Покидая свинарник

   - Покурим?..

   - Покурим?! Сейчас?! Когда мы на 35 минут опаздываем на раут, а ты, голая, валяешься на кровати?

   - Покурим, - и она ловко извлекла из косметички подаренную ей каким-то чертом серебряную трубку для вдыхания кокаина. Действо с трубкой называлось «покурим».

     - Сонечка…

     - Бомонд выпьет перед обедом коктейли, и к нашему приезду станет уморительным.

     И изящным движением она насыпала горку порошка, и поигрывала в предвкушении пальцами на серебряной дудке, подаренной чертом.
 
    «Бесполезно... Бесполезно ее уговаривать. Раньше пяти пополудни на торжественном утреннике мы не появимся».

     Вся она загорелая, упругая и мягкая одновременно, игривая и податливая, роскошная и доступная,  вся она — плоть. И не дура, не дура, не дура. Но больше я ничего не могу сказать, хоть вешайся! У меня к ней похеренное чувство.

     Она вставила трубку в ноздрю, я вышел вон из комнаты.

     Адью, Сонечка!

     Прощай, оружие...

     Если глубоко задуматься,  вернее, впасть в полнейшее бездумное состояние, то руки завязывают и зашнуровывают обертку-одёжку на автопилоте. Я тоже решил покурить. Сигарету. На лестнице. Там на широком сталинском подоконнике стояла почти новенькая, аккуратно вскрытая немецким консервным ножом баночка из-под оливок. Специально для моих бычков. Я сам вскрыл эту банку и сожрал оливки  в прошлую среду. Мы приехали домой, светало, Софья отправилась поплескаться в душе, а я съел оливки и вынес банку на общественный подоконник. А предыдущую из-под квашеных лобстеров  я отправил в мусоропровод. С грохотом на какой только был способен. «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте дерьмосточных  труб»?

     Я взгромоздил ягодицы на подоконник - жестко, ступни болтаются, в спину дует, спрыгнул, положил туловище на мрамор, уставился в окно.  Тонкие березы бросали тонкие тени на мартовский снег. Куда-то сгинула вся мелюзга с детской площадки, и кроме теней и вылезающей из песочницы кошки ничто не зацепило моего взгляда.

     Настала пора расставаться с Сонькой. Я бы даже сформулировал так: пора расставания приперла меня к стенке.

     Вряд ли я солгу, если скажу, что предчувствие расставания волнует меня не меньше, чем предчувствие встречи. Появляется этакий кураж, аж, трепет! Какую  симфонию закатит на панихиде моя отставленная возлюбленная? Каким народится первый день моего одиночества? Буду ли я терзаться, или долгожданная свобода взбаламутит в моих душевных отстойниках жажду новых ощущений и открытий?   

     За всю мою короткую жизнь легче всего я расстался с Хрюшкой. Нет, конечно, у нее было человеческое имя и даже, не сомневаюсь, была фамилия. Однако мне показалось нетривиальным, что она не зайчик, не котик, не какая-то другая общеупотребимая дрянь, а просто Хрюшка. Я так ее и звал — Хрюшка. Помню, я собрал ее вещи, некоторые, особенно ветхие и позорные, выкинул, и сообщил, что планирую отремонтировать свою берлогу. Позже, я действительно затеял модернизацию, с преобразованием спальни в кухню и трансформацией ванны в кабинет, которая закончилась потопом и  не хилым ремонтом соседской квартиры. Получилось, я не сильно переврал, выставляя Хрюшку. А она не сильно расстроилась, покидая с мешком принадлежащего ей  шмотья мои апартаменты. Она вообще не расстраивалась. Она была безбашенная. И если кайфующая сейчас Сонечка позволяла себе вольности и все ее вольности были хорошо просчитаны, то Хрюшка жила, как дышала, не задумываясь, не труся, не сожалея. Я ей отчасти завидовал, такой мощной казалась ее жизнеутверждающая энергия. Она была торнадо, авантюристка, исследовательница. Вопрос «почему бы нет?» значил для нее больше, чем вопрос «а что будет?». Целую осень и кусочек зимы нас швыряло из приключения в приключение. Будь на моем месте кто-то менее устойчивый, он бы запросто лишился рассудка, когда бессовестная девица втолкнула бы его в «бэнтли», и  укатила на этом «бэнтли» прямо с территории автосалона. Все произошло спонтанно, без дублей, ровно так, как я люблю, ровно в ту секунду, пока окрыленный моей решимостью приобрести тачку манагер бегал за стаканчиком воды для моей новой спутницы. Мы мчались без номеров, без прав, без правил (хулиганьё отчислили из автошколы), так, словно весь мир принадлежал нам двоим, и не было никого, ни во  времени, ни в пространстве. Потом я безуспешно выдергивал ее из цепких ментовских когтей, и бог знает, чем все могло закончиться, если бы я не вызвал на подмогу Донора.
      
     - Россия, Россия, Россия, - шептал Донор, выгружая из чемоданчика наше освобождение ценой в пять штук баксов, - Россией правит дьявол, но бог в каждом из нас.

     Так я стоял, курил и вспоминал, что было со мной чуть больше года назад. И  мимо по лестнице прошлепала моя соседка сверху: упитанная самовлюбленная девка из пластмассы, вечно мешающая мне сочинительствовать громким примитивным сексом с гориллой или орангутангом или с ними обоими. Прошла, не поздоровалась, зараза. Я проводил ее бесстыжие ляжки, безвкусно стянутые джинсами... Живет же надо мной свинья! Впрочем, я и Хрюшку заприметил на лестнице. Я поднимался на эскалаторе с платформы «Кузнецкий мост», где встречался с Донором, а она поравнялась со мной и пошла вверх по ступенькам. И я посмотрел на короткую ее юбку, плотные колготки, обнявшие худенькие икры, огромную матерчатую сумку, шапку, хотя на улице было +15, куртку из мешковины... Если бы она не оглянулась, я бы думал о ней 40 секунд и, может быть, еще 40 секунд вспоминал ночью. Но она оглянулась, и я пошел за ней. В октябре мы летали на Балеарские острова Средиземного моря, и на Форментере за сотню гринов взяли напрокат гидроцикл. Начинался шторм. Вначале я сидел впереди, спустя минуту мы поменялись, и она полетела зигзагом, глиссируя по водной поверхности, выворачивая наизнанку недружелюбную встречную волну. Потом она исполнила первоклассный трюк… И вздыбленный нос плавсредства был последним, что я видел перед крушением. Чудесным образом, благодаря скольжению, притяжению и чертовой матери,  мы успели покинуть седла до того, как нам на голову обрушился  наш байк. Гидроцикл заглох и качался как поплавок на волнах вверх тормашками. Мы разом ушли под воду и от неожиданности наглотались едкого пойла.

     Сгущалась жаждущая мгла.
     Предатель берег растворился.
   
     Я сделал безуспешную попытку перевернуть наш микрокорабль. Мы болтались на звереющих волнах без возможности подать сигнал о бедствии и без четкого понимания, в какой стороне остался наш отель.

     - А ну, давай, помоги мне, - скомандовал я Хрюшке, - чтобы я еще раз куда-нибудь с тобой поплыл!

     Она замерзла и дрожала, и выглядела в спасательном жилете как мокрая дрессированная крыса. Водоплавающий скутер не переворачивался. Мне даже показалось, непотопляемый начал погружаться в пучину. Стемнело. Теперь я отчетливо слышал стук перепуганных девчоночьих зубов. Да, так весело по морям я еще не плавал! И чтобы как-то согреться и отвлечься от унылых раздумий о тщете всего сущего, я на нее наорал. Вообще-то, я очень миролюбивый, и не поднимаю голос на женщин, но тут, наверное, во мне взыграла морская вода, которую я наглотался, когда отделился от скутера.

     Все-таки не все в ней было потеряно: она умела сосредотачиваться и собираться. Другими словами, мы восстановили правильное положение гидроцикла над штормящей стихией, взгромоздились и осторожно направились в сторону предполагаемого берега. Fuck! У нас не было ни секстанта, ни других навигационных приборов, кроме внутренней интуиции и желания, побыстрее вступить на твердую земную поверхность.

     - Прости меня, - сказала она, как только мы, едва держась на ногах, выбрались на берег. И тут ее вырвало. И при электрическом освещении в номере ее лицо было серо-зеленого цвета, как вода Средиземного моря в плохую погоду. Она лежала на своей половине кровати, не шевелясь, и, наверное, ей было очень плохо. Но даже такая она нравилась мне. Хотя после феерического заплыва на гидроцикле неясная неопределенная тень расставания обняла мою голову холодными крыльями. «Уходи, уходи».

     Разве смогли бы наши отношения продержаться наплаву дольше полугода?

     Но в конце декабря мы по-прежнему были вместе, и бороздили заснеженный лес в Серебряном бору, и портили свежепроложенную лыжню, и стряхивали с веток ворон, пуская в ночи  фейерверки. Она радовалась как ребенок каждому сверкающему огоньку. Или как щенок. В конце декабря она казалась мне похожей на дворняжку. Наверное, такая она и была. «Уходи, уходи», - советовала зима. И я уже отдавал себе отчет, что меня очаровала маргиналка, девица без имени, без намерений, без рациональности. Она жила, как дышала, не задумываясь, не планируя завтрашний день. Как будто  завтра откроет глаза и удивиться: о! мир существует, я существую! И меня это стало раздражать. Я с удивлением обнаружил в себе зерно прагматизма и меркантильности. Сие открытие мне, конечно, не нравилось. Но я был поставлен перед фактом: мы с Хрюшкой совершенно разные, не подходящие друг другу твари. Что вообще у нас может быть общего, кроме постели? И неужели в дикой природе свиньи скрещиваются не со свиньями?  Нас связывала зыбкая тропинка вдоль болота.

     После нового года на табло загорелась надпись «На выход». Я собрал и сложил ее вещи в мешок для бытовых отходов. Вначале я делал это легко и непринужденно, а она смотрела на мои действия самыми обычными глазами. Я хочу сказать, слез в них не было. Потом меня взбесило валяющееся всюду барахло, количество которого оказалось умопомрачительным. В каждом ящике, углу, на каждом диване я находил ее вещественный отпечаток. «Это же надо так нагадить» - подумал я тогда про себя. И с остервенением выкинул ее кеды и свитер. Моя эстетическая сторона натуры не выдержала надругательства над материальной стороной мироздания.

     На первом свидании, перед консерваторией я повел ее в кафешку на Никитской, и она впихнула в себя кусок моего самого любимого торта. Ей не хотелось меня обидеть…
     А я почему-то обиделся, глядя, как она давится и запивает сладкое месиво.

     Я закурил последнюю сигарету. Мартовские тени стали тоньше и длиннее. Надо сползать в ларек за табаком, в противном случае останется один кокаин.


     Она ушла с мешком, я прошелся по опустевшей квартире, потянулся ладонями к потолку, упал на кровать и заснул сном младенца.

     Меня разбудил звонок Донора. Донорелло устраивал Би-52шную party, и ему требовалась одна обезьяна мужской наружности. Для симметрии, как он сам выразился. В общем, я встал, принял освежающий, принял ободряющий внутрь и стал одеваться.   И пока я шнырял по квартире за дезодорантом, плейером, презервативами, пока надевал шарф, шнуровал ботинки, я вдруг понял, что выставил из своей норы все хрюшкины вещи. Все до одной.

     Ближе к полуночи набравшийся, вопреки обыкновению, Донор, допёк меня  расспросами, почему я ее бросил, и не дам ли я ему за две дозы номер ее телефона. Party была веселая, я напился как свинья, и проснулся у Сонечки. Я, конечно, тогда еще не знал, что это Сонечка. На следующий день мы поехали в Питер, там я упал на скользком Невском. И Сонечка волокла назад пьяного борова с перевязанной конечностью. Две недели я провалялся на диване с растяжением связок. Софья мне звонила, присылала конфеты с Донором. И разик-другой мы позанимались сексом. На трезвую голову. Что мне понравилось не меньше, чем на пьяную.

     К началу февраля я выздоровел, повеселел и встряхнул опереньем.

     Вот так обстояли дела.


     А потом я пресытился Сонечкиным телом, и прикоснулся к разочарованию. К этому явлению я отношусь философски: только разочарования позволяют увидеть реальность. Это такая замочная скважина, заросшая по краям грязью, в которую наше преставление о мире смотрит на реальный мир.

     «Да», - сказал я подоконнику, давя бычок в баночке из-под оливок, - «С чего вдруг я стал сам себе противен?»

     Склонен полагать, мне не хватает в Соньке искренности и воображения. И чего-то еще…

     - Смерть! Смерть, - говорил Донор, размахивая руками, - почему все бояться смерти, знаешь? Ну, не будет ничего. Ничегошеньки. Так замечательно! Думаешь, этого все бояться? Брехня! А если что-то будет? Что-то такое, этакое. Во-о-о, в чем цимес. Вот чего все бояться. А по мне-то, стоит бояться вечной жизни с ее насилием и страхом. С унижениями, нищетой, ломкой и пробуждением в помойном ведре. Представляешь, если после смерти, наступит новая кромешная жизнь?

     - Представляю, - отвечал я ему, - я читал «Портрет художника в юности» и евангелие от Иоанна. 

      В самом начале нашего love-эпизода,  в багряном сентябре мы поехали с Хрюшкой загород, на хрюшкину дачу. Там что-то надо было закрыть или спрятать на зиму. Я посадил ее в машину на место штурмана и… Разумеется, автомобильной дороги на дачу во всех подробностях она не знала. Мы проскочили поворот на грунтовый хайвэй, петляли, вихляли,  потом заблудились.

     И то и дело мы переезжали железную дорогу, врезались в деревенские палисадники, вылетали на бескрайние поля. Но, в конце концов, под вечер мы нашли ее домик.

     Это было что-то щемящее, совковое, с покосившейся застекленной террасой. И я чуть не разрыдался, когда с порога террасы учуял пьянящий аромат подгнивших яблок.

     Мы набросились на эти яблоки, отчего есть захотелось нестерпимо. Но с собой из еды у нас ничего не было. А все дачные запасы съестного, кроме нескольких головок лука,  были заблаговременно переправлены в Москву, от мышей и непрошеных гостей подальше. И Хрюшке пришлось бежать к сторожу, который за пачку сигарет выдал ей два яйца. Из этих яиц и лука, брошенного на крыльце дома, она и состряпала омлет. Я первый загнал омлетище в пасть и окаменел на месте.  Поначалу я решил, что обжегся. Потом предположил, что она пересолила яйца на радостях. И только разжуя, я понял, омлет реально удался хозяйке! Подобной горечи я в жизни не пробовал!

     Хрюшке также омлет показался неправильным, но она уверяла меня, что надо съесть, чтобы не свернуть ласты от голода.   К счастью, у нее хватило благоразумия позвонить  матери. Оказалось, никакой вовсе не лук она покрошила на сковородку, а луковицы нарциссов, те самые, которые требовалось закопать до весны. И мы закопали нарциссы, правда, в порезанном и немного поджаренном виде. Вот такая бедовая она была девчонка!

     И вспомнив все это, мне стало ее жалко. Она и правда была бедовая, для нее каждый день мог закончиться бедой. Почему я не думал об этом раньше? Ведь она была ребенком. Жила,  не зная, как надо жить. Она попала в мою квартиру, но у нее даже мысли не возникло, что она может здесь остаться. Она же первая заметила социально-громадную пропасть между нами. Просто не хотела расстраивать меня раньше времени. Как с тем куском торта.

     А я, чтобы не чувствовать себя сволочью, вылез из Сонькиной постели и встретился с ней в последний раз, за несколько часов до отправления «Стрелы» на Питер. Я спросил ее, какой подарок она хочет получить из одежды.

     - Плейер.

     - Плейер? Ну, это можно считать одеждой… Для ушей.

     Мы поехали в Охотный ряд, и я купил ей плейер. А потом я купил ей dr. Martens.


     Я поискал в пустой пачке сигарету. Как я жил этот год? Разве может сказать человек, для чего его сотворили?

     Зачем я здесь? В чем смысл моего здешнего прозябания? Может быть, чтобы помочь бедолаге, по кличке Хрюшка, радоваться каждому дню? Может быть, именно для этого я и нужен на этом свете?!   

    Я побежал вниз по лестнице и с грохотом вылетел из подъезда.

    Как я проживу день, если не увижу ее? Как я проживу жизнь, если не постараюсь ее спасти? Не исключено, что это дохлый номер? Не исключено… Но я ведь еще не познал предел своих возможностей и не предпринял ни одной попытки к спасению!

    И я пошел, пошел, пошел, пошел, пошел. Пошел, пошел, пошел,  завернул за угол и оказался на Фрунзенской набережной. Снег грязной бахромой клеился к мокрым лавочкам сквера. Я посмотрел на плывущий по Москва-реке катер, фонарный столб, парапет, собаку, бегущую вдоль парапета, огромную лужу, и девицу, шагающую в dr. Martens по этой самой луже. Бывает же такое!

    - Хрюшка! - заорал я и ринулся через поток машин. А в ушах у нее были бананы наушников.


     Все-таки японцы – мудрейший народ. Как бы ни складывалась жизнь, и каким бы черным не было черное, но белая точка есть всегда. Белая точка – это вероятность или, если хотите, божья благодать.  Но мне больше нравится «вероятность». Вероятность увидеть живого мамонта, встретить далекого человека, о котором только что подумал. Вероятность уцелеть в катастрофе.

    Вечерняя  груженая транспортом столица изрядно тормозила на Фрунзенской набережной. Я остался жив, не смят и не раздавлен колесами, выбрался на тротуар и перегородил ей дорогу.

    - Привет, Хрюшка! Как я рад тебя видеть!

    - Привет, Лёнька! – она извлекла банан из уха, - что ты сказал?

    И бросилась мне на шею.