

Тяжелый путь преодолев,
К родной вернулась я земле.
И лишь об этом до конца
Молила на небе Творца.

Я, просьбу матери сегодня,
Ее последнее желание,
Исполнила, как жаль, что поздно
Далось мне это обещание.

Прощальный мой тебе завет,
Не смей, ты слышишь, сиротеть!
Будь счастлив, отомсти врагам,
Их жизнь пусти по всем ветрам.

Мы были счастливы с тобой,
Об этом знаешь сердцем сам.
За краткий счастья миг душой
Всей благодарна Небесам!

Я никогда, знай, не умру,
И рядом буду век с тобой.
Пусть жизнь твоя, мой милый друг,
Красивой будет и большой!

Расти детей, беды не зная,
Хочу, чтоб много было их.
Я об ином и не мечтаю,
Желаний нет, поверь, других.

Тоскует сердце от бессилья,
Томится жаждою любви.
Слова последние, мой милый,
Навеки в сердце сбереги! -

В груди дыханье реже, реже.
И близкой смерти пелена,
Глаза любимые, вдруг смежив,
Безжалостно заволокла.

И клятву верности, бледнея
Любимой торопился дать.
Пока успела холодея,
Она мне руки вдруг разжать.

Перевернулось словно небо
И понеслось, все вдаль кружась…
Глядел на мир, не видя, слепо,
Как жизни нить оборвалась!

Я плача клялся ей исполнить
Что завещала мне, сполна.
Ее, вовек, что буду помнить,
Любима мной, что лишь она.

Земле и Небу моя клятва
Была слышна. Все жив пока,
Я по сей день, а вот душа
С любимой вместе умерла.

Вот вся история тщеты
Моей прекрасной Куралай.
Собрал я горестной судьбы
Своей печальный урожай.

Так знай мой гость, что нету рая,
Теперь все тайны знаешь ты.
Назвал, меня совсем не зная,
Ты баловнем слепой судьбы.

Знай, дорогой, все эти блага,
Что жизнью щедрою даны,
У смерти роковой в уплату
Когда-то взяты мной взаймы.

Течет рекою беспрерывной
Из старческих очей слеза.
И плач его был неизбывный,
В слезах усы и борода.

Не выдержав печали этой,
Заплакал вместе и Монтай.
Судьба бывает все ж нелепа,
Давая нам об этом знать.

- Я долго, долго обретался
 На этой горестной земле.
Детей родил, с врагом сквитался,
В жестокой победил войне.

Но жил-то жизнью настоящей
На свете я всего три дня.
И мне они, к печали вящей,
Три тысячелетья, не три дня.

И с той поры живу как будто,
Нет, существую я, казнясь!
Остался там, душой, рассудком,
Здесь, с жизнью суетной мирясь.

Словами скорбными рассказу
Келден, корясь, подвел черту.
Скажу, внимать такому сказу
Тем, слушал кто, невмоготу.

Укрыты вечным мраком тайны
Давно ушедшие века.
И не дано нам разгадать их
Из нашего из далека.

                г. Алматы.
                2013 год.               
               
               
 
               
               


                Примечания.


*Есим хан - (годы правления 1598-1628) - один из выдающихся политических деятелей второй половины XVI и первой половины XVII вв. Он смог нейтрализовать внешнюю угрозу и объединить казахские племена в крайне тяжелые годы национальной истории, превратив Казахское ханство в сильное централизованное государство. За проявленное мужество и полководческий талант в народе его прозвали "Есенгей бойлы Ер Есiм" (Мужественный Есим).
*Кыпшак ойбас - кипчаки являются одним из основных племен казахов Среднего жуза. Их уран или родовой девиз: «Ойбас!».
*Бий – центральная фигура степного правосудия. Судья, руководствовавшийся законами степного права – адат.
*Жуз – казахский этнос состоит из трех жузов – Старшего, Среднего и Младшего, каждый жуз состоит из отдельных родов.
*Бай – богач, феодал, глава рода.
*Байбише – самая старшая жена.

*Токал – самая младшая жена.

*Кок Мурын Той – приток реки Шу (Чу).

*Ки-ку – клич, издаваемый воинами и пастухами в подражание крику лебедей. С этим кличем бросались в бой батыры, пастухи разворачивали обратно огромные табуны коней. Отсюда русское – «гик, гиканье».

*Туырлык – кошма, которой крыты стены юрты.
*Тор – каз. т;р, почетное место в глубине юрты, напротив входа.
*Кимешек - старинный головной убор замужней женщины из     белого коленкора, иногда с вышитым узором по овалу лица.
*Каратау – горный хребет на юге Казахстана, северо-западный отрог Тянь-Шаня.
*Джайляу – летние пастбища.
*Нар, инер - гибрид первого поколения одногорбого и двугорбого верблюдов, имеет на спине два невысоких и слитых воедино горба, выносливое и сильное животное соединяет достоинства родителей.
*Аткаминер – досл. те, кто могут сесть на коней, т.е.  в данном случае боеспособная часть населения. Прежде в казахских степях, где на лошадь садились раньше, чем начинали ходить, где конь был не роскошью, а средством передвижения, условием жизни, применительно к знатным людям употреблялось слово “аткаминер”, что в переводе означает “сидящий на коне”.

*Айбалта –   секира, среднеазиатский боевой топор с лезвием, напоминающим полумесяц, и обухом. Имел длинную деревянную рукоятку. Данное оружие, являвшееся по народным представлениям воплощением благополучия и счастья, особо почиталось как у воинов, так и у простых скотоводов и земледельцев. Но, начиная со второй половины XIX в., постепенно ушли в историю такие виды оружия, как лук, пика, копье, меч и секира, в которых отпала необходимость. Казахи стали пользоваться огнестрельным оружием.

*Акын –степной поэт, певец и сказитель.

*Нукер - воин, в мирное время страж, слуга, приближённый.

*Тумен - наиболее крупная организационно - тактическая единица  войска XIII—XV веков, численность которой составляла десять тысяч всадников.

*Бек – степная знать в эпоху феодализма.

*Султан – или укы. Шапку девушки неизменно венчал султан, укы — пушистый пучок перьев филина, который исполнял функцию оберега.
*Бетпакдала - северная Голодная степь - расположена между низовьем реки Сарысу, реки Чу и озером Балхаш. Бетпакдала - суровая равнина. Она огромная, ровная и практически безлюдная. Это своего рода граница, установленная самой природой между Центральным и Южным Казахстаном. Одна из самых больших глинистых пустынь в мире.
*Куга – народное название некоторых водных растений семейства осоковых, озерный камыш.

*Тигр - камыш, обильно росший на южном берегу озера Балхаш, в долине рек Чу и Или, служил отличным прибежищем для птиц и животных. В лесах дельты до середины XX века водился туранский или балхашский тигр, который считается на сегодняшний день вымершим.


Рецензии