Андрей и Виктория КАРТАШЕВЫ
КРЫЛЬЯ ФЛАВИАНА
Ставрополь • «Olvian» • 2014
«Жизнь в воздухе обретает первозданный смысл при условии, если не глядишь из кабины сквозь прицел и не жмешь на гашетку пулемета...
Любовь принесла мне то, чего я не смог добиться в реальном небе: оторвавшемуся от земли, пусть и ненадолго, мне посчастливилось ощутить то, ради чего стоило однажды появиться на белый свет, то, ради чего стоит жить».
Сюжет основан на реальных событиях и судьбах, описанных в книге Карташева А.В. и Фирсова Р.А. «В небе двух империй» (2014), но при этом не лишен авторского вымысла. Имена героев изменены.
ЧАСТЬ I
Комната
Дневной свет едва проникал сквозь плотные темные гардины. Очертания предметов угадывались с трудом. В центре высокой комнаты обосновался круглый обеденный стол, накрытый гобеленовой скатертью. Над ним с потолка свисал матерчатый абажур. В углу, неподалеку от окна виднелся старый диван с высокой фигурной спинкой и двумя подлокотниками по краям в виде откидывающихся валиков. Рядом с ним стояла этажерка, начиненная какими-то мелкими предметами – не то статуэтками и шкатулочками, не то аптечными пузырьками и упаковками с лекарствами.
По другую сторону большого квадратного окна высился старый платяной шкаф. В мутном зеркале на дверце шкафа отражалась входная дверь – светлая, высокая с темной фигурной ручкой. Рядом со шкафом на обоях проступало темное пятно настенных часов. Маятник мрачно поблескивал, не подавая признаков жизни. Из обрамления темной деревянной рамы, висевшей рядом, взглядом из прошлого смотрели на мир старые потускневшие фотоснимки: мужской и женский портреты, большой групповой портрет – человек двенадцать разных поколений, видимо, семья. Тут же – счастливая супружеская пара с маленькой девочкой на руках. Дальше – запечатленная вполуоборот четверка молодых офицеров в новеньких блестящих погонах и отдельно – бравый военный летчик возле аэроплана с советским орденом на груди.
Неярким отражением зашторенного окна посверкивало стекло старого книжного шкафа. За его створками темнели корешки книг, названия которых трудно было бы прочесть даже при хорошем свете. Это могли быть и прижизненные издания классиков русской литературы, и энциклопедические фолианты, и справочники, и Бог знает что еще.
Время в этих стенах остановилось давно, гораздо раньше, чем перестали идти старинные часы, пробившие на днях последний час жизни хозяйки комнаты – девяностолетней старушки Марии Альвиановны.
Через месяц комната окончательно потеряла все, что до сих пор наполняло ее неторопливую, размеренную жизнь смыслом и содержанием. Теперь она была вся насквозь принизана яркими солнечными лучами. Сквозь матовый налет стекол было видно, как за окном кипела жизнь: по каналу туда-сюда шныряли экскурсионные катера, по набережной мчались, громыхая музыкой автомагнитол, «мерседесы», «нисаны», «рено» и «хёндаи». Свежий летний воздух с порывами ветерка врывался сквозь открытую форточку и лизал выцветшие обои, растворяя старые запахи влажным озоном с примесью выхлопных газов. Комната была абсолютно пуста. Ее ожидал капитальный ремонт.
В тот момент, когда под окнами дома на набережной отгремела реклама и раздались позывные радиостанции, в коммунальной квартире на втором этаже зазвенели ключи, открылась дверь одной из пяти комнат, и на ее пороге возникла симпатичная пара молодых людей. Ее звали Машей, его – Романом. Девушка по-хозяйски обвела комнату жестом руки:
- Вот, это она. Здесь мы сможем жить с тобой первое время.
Он взял ее за плечи и притянул к себе.
- Клёво! – И пара слилась в страстном поцелуе.
- Предки дают деньги на ремонт, точнее на материалы. Делать его нам придется самим. Из родительской хаты я забираю свой диван, комп со столом и шкаф для белья, - сказала Маша, закуривая сигарету.
- Ну а мое богатство ты знаешь. Главное – узнать, что здесь с интернетом.
- Соседи же как-то живут, значит – в порядке.
- А что после вашей бабки мебели никакой не осталось?
- Да тут такая рухлядь стояла! Я сказала родителям, чтобы все вывозили. Запах чувствуешь? До сих пор еще стоит. Здесь все было им пропитано. Мебель отвезли в антикварку, книги – в букинистический, вещи – повыкидывали. – Она протянула недокуренную сигарету парню, тот, сделав несколько затяжек, потушил ее о стену и щелчком пальцев отправил окурок в форточку.
- Ну что, тогда прямо сейчас и начнем? - Роман дернул за отклеившийся край полосы обоев. С веселым потрескиванием бумага стала отходить от стены, обнажая культурные слои в виде еще более древних узоров и прослоек газет.
- Офигеть! Газеты еще царские!
- «Быстрое прекращение инфлуэнцы, простудных и ревматических болезней», «Из германского плена», «Наводнение в Киеве», «Застарелые запоры», «Государь император в Севастополе», «Целебные воды России», - наперебой читали Роман и Маша заголовки статей и рекламу.
Девушка ловко подцепила ногтем край газетного листа и потянула его. Неровной дорожкой снизу вверх от стены отходил последний слой бумаги. За ним глазу открывалась растрескавшаяся от времени серо-коричневая штукатурка, ее песчинки сыпались на потертый паркет. Взгляды двух молодых людей пересеклись в одной точке стены на уровне двух с половиной метров от пола, где на фоне однотонной штукатурки выделялся длинный торец красного кирпича. Роман подставил к стене табуретку – единственную мебель во всей комнате – и встал на нее для того, чтобы лучше разглядеть бурый прямоугольник, который явно казался подвижным.
- Маш, принеси с кухни нож и еще что-нибудь острое.
Загнав лезвие с одной стороны и цепляя кирпич с другого бока зубцами вилки, Роман миллиметр за миллиметром вытягивал его из стены. Когда брусок выдвинулся достаточно, юноша ухватил его пальцами и потянул на себя. Теперь в толстой несущей стене, сложенной из нескольких рядов кирпича, зияло аккуратное прямоугольное отверстие размером не более четверти метра в длину и пяти – семи сантиметров по высоте. Парень запустил в отверстие руку и через несколько мгновений извлек из тайника какой-то сверток, перевязанный крест-накрест шнурком.
Стряхнув с него пыль, Роман спрыгнул с табуретки, и протянул его девушке. Маша, не задумываясь, ловко перерезала шпагат ножом и стала разворачивать старую газету, в которую было что-то завернуто.
- «Ленинградская правда»… - с удивлением прочитала она.
- Тысяча девятьсот тридцать пятый год, - добавил Роман, разглядывая первую страницу газеты.
Наконец, взору предстало само содержимое упаковки – свернутая пополам стопка пожелтевших листов писчей бумаги, испещренной чернильными строками. Послание из прошлого было написано мелким каллиграфическим почерком, принадлежавшим скорее мужчине, чем женщине.
Развернув стопу листов, Маша с Романом увидели внутри свертка старый черно-белый фотоснимок и корочку какого-то удостоверения.
В первую очередь внимание привлекла фотография. На ней был запечатлен строй военных чинов, по всей видимости, офицеров, перед которыми стоял человек, тоже в офицерской форме. В нем угадывался император Николай II в сопровождении двух высокопоставленных по виду военных чинов. У одного из них на брюках прямого покроя были четко видны широкие генеральские лампасы. То, что фотография была подлинной, сомнений не было. Ее качество поражало четкостью изображения и сохранностью. Она была приклеена на картон, края которого не очень ровно были обрезаны по контуру снимка. Какие либо подписи на обеих сторонах фотографии отсутствовали.
- Вот это раритет! – воскликнула Маша. – Интересно, сколько это может стоить у коллекционеров?
- А если такую фотку выставить на аукцион?
- Мы могли бы, наверно, получить за нее приличные деньги…
На черной потертой корочке удостоверения золотыми буквами было выведено «Federation Aeronautique International. British Empire».
- Международная авиационная федерация. Британская империя, - без труда по-русски прочитала Маша.
- Мы, нижеподписавшиеся, признанные федерацией как спортивные власти в Британской Империи подтверждаем, что Флавиан Арсенин, выполнив условия, установленные федерацией, получил сертификат пилота-авиатора Королевского Аэроклуба Соединенного Королевства.
На второй странице свидетельства красовались личность его владельца – молодого парня в цивильном костюме, заверенная печатью Королевского Аэроклуба, и его собственная подпись. Документ был выдан 29 июля 1917 года.
- Интересно, кто это? – спросил Роман.
- Не знаю, – ответила Маша.
Молодые люди переглянулись и, не говоря ни слова, начали читать страницы рукописи.
Рукопись
Родители нарекли меня Флавианом, дома чаще звали Фаней, в гимназии – Флава, Флавик. Поначалу я не придавал никакого значения не по-русски странному звучанию слова, которое обозначало меня самого. Среди друзей и знакомых не было ни одного человека, кого бы звали также как и меня. Но в нашей семье я не был единственным обладателем необычного имени. Двух моих сестер звали Гаафа и Руфина, а младшего брата – Альвиан.
Как-то раз мама, наставляя меня на путь истинный, сказала, что я должен оправдывать имя Флавиан – быть послушным и разумным, не делать дурного – того, что позволяют другие. Мама была очень набожной. И в тот момент от ее слов у меня возникло ощущение чего-то смиренно-поповского, и мне впервые стало не по себе от своего имени.
Я тогда еще не был законченным безбожником, к воинствующему атеизму мое поколение пришло чуть позже. Но тогда, когда я превращался в подростка, умы мальчишек Новой Деревни были прикованы к лакированным авто с рычащими двигателями под створками капотов. А потом – и того больше: крылатые машины, воспарившие над толпами столичных зевак, прочно завладели всем моим существом – так, что прежняя обыденная жизнь с непременными семейными ритуалами, в числе которых были и походы с родителями в церковь, показалась мне пустым наследием пращуров.
Тогда я впервые ощутил себя неуютно под именем Флавиан и даже стал его стесняться. Я ругал в душе отца, который сам, будучи тезкой российского императора, обрек меня на подобные муки. Сама собой созрела идея взять себе псевдоним, как это делали в то время революционеры, писатели и поэты. Но пока я раздумывал о том, каким он должен быть – громоподобным, гордым, непременно с буквой «р», мне случайно удалось узнать, что слово «полет» по-английски произносится «флайт». Это созвучие меня настолько обрадовало, что претензий к своим родителям я больше не имел. Более того, для меня теперь это стало знаком свыше – я должен был стать пилотом.
В двух-трех верстах от Новой Деревни простиралось летное поле Комендантского аэродрома, куда мы с друзьями ходили полюбоваться детищем человеческого гения – аэропланом. Провожая взглядом подпрыгивающий на кочках аппарат, мы пытались представить, что испытывает человек в момент отрыва от земли, как выглядят люди, дома, дороги, леса, реки с высоты полета. Мы представляли или почти ощущали, как в зной набегающая струя воздуха охлаждает лицо пилота, как играет ветер на струнах – расчалках. Иногда, потеряв из виду летящую в небе точку, вдруг внезапно мы вновь слышали шум мотора. Он раздавался откуда-то сбоку или со спины, оттуда, казалось, самолет не должен был вообще появиться. Пока мы крутили головами, он заходил на аэродром совсем с другой стороны. Иногда летчик планировал на посадку с отключенным мотором, и в звенящей тишине было слышно, как продолжает петь пропеллер, приводимый в действие набегающим потоком воздуха…
А ночью я летал во сне. Причем делал это без помощи каких-либо посторонних средств, а просто так, обладая внутренним запасом энергии, управляемый лишь своей мыслью. Вначале я вертикально приподнимался над землей на несколько метров, а затем, расставив руки в стороны, ложился на живот, прямо на воздух. И дав себе мысленно команду «вперед», начинал движение. Полеты мои проходили на высоте не выше десяти саженей. Подо мной проносились леса и поля, дороги, на которых стояли и дивились, глядя вверх, простые люди. Я не прилагал для управления телом в полете особых усилий, но иногда, когда терял высоту, заставлял себя снова подняться вверх, чтобы не задевать макушки корабельных сосен или не запутаться в телеграфных проводах. Я, видимо, понимал, что могу уснуть в полете, поэтому старался периодически контролировать себя. Мне доставляло удовольствие иногда зависать на месте и совершать движение только по вертикали. Делалось это всегда медленно, в начале полета – для набора высоты, затем – после нескольких минут горизонтального движения – для того чтобы насладиться своей невесомостью, спуститься ближе к земле, разглядеть поближе людей и сказать им, что летать очень просто, стоит только дать себе установку…
Но летать хотелось не только во сне. На аэродроме мы помогали мотористам, как говорится, «заносить хвосты» заруливающим на посадку самолетам. Зачастую нам находилась работа и в мастерской, когда экипажи в составе летчика и механика возились с самолетом, устраняя неисправность. Нас использовали на подхвате – подать, отнести, подержать, приподнять. Надо ли говорить, что мы выполняли все поручения с огромным энтузиазмом.
При отсутствии большого начальства нам разрешалось посидеть в кабине на месте пилота, подержать в руках руль управления и посмотреть на то, какой эффект оказывает его перемещение на положение подвижных элементов «оперения» - рулей направления и высоты.
В одном из ангаров на краю аэродрома размещался сборочный цех авиационного завода. В нем шло строительство самолетов, которым руководил молодой конструктор. Звали его Игорь Иванович. Позже я узнал, что это был легендарный Сикорский. Он руководил созданием аэроплана-гиганта с четырьмя моторами. Самолет имел огромную кабину, в которую при желании мог поместиться десяток пассажиров. Стоит ли говорить, что наши скучающие по работе руки были востребованы и здесь. Сикорский заложил в нас фундаментальные основы в области авиации – объяснил природу подъемной силы, особенности конструкции летательных аппаратов, азы управления самолетом в воздухе и многое другое.
С легкой руки Игоря Ивановича мы – мальчишки Новой Деревни – впервые оказались в воздухе. Это был, наверно, самый счастливый день в моей жизни. Мы с необычайным волнением и трепетом залезли в кабину «Ильи Муромца». Следом за нами в летной куртке и специальном шлеме поднялся Игорь Иванович. К нашему удивлению он спросил:
– Надеюсь, «Отче наш» все знают? Читайте…
Это был приказ, и мы, кто знал, и кто не знал молитву, все прочитали ее перед взлетом от начала до конца. Так было еще несколько раз, когда мы летали вместе с Сикорским.
Удивительно, но первый полет почти не произвел на меня никакого особого впечатления. Может потому, что я к тому времени достаточно хорошо представлял это парение со стороны, или потому, что сидели мы в просторной закрытой, застекленной кабине. Самолет был тяжелым, неповоротливым на виражах и мало восприимчивым к воздушным потокам. Мы ошалевшими глазами смотрели то друг на друга, то за стекло кабины, делились впечатлениями и за разговорами многое пропустили.
А вот второй полет на двухместном биплане конструкции Сикорского мне понравился больше. Самый приятный момент – это мгновение, когда аэроплан отделился от земли. Сначала его потряхивало на кочках, как автомобиль. Потом вдруг тряска прекратилась. Через мгновение я почувствовал, что кресло подо мной поднимается вверх, трава превратилась в зеленый бархатный ковер, быстро мелькающий подо мной, и, вдруг, аппарат пошел ровно, слегка покачиваясь с крыла на крыло, как будто мы зависли на месте, только земля продолжала быстро бежать под нами. Дальше я ощутил, как понемногу мы поднимались вверх. Наверху полет стал более размеренным, плавным, мелькание земли прекратилось. Мне стало очень просто и спокойно. Не страшнее, чем в моих полетах во сне. От меня моя судьба в эти минуты абсолютно не зависела, моя жизнь была в руках первоклассного летчика. Совершив несколько кругов вокруг летного поля, самолет круто пошел вниз, мне показалось, что я куда-то проваливаюсь. Признаюсь, на посадке было немного жутковато.
На аэродроме мы проводили почти все свое свободное время, а к вечеру счастливые, с перепачканными руками и лицами, пропахшие бензином, являлись домой, чтобы завтра опять улучить несколько часов и вновь оказаться на летном поле.
Заканчивался второй год империалистической войны. В свои семнадцать лет, после семи классов гимназии, мы с друзьями решили поступать охотниками в воздушный флот. Родители не препятствовали моему решению. Мать восприняла это известие с православной смиренностью. Отец, сам посвятивший себя государственной службе, даже одобрил: правильно, мол, нечего сидеть на печи, когда Отечество в беде.
Получив письменные разрешения от родителей, я и трое моих друзей – Юрка, Сашка и Жорка – явились на мобилизационный пункт, написали заявления, и были зачислены вольноопределяющимися в запасной авиационный батальон, приписанный к военной авиационной школе в Гатчине.
К нашему разочарованию о карьере военного летчика речь пока не шла. Нам выдали солдатское обмундирование защитного цвета, серые шинели с полевыми погонами рядового и папахи из овечьей шерсти – холодало, на улице стояла глубокая осень.
После месяца изнурительных строевых занятий на плацу, изучения материальной части винтовки Мосина и выполнения начального упражнения курса стрельб мы присягнули Царю и Отечеству. Единственным позитивным моментом для нас в это время было знакомство с гатчинским аэродромом, новыми самолетами и общение с учениками школы.
Первое мое увольнение я запомнил навсегда. Я не хотел себе признаваться в том, что жутко соскучился по родителям, сестрам и брату. Хотелось всего домашнего – тепла, уюта, еды, отдыха. Еще ни разу в своей жизни я не отсутствовал в отчем доме так долго. Но домой я сразу не пошел, решив сфотографироваться на память в новой солдатской форме в фотосалоне на Невском.
В облике города, как мне показалось, появилось что-то новое. Особенно это чувствовалось именно на главном проспекте, где воздух был пропитан какой-то тревогой. Впоследствии оказалось, что защемило в груди не у меня одного. Что это было – предчувствие больших потрясений или ощущение предстоявшей разлуки с близкими людьми и родным городом – понять было сложно.
Витражи салона «Грюнберг и Катковский» встретили меня небывалой пестротой персон и сюжетов, точнее сказать, контрастами изображений. Вместе со счастливыми лицами из прошлой, довоенной жизни на меня глядели усталый георгиевский кавалер в выцветшей гимнастерке, молоденькая сестра милосердия с заострившимися не по годам скулами и впавшими глазами. Рядом с групповым снимком каких-то гражданских чинов висела фотография команды выздоравливающих воинов. Идиллию семейных портретов нарушали мужчины – отцы, сыновья и братья в военных мундирах, готовые прямо из фотосалона шагнуть на перрон вокзала под разрывающие душу аккорды «Прощания славянки». Тогда мне подумалось, что кого-то из них, возможно, уже и нет на белом свете. Эта мысль еще больше усилила мое волнение. Я представил, что спустя какое-то время здесь может также висеть и мой портрет, а меня самого уже не будет в живых – я погибну, совершив, как капитан Нестеров, воздушный таран.
Я поторопился, ускорив шаг, чтобы не упустить извозчика, и крикнул, усаживаясь: «В Новую Деревню»…
Все продается и покупается
Роман и Маша ели пиццу в кафе на Невском. Рядом, на подоконнике лежал пакет с драгоценной находкой. Запивая еду соком, молодые люди неспешно обсуждали, как им поступить с найденными документами.
Роман предлагал зайти в антикварную лавку, благо их в центре города добрый десяток наберется. Маша советовала сначала поискать в интернете людей, которые могут дать предварительную оценку найденному кладу. В подтверждение своим словам она вошла в интернет с мобильного телефона и набрала в поисковой строке: «куплю старинные фотографии». Довольно быстро она нашла сканированную копию изображения времен Великой Отечественной войны: возле боевого самолета стояли три летчика в длинных кожаных регланах. Рядом значилась цена за лот – тысяча условных единиц. Интересно, условные единицы – это доллары или рубли? На других сайтах Маша отыскала подборку дореволюционных фотографий, выставленных на продажу. Максимальная цена портрета неизвестного человека доходила всего до пятисот-шестисот рублей. Разочарование можно было легко прочитать у нее на лице по поджавшимся губкам и сморщенному носику. Оставалось надеяться, что фотография с российским императором будет стоить намного дороже.
Что-либо похожее на мемуары или дневники обнаружить не удалось. По пятьсот рублей просили за письма-треугольники с фронта времен второй мировой войны. Среди ценных бумаг по три-четыре, иногда и по пять-шесть тысяч выставлялись на продажу акции дореволюционных кампаний и акционерных обществ, закладные листы различных банков. Следовательно, чего стоят исписанные листки неким Флавианом, было непонятно даже приблизительно.
Среди артефактов дореволюционной поры, размещенных в интернете, Маша наткнулась на удостоверение личности царского офицера, паспортную книжку некоего Евграфа Васильевича Петровского, медицинский билет проститутки Евдокии Кузьминичны Ивановой, чему была несказанно удивлена, партийный билет социал-революционера Ильи Лукича Охлобыстина. Анналы социальной сети хранили многочисленные расчетные и сберегательные книжки, различного рода мандаты и удостоверения, пропуска и прочее, и прочее, и прочее. Эти сканы были выставлены любителями старины, но не продавцами, поэтому расценки на подобные товары пришлось искать на других сайтах. За четыреста пятьдесят рублей продавались орденские книжки советских времен, за триста – свидетельство об освобождении от воинской обязанности начала Великой Отечественной, за восемьсот – можно было купить загранпаспорт какого-то гражданина СССР конца восьмидесятых. Маша зачитывала вслух название товара и его цену, иногда переворачивала мобильник так, чтобы сидевший напротив Роман мог увидеть изображение.
После длительных поисков, удовлетворив частично свое любопытство, Роман с Машей вышли из кафе и не спеша пошли по проспекту, явно не вписываясь в поток спешивших куда-то людей. Роман подытожил:
- Итак, минимум тысяч десять за все за это нам гарантировано.
- Десять тысяч – тоже деньги, - ответила Мария.
В лавке старый антиквар долго рассматривал находку: то фотографию, то удостоверение, то рукопись. Время от времени он брал в руки старую лупу с латунной ручкой и что-то разбирал по буквам. Затем откладывал стекло в сторону и подносил предметы к окну на солнечный свет. Дольше всего он возился с пожелтевшими листами рукописи. Было явно заметно, что его интересует ее содержание. Минут пятнадцать он переворачивал один за другим истлевшие по краям страницы, оценивающе осматривая каждую. Наконец, сняв с носа очки и положив их перед собой, он вернул владельцам их собственность.
- Я могу предложить за все это сто тысяч рублей, - произнес он тихим, почти заговорщическим голосом.
Роман и Мария переглянулись в недоумении. Сто тысяч! За что?
- Я согласна, - поспешила согласиться Маша. Роман схватил ее руку за запястье и крепко сжал.
- А можно чуть подумать? - спросил парень.
- Подумайте, но я уверен, что больше, чем я, вам никто из антикваров не даст.
Роман шепнул на ухо Маше:
- Мне интересно, что нашел старик во всем этом, и за сколько он потом пустит нашу находку в продажу?
Обращаясь к антиквару он спросил:
- А что если мы захотим продать все документы отдельно?
- Молодой человек, если Вы думаете, что в розницу это будет оценено выше, то я Вас огорчу – вряд ли. Я готов взять у Вас одну только рукопись, и предложу за нее ровно столько же, - ответил с достоинством пожилой человек.
Роман ответил за двоих:
- Можно мы подумаем?
- Да что тут думать! - возразила Маша.
- Давай отложим вопрос, хотя бы до завтра. Мы же ее сами еще до конца не прочитали.
По дороге домой они зашли еще в один антикварный магазин. Импозантный продавец возраста «чуть за сорок» охотно взглянул на предъявленные сокровища. После непродолжительного осмотра он сказал:
- Фотография – полторы, удостоверение – две с половиной. Рукопись, если бы она принадлежала перу известного автора, мы бы охотно взяли, а это – обычные дневники обычного человека, написанные к тому же в советское время, в лучшем случае, перед войной.
- Почему же фотография всего полторы? Посмотрите, здесь же сам Николай второй…
- Во-первых, кто Вам сказал, что Николай второй? Возможно, это человек, похожий на Николая второго, хотя не исключено, что Вы и правы. Но с этим надо разбираться. Второе – снимок действительно сделан до революции, но фотографию могли напечатать и позднее. Возможно, это новодел. Посмотрите на сохранность поверхности. Она слишком хороша. В-третьих, нет никаких указаний на место, время съемки. Кроме того, нет даже намека на то, кто стоит в строю. И последнее – обрезанное паспарту сразу снижает стоимость всей фотографии. Позволю заметить, что фотографий Николая второго существует великое множество. Подобные кадры мне приходилось держать в руках не один раз. Но в любом случае, чтобы доказать это, потребуется время. Я могу передать фотографию на экспертизу специалисту. Будете ждать, или сейчас за полторы.
- Мы подумаем, - ответила Маша.
На улице молодая пара, перебивая друг друга, возмущалась услышанным. Но особенно было непонятно то, что второго антиквара вообще никак не заинтересовала рукопись, за которую полчаса назад было обещано сто тысяч рублей.
- Ее надо срочно прочитать до конца, а уже тогда будем принимать решение, - твердо сказал Роман.
- Да, правильно. Вдруг записки эти содержат значимую для кого-то информацию? И в том их ценность. Может этот кто-то дал бы за нее и больше, чем старый антиквар.
В Англию
Заканчивалось наше обучение на теоретических курсах авиации в политехническом институте. Все мы были без пяти минут авиационными мотористами. Ближе к Рождеству многие мои товарищи, также как и я, подали рапорта с просьбой о зачислении в летную школу. Для большинства, как показала впоследствии жизнь, это был роковой шаг, предопределивший путь нелегких испытаний с трагическим финалом. Но мы тогда были молоды, нам хотелось защищать Отечество не в тылу, на аэродроме, а в воздушном бою. «Если и суждено погибнуть, - думали мы, - то нужно, что бы смерть была славной, во благо России». Может и про нас, думалось тогда нам, кто-то сложит посмертные стихи типа тех, которые посвятил Блок погибшему летуну. Жизнь, в нашем понимании, должна была непременно сопрягаться с опасностью. И, если ей было угодно прерваться до срока, то прожить ее нужно так, чтобы выжать максимум высоты и скорости, израсходовав до конца весь запас человеческих сил.
В то время как наши товарищи разъезжались на фронты по авиаотрядам, мы – будущие летчики – продолжали оставаться в распоряжении командования запасного авиабатальона. Шли дни, за ними недели, а в гатчинской школе не было свободных вакансий учеников-летчиков. Инструктора и без того работали с большой нагрузкой, совершая в день до десятка полетов. Среди нас ходили слухи, что учиться, возможно, придется в московской или в севастопольской школах. Пока мы пребывали в неведении, помогали обслуживать учебные вылеты, несли дежурную службу на аэродроме и в батальоне, в верхах решался вопрос об отправке большой партии русских солдат на учебу за границу, к союзникам.
Об этом мне рассказал Евгений – младший унтер-офицер, завершавший летное обучение в школе. После очередного полета он задержался у аэроплана, и у нас завязался короткий разговор. Я пожаловался на то, что война скоро может закончиться, а мы так и не попадем на фронт.
- Возможно, еще повезет, - обнадежил летчик, - и вам воздастся за долгое ожидание.
Я как-то сразу проникся к нему доверием и симпатией. Это был среднего роста молодой человек, слегка старше меня по годам. В нем с первой минуты разговора чувствовалась неординарная личность, обладающая внутренней силой, или, как говорят, стержнем. Его отличало от многих сверстников большое обаяние и, как мне показалось, значительный жизненный опыт.
Белокурые волосы на его голове и светлые усики как-то не соответствовали его испанской фамилии. Он больше был похож на немца, как оно и оказалось при более близком знакомстве.
Евгений не был болтуном, но почему-то мне он доверил информацию о предстоящей командировке русских солдат за границу. При этом он добавил, что сам бы очень хотел поучиться у французов летному мастерству.
- А куда планируется выезд? - поинтересовался я.
- Скорее всего, во Францию, хотя и не исключено, что какая-то часть группы будет направлена и в Англию, - и добавил мечтательно на уверенном английском языке: «on the shores of Albion» .
Судя по всему, в самой школе информация об отправке русских авиаторов за границу уже давно не была ни для кого секретом. Задним числом это стало понятно – группа из десяти офицеров комплектовалась, начиная с января. Их фамилии появились на слуху и у нас – бойцов запасного батальона.
Как-то раз меня вызвали в кабинет к ротному командиру. Мне было задано несколько вопросов: кто у меня родители, откуда родом, какое у меня образование. Как оказалось, вызывали на беседу не только меня одного. Мы решили, что командование хочет более подробно навести о нас справки, пока погода не благоприятствует полетам, то есть, чтобы как-то оправдать время вынужденного простоя. Нам отдавались какие-то немыслимые приказания, как в сказках, пойти туда – не знаю куда, принести то – не знаю что. Казалось, что над нами просто издеваются. На самом деле чьи-то пытливые и очень умные глаза постоянно наблюдали за нами, отмечая тех, кто хоть как-то выражал свое неудовольствие. В это время нас стали переводить из одного подразделения в другое.
Как-то раз среди белого дня роту построили по тревоге в длинном коридоре казармы. Перед строем появился командир нашего батальона и подполковник – начальник школы, который взял слово первым:
- Через два дня ваша рота в полном составе выезжает в Англию для обучения полетам.
Командир батальона дал нам время на раздумье пять минут. Кто хотел, мог отказаться и обучаться в России. Но таких на сотню человек нашлось всего лишь два-три человека. После этого записали адреса наших родных или близких, наверно для того, чтобы в случае гибели можно было послать траурную весточку.
Затем нас отдали в руки портных, которые занялись нашей униформой. Перед отъездом мы уже щеголяли в синих гимнастерках, кожаных авиационных куртках, черных пилотках. На наших погонах гордо красовались авиационные эмблемы – «утка» – пропеллер с крыльями. На улицу, правда, приходилось выходить в папахе или в фуражке с башлыком – было уже морозно. Этакими красавцами мы еще успели получить увольнительные, сбегать в фотосалон и предстать во всей красе перед своими родными.
Мы были одними из первых пассажиров, которые проехали в поезде по только что отстроенной железнодорожной ветке от Петрозаводска до Романова-на-Мурмане. По дороге мы ближе познакомились друг с другом. Как я понял, случайных людей в нашей команде не было. Десять офицеров, ехавших учиться вместе с нами, были, в основном, из потомственных военных. У трех из них на груди величественно выделялись ордена Святого Владимира. По дороге мы мало общались с офицерами – только на больших стоянках. Они ехали отдельно – в вагоне первого класса.
Наша серая солдатская масса размещалась в вагонах похуже. Мы – «охотники» – в большинстве своем принадлежали к разночинному сословию, хотя были выходцы и из дворян, и из военных чинов. Все же чаще среди нас попадались дети служащих или отпрыски купеческих фамилий. Реже встречались крестьянские парни, но они были старше нас и, как говорится, уже понюхали пороха на войне с германцем. Их погоны отличались от наших отсутствием витого шнура цветов российского флага, у некоторых на плечах были унтер-офицерские нашивки или ефрейторские лычки.
За три месяца, проведенные в запасном батальоне и на курсах в политехническом институте, мы уже хорошо знали друг друга, и не только в лицо. У меня появилось много новых хороших приятелей. Но со мной по-прежнему были мои друзья: Юрка, Жорка и Санька.
Из далекого северного порта в сопровождении двух миноносцев в свой последний рейс под русским флагом вышел крейсер «Варяг». На его борту кроме нашей команды в Англию плыли представители дипломатических миссий, офицеры других родов войск и даже один генерал от инфантерии.
Поначалу наше плавание проходило спокойно, если не считать морской болезни, начавшейся уже спустя несколько часов у многих из нас. Еще хуже стало, когда начался сильный шторм. Холодные соленые волны хлестали через борт крейсера. Ураганный ветер со снегом тоже грозил в одно мгновение сорвать с палубы любого, кто хотя бы на секунду отпустит из рук поручень или леер. Пять дней, пока бушевала буря, мы старались не показывать носа из кают.
Буря вымотала всех. Не хватало сил даже у команды крейсера, которая все время продолжала нести вахту. Нам выдавали для питья морс из клюквы, и те, кто мог отказать себе в еде, чувствовали себя чуть лучше остальных. Наиболее стойких из нас стали привлекать к несению дежурств как наблюдателей. Обнаружившему немецкую подводную лодку даже обещали в награду георгиевский крест. Но обнаружить противника в такую погоду было очень сложно. Подводную лодку заметили, когда она прошла по правому борту от крейсера. Встреча с ней закончилась мирно, видимо, немецкие подводники приняли наши корабли за свои.
Когда Скандинавия осталась далеко позади, море утихло, воздух потеплел и все высыпали на палубу… Вскоре мы подошли к берегу Британии, и «Варяг» бросил якорь неподалеку от Ливерпуля. Через несколько часов на крейсер прибыл какой-то русский генерал. Было объявлено общее построение на палубе для команды и пассажиров. Генерал сообщил нам шокирующую новость – в России началась революция, а император российский отрекся от престола. Выступавший призвал нас к соблюдению спокойствия и порядка. Палуба погрузилась в мрачное молчание…
На берегу, в порту и на ближайших улицах, нас встречали веселые толпы ливерпульцев с цветами и флагами. Мы, конечно, радовались, что, наконец, малоприятное плавание было завершено и что мы вновь стоим на твердой земле. И нам нравились радушные жители города. Но каждый из нас в эти первые часы пребывания на чужой земле с тревогой думал о судьбе России.
Грезы
Комнату окутали легкие сумерки. Но в свете белой ночи, сидя на большом подоконнике, читалось очень хорошо. Прочитывая лист за листом, Роман передавал их Маше. Они сидели друг напротив друга, прислонившись спинами к противоположным откосам окна. Между ними лежали две стопки старых пожелтевших страниц. Час за часом одна – большая стопка – уменьшалась, другая – наоборот начинала расти. За это время они почти не проронили ни слова, лишь иногда обращаясь за помощью, когда встречались плохо читаемые слова.
Маша иногда подсознательно ловила себя на том, что не замечает вокруг ничего – ни звуков, доносящихся с улицы, ни брани соседей по коммуналке из-за стены, ни громкой музыки сверху. Для нее существовали только стены комнаты, в пределах которой жили образы героев рукописи.
Перед ней, как в немом кино, проплывали вниз по трапу крейсера статные офицеры в золотых погонах, за ними – безусые юнцы в новой форме с заломами не до конца отутюженных складок. Череда добродушных, любопытствующих лиц жителей Ливерпуля глядела с воображаемого киноэкрана прямо на нее, как будто она совершала вместе с русскими солдатами пешую экскурсию по Уильям Браун стрит.
За окном поезда, уносившего ее в сторону Лондона, чередовались земли старинных графств, поражавших своей ухоженностью. Периодически то справа, то слева возникали устремленные в небеса башенки средневековых замков, сложенных как будто из каменных кружев рукою сказочного мастера. Свинцовое низкое небо придавало пейзажу однообразность красок, какую можно видеть в современных фильмах, снятых в жанре «фэнтези».
Затем был концертный зал Town Hall в одном из пригородов английской столицы. Играл орган…
В антракте Маша столкнулась лицом к лицу с высоким статным парнем в военной косоворотке, лицо которого она недавно впервые увидела на фотографии пилотского сертификата. Маша поняла, что с этой минуты ее зовут Беатрис. Под руку она держит свою тетку – еще молодую и привлекательную особу лет тридцати пяти. От неожиданности из ее руки падает веер. Он, изящно наклонившись, поднимает его из-под ног и галантно возвращает девушке. Красивая по-мужски рука слегка коснулась ее перчатки, а голос с юношеским баском донес до ее сознания слова, произнесенные с чуть заметным русским акцентом:
- Флавиан Арсенин, мисс, всегда к Вашим услугам.
- Спасибо, мистер, - ответила девушка, - меня зовут Беатрис, а это моя тетушка…
Юноша не нашелся, как продолжить разговор – настолько он был заворожен обаянием юной и прекрасной леди. Ему не оставалось ничего другого, как сделав шаг в сторону, дать дорогу двум очаровательным особам, хотя вторая из них для него в это мгновение явно не существовала.
После антракта, сидя в партере, Беатрис всем своим существом ощущала энергетику ложи, в которой находился этот интересный русский юноша. Повернуться и посмотреть в ту сторону она не могла ни при каких обстоятельствах. Но даже, если бы она это и сделала, вряд ли бы ей удалось отличить его среди нескольких десятков русских военных, присутствовавших на концерте.
Флавиан, наоборот, мог спокойно обратить свой взор в ее сторону, что он и делал. И Беатрис об этом догадывалась. Оттуда, где он находился, был почти полностью виден весь ряд, в котором сидела девушка. Мысли о ней полностью завладели юношей. В эти минуты до Флавиана, как будто из другого мира, доносились шутки его товарищей, отметивших мимолетную сцену знакомства в антракте. Но смешливый шепот друзей сейчас для него значил не больше, чем шорох листьев в саду для двух влюбленных. Флавиан искал повод подойти к ней еще раз. Искал и не находил.
После концерта на открытой площадке у Таун Холла было объявлено построение. Стоя в первой шеренге, Флавиану было хорошо видно, как спускалась по ступеням Беатрис в сопровождении своей тетушки.
- Смотри, смотри, вон она! Беги к ней, - толкали в спину развеселившиеся товарищи, - гляди, упустишь.
Она скрывалась за изгибом аллеи, уходившей в вечерние сумерки парка, а строй русских солдат левым плечом вперед начал движение в другую сторону. Флавиану казалось, что происходит что-то непоправимое. Он был в отчаянии. Ему хотелось сейчас же выскочить из строя и бежать за ней, просить ее о встрече, или украдкой проследить за тем, где она живет, чтобы попытаться встретиться с ней вновь. Но в данных обстоятельствах он этого не мог себе позволить. Оставалось только одно – хранить в своей памяти взгляд ее больших голубых глаз и легкую улыбку тонких, слегка несимметричных губ. Нет, оставалось еще одно – надеяться на чудо – вновь случайно увидеться с Беатрис.
Учеба
Утром следующего дня в длинном коридоре общежития перед строем курсантов прохаживался взад-вперед штабс-капитан с пышными усами и взглядом удава. Его высокие кавалерийские сапоги были начищены до такого блеска, что он мог бы, наверно, бриться без зеркала, глядя себе на ноги. Когда последний боец стал в строй, он, наконец, повернулся лицом к шеренге и начал:
- Господа кадеты! Вас ожидает три месяца напряженной ежедневной работы. В течение первого месяца занятия будут проходить в классах. Вас научат радиотелеграфу, сборке-разборке и обслуживанию пулеметов. На стрельбище вы обретете навыки стрельбы по неподвижным и движущимся мишеням…
Офицер рассказывал о том, что прежде, чем приступить к полетам, кадеты должны будут изучить конструкцию аэроплана, устройство и принцип работы его мотора, сдать зачеты по всему теоретическому курсу...
- Когда бы и где вы не появились на службе, вы обязаны быть по форме одетыми и гладко выбритыми, - продолжал капитан. – И еще, у вас будет время для посещения театров, концертов, синематографа и прочего. Что касается общения с местными девушками: найдутся среди них такие, которые будут не прочь ухватить себе русского офицера в качестве жениха. Для этого достаточно, чтобы вы со своей стороны подали лишь малый повод – любое ухаживание, посещение девушки на дому, знакомство с ее родителями – и она подает заявление в суд с требованием жениться на ней. И власти Британии удовлетворят такой иск. Имейте это в виду.
По лицу Флавиана скользнула кривая ухмылка, а товарищи, стоявшие слева и справа от него, покосились в его сторону, мол, понял!? Однако предостережение командира не оказало на юношу никакого эффекта. Со вчерашнего вечера он не находил себе места, вспоминая о Беатрис. Ночь прошла в тревожных, дурных снах, в которых он постоянно куда-то опаздывал, не мог по тревоге найти свои сапоги, оказывался в общественных местах в исподнем, являлся перед начальством небритым и получал за это нарекания. На такой девушке, как Беатрис, Флавиан готов был жениться хоть завтра. Только он не был уверен, согласится ли она хотя бы на единственную встречу, даже если удастся отыскать ее?
Впрочем, армейские заботы достаточно быстро вернули парню голову на место. Ежедневные практические тренажи до изнурения и не иссякавшее желание скорее подняться в воздух и самостоятельно пилотировать аппарат постепенно стирали из памяти облик прекрасной Беатрис. Не сказать, что Флавиан совсем забыл о ней. Скорее, он смирился с тем, что они больше никогда не увидятся.
Обычный учебный день в теоретической школе начинался в шесть часов утра с сигнала «подъем». Завтрак, построение, проверка личного состава, развод на занятия, которые заканчивались ближе к вечеру. Остаток дня – личное время – Флавиан проводил над конспектами и книгами.
Достаточно быстро он, как и его товарищи, овладел азбукой Морзе. В привычку вошло даже в быту ради шутки переговариваться между собой громким стуком. Стучали в столовой, стучали через стену соседям. С помощью точек-тире передавали все, что приходило в голову. Разборку и сборку пулеметов освоили настолько, что делали это великолепно даже с завязанными глазами. Хуже было со стрельбой по «движущимся» целям. Вагонетка, в которой сидел курсант, проносилась по рельсам, казалось, с неимоверной скоростью, подрагивая на неровностях так, что вести прицельный огонь по неподвижной цели было очень сложно. Поражению цели радовались всей группой, которая наблюдала за действиями очередного стрелка, проносившегося мимо в вагонетке.
Оживление в учебу вносили занятия по корректировке артиллерийского огня. В одном из ангаров аэродрома находилась так называемая «комната смеха». Сидя в подвешенной под потолком кабине самолета, поворачиваясь вместе с ней из стороны в сторону, курсант изучал сверху макет местности с проселками и речушками, деревьями и домами, войсками и техникой.
Инструктор со своего рабочего места зажигал лампочки на поверхности макета. Загоревшийся огонек обозначал место разрыва первого снаряда. Задача наблюдателя состояла в том, чтобы «навести» огонь точно в цель. С помощью азбуки Морзе надо было передать «на землю» отклонение в шагах, назвав по циферблату часов направление перелета или недолета снаряда. От занятия к занятию количество и частота взрывов увеличивались. Ученику приходилось быть более внимательным и расторопным, чтобы корректировать одновременно работу двух, а то и трех огневых точек.
По воскресеньям кадеты выходили в город. Они гуляли по затейливым городским улочкам, паркам и скверам, пили кофе в чопорных английских кафе, фотографировались на фоне фонтанов, католических храмов, мостов, улиц, домов, вывесок с рекламой магазинов и салонов. Выходные дни Флавиан встречал в дурном настроении. Он крайне редко покидал территорию школы, быстро возвращаясь назад, и брался за изучение динамики полета аэроплана или чего-то другого.
Неделя за неделей – время побежало быстрее. С зачетными испытаниями, которые оказывались не более чем повторением информации, выученной за эти дни наизусть, Флавиан справился без особого труда. После успешной сдачи экзаменов он оказался в числе тех, кого англичане посчитали годными для летной профессии. До отъезда по аэродромам оставалось несколько дней, в течение которых решались формальные вопросы, связанные с завершением учебы и отправкой кадетов в летные школы. Это были последние дни, когда вся русская сотня была вместе.
По случаю окончания теоретического обучения мэр округа пригласил русских курсантов в городскую ратушу на концерт инструментальной музыки. С первыми аккордами на Флавиана нахлынули воспоминания месячной давности. Его воображение отчетливо рисовало, казалось, уже забытые черты девушки: добрый взгляд очаровательных глаз, милая улыбка, плавный изгиб шеи, золотистый волос, ниспадавший закрученными локонами к плечам, спрятанным под кружевным воротничком неброского платья. В голове юноши вместе с музыкой разливался ее голос – те несколько слов адресованные лично ему: «меня зовут Беатрис». Зачем она назвала свое имя? Что это было с ее стороны – обычная воспитанность или проявление симпатии к нему? Пока звучала музыка, Флавиан отдался воле чувств. После концерта его взгляд невольно останавливался на молоденьких девушках, похожих на Беатрис. Он вглядывался в незнакомые лица с надеждой встретиться с ней, единственной, ставшей для него такой близкой и одновременно такой далекой в чужой стране.
Лежа на жесткой армейской койке, Флавиан размышлял о превратности судьбы. Его чувства к Беатрис разгорались с новой силой. Только теперь, по прошествию месяца с момента их встречи он начинал понимать, что это нечто более серьезное, чем мимолетная симпатия, которую можно погасить в себе. Он мог предполагать все что угодно, но что это случится с ним за тридевять земель от дома, от России, что предметом его обожания станет английская девушка, далекая от него – русского парня по языку и вере, понять было невозможно. «Чувство не имеет границ, чувство не поддается объяснению, чувство не подвластно усилиям воли…», - с такими мыслями он погружался в счастливый сон, который предвещал ему встречу с любимой.
На следующий день со своими гимназическими друзьями Флавиан проводил время в прогулках по Лондону. Кто знал, будет ли возможность перед возвращением на родину еще раз пройтись по улочкам столицы Туманного Альбиона. Надо было присмотреть что-то для подарков маме, сестрам и брату.
Друзья весело общались, проходя по Риджент-стрит, когда перед салоном женской одежды остановился «даймлер» темно бирюзового цвета. Из машины вышел английский офицер в чине майора. В его руке была трость, на которую он опирался, явно прихрамывая на правую ногу. Из задней двери авто, которую он открыл, вышла молодая интересная женщина лет тридцати – тридцати пяти. Ее лицо показалось Флавиану знакомым. Но не успел он об этом толком подумать, как из автомобиля на тротуар вышла … Беатрис. Да, да, та самая Беатрис, которая лишила покоя славного русского парня, будущего российского военного летчика. Девушка первой увидела знакомого юношу и, не отводя глаз, смотрела в его сторону пронзительным взглядом своих голубых глаз, в то время как офицер продолжал поддерживать ее руку, изящно затянутую в бежевую перчатку.
Флавиану потребовалось мгновение, чтобы его взгляд нашел в юной леди предмет его мечтаний. Он не верил своим глазам: перед ним стояла ОНА – та, ради которой он готов был этой ночью присягнуть Георгу Пятому, чтобы остаться в Британии и разыскать эту девушку во что бы то ни стало. На этот раз Флавиан был полон решимости и не намеревался упускать удачу, которая сама шла ему навстречу. Наскоро откозыряв офицеру, кадет учтиво поклонился даме, и затем без тени раздумья обратился к девушке:
- Беатрис, простите, у меня не было другой возможности вновь видеть Вас и говорить с Вами. Вы позволите?
Поймав на себе вопросительный взгляд майора, Беатрис, как будто извиняясь, представила ему юношу:
- Дядюшка Майкл, это русский летчик Флавиан…
Тетушка, а это была, конечно, она, поддержала племянницу:
- Дорогой, с этим юношей мы познакомились месяц тому назад на концерте, где он был так учтив, что оказал Беатрис любезную услугу. Однако затем он так стремительно исчез, что я и не знала, чем это объяснить. Может быть, мы люди не его круга?
На секунду под воздействием какого-то внутреннего электрического разряда лицо Флавиана зарделось красными лучами. Тем не менее, он быстро справился со смущением и парировал:
- Отнюдь, сударыня, Вы оказали мне большую честь находиться в ту минуту возле вас.
Друзья Флавиана стояли поодаль и молча наблюдали за тем, как разворачиваются действия на «поле боя». С момента остановки автомобиля прошли считанные секунды. Никто из попутчиков Флавиана не мог поверить в то, что внезапно возникшая из шикарного авто девушка могла быть его знакомой. О том случае в Таун Холле давно было забыто.
Однако неожиданная встреча на тротуаре в центре Лондона была похожа на локальное боестолкновение. По одну сторону баррикад находился хромой офицер, по другую – Флавиан и, похоже, девушка. Чью сторону занимала тетушка, было пока не ясно.
- Что же, сэр,- сказал майор, обратившись к Флавиану, - если Вас не затруднит, Вы могли бы составить компанию нашей племяннице, пока мы с супругой займемся покупками.
Флавиан дал знак разинувшим рты друзьям, чтобы те шли дальше без него, а сам последовал за пассажирами «даймлера»…
Беатрис
Пока дядя Майкл с супругой выбирали для нее выходное платье, у молодых людей в распоряжении оказалось несколько минут для того чтобы познакомиться поближе. Флавиан рассказал о себе и о том, что скоро должен покинуть Лондон, но еще несколько месяцев пробудет в Англии. Возможно, полеты будут проходить на одном из аэродромов в пригородах столицы. Это даст ему возможность надеяться на новую встречу с Беатрис, конечно же, если та не будет против.
Девушка оказалась сиротой, ее родители погибли, когда ей было восемь лет. С тех пор она росла в доме младшего брата матери – дяди Майкла. Отца он ей не заменил, потому что, будучи кадровым военным, часто находился по делам службы в разъездах, а с началом войны был направлен во Францию на Западный фронт. Два месяца назад, получив ранение от осколка снаряда, он вернулся домой, в Лондон, на долечивание в военном госпитале. Сейчас уже его здоровье почти совсем поправилось, он окреп настолько, что все свободное время вместо того, чтобы отдыхать в домашней обстановке, проводил в главном офисе британской королевской артиллерии.
Тетушку, с которой Флавиан встретился уже во второй раз, звали Греттой. Она стала для Беатрис старшей сестрой и подругой. Родом она была из небольшого чеширского городка, родилась в семье мелкого торговца. Дядя Майкл познакомился с ней будучи кадетом артиллерийской военной школы, когда учебная батарея находилась на маневрах в том районе. Бедность его родового гнезда способствовала их сближению. Гретта была моложе мужа на два года. Супруги жили в браке больше десяти лет, но своих детей у них не было. Скоро в их семью вошла Беатрис, и им было о ком позаботиться.
Офицерского жалованья дяди Майкла вполне хватало для безбедного существования семьи, но, когда разразилась война, Гретта поступила на работу в военный госпиталь сестрой милосердия. Беатрис училась в колледже, и свободное время старалась провести вместе с тетей, ухаживая за ранеными. Она была очень музыкальна и, имея хороший слух и голос, часто пела в палатах, непременно срывая аплодисменты.
Окончив обучение, Беатрис вслед за тетей пошла работать в госпиталь. Посменные дежурства позволяли ей время от времени читать книги, музицировать на рояле, видеться с подругами, общаться с тетушкой. Сегодня, как раз, был один из таких дней, когда и Беатрис, и Гретта были свободны от работы в госпитале. Стоило, однако, некоторого труда уговорить Майкла составить им компанию для шопинга. Когда же он все же уступил уговорам мисс Гретты, то любезно предложил воспользоваться служебным автомобилем, который попросил в свое распоряжение на несколько часов.
Пока Беатрис рассказывала свою историю, Гретта с помощью Майкла выбрала платье и позвала Беатрис:
- Что скажешь, дорогая?
- Тетя, ты всегда отличалась безупречным вкусом, оно в твоем стиле, можешь не сомневаться, - девушка помогла Гретте примерить платье и добавила - дяде Майклу должно понравиться.
Пока женская половина общества была занята своим делом, мужчины приблизились друг к другу и заговорили о войне и политике. Тон в разговоре задал майор:
- Мистер Флавиан, как, по-вашему, русское командование оценивает нынешнюю ситуацию на русско-германском театре?
- То, что нам известно здесь, в Англии о действиях русской армии, может не соответствовать реальной действительности. Наши офицеры, явно, знают несколько больше нас, рядовых кадетов. Как нам кажется, Временное правительство сейчас занято проблемой урегулирования внутренней ситуации в стране.
- Простите меня за прямоту, но нам – офицерам-союзникам – видится, что Россия, прикрываясь внутриполитическими проблемами, заняла выжидательную позицию, рассчитывая на наши активные действия против кайзера.
- Господин майор, смею Вас уверить, что внутренние силы России на самом деле сильно истощены войной, почти весь бюджет уходит на содержание и снабжение армии, продукты в Петрограде отпускаются по карточкам, гражданское население против продолжения военных действий.
- Да, об этом пишут и английские газеты, но это скорее похоже на пропаганду. Кроме того, Россия сейчас даже в мелочах пытается переложить часть своих военных проблем на плечи Англии и Франции. Скажите, мистер Флавиан, что делают в наших и французских военных школах сотни русских вроде Вас? После рокового лета шестнадцатого года мы даже своих летчиков не успеваем готовить. С фронта в тыл для инструкторской работы направляются десятки первоклассных пилотов. Они могли бы с успехом сбивать фрицев на Западном фронте.
- К чести английских военных летчиков следует сказать, что они действительно одни из лучших в мире, если не лучшие. То, что нам приходилось наблюдать с земли, на аэродроме, впечатляет. Высший пилотаж и ведение воздушных боев – выше всяких похвал. У нас не хватает инструкторов с таким опытом, как у вас. Ваши новые самолеты не уступают французским и германским. Поэтому мы и здесь.
- Приятно слышать трезвую оценку из уст начинающего авиатора. Однако замечу, что русские однажды уже учились летать у французов. Было это, если не ошибаюсь, еще лет семь назад. Тогда Королевского летного корпуса еще не существовало. Что же мы видим сегодня: где вы и где мы? Вы опять учитесь, на этот раз у нас.
- Господин майор, что касается лично меня и многих моих товарищей, мы отдадим все свои силы во благо русского воздушного флота, Вы о нем еще услышите, - с нескрываемой обидой произнес юноша.
В этот момент из-за ширмы показалась изящная мисс Гретта в новом платье. Сделав несколько шагов навстречу мужчинам, она театрально повернулась и прошлась в обратном направлении. Прихватив обеими руками подол платья, она совсем по-девичьи развернулась на левом каблучке и, став лицом к зрителям, спросила:
- Вам нравится?
- Дорогая Гретта, в этом платье ты настолько прекрасна, что рискуешь привлечь к себе чрезмерное внимание своих тайных воздыхателей.
- Один из них – я, - произнес комплимент Флавиан, и Гретта ответила ему благодарным взглядом. Беатрис, стоявшая все это время в стороне, между ширмой и мужчинами, слегка надув губки, с укоризной посмотрела на молодого человека, так, что тот понял, что счет стал не в его пользу.
Провожая семейство до авто, Флавиан с тревогой подумал, что на этом все сейчас и закончится. Опять язык не поворачивался просить о встрече. Что делать дальше, как вновь не потерять любимую девушку, он не знал. Ситуация усугублялась тем, что мистер Майкл, казалось, был явно обозлен на всех русских, а Беатрис – обижена излишним вниманием Флавиана к тетушке. Но, о чудо! Тетушка-то и спасла ситуацию.
- Дорогой, - сказала она мужу, - надеюсь, ты пригласишь мистера Флавиана к нам сегодня на файв-о-клок. Он был так любезен. К тому же Беатрис тоже будет не против пообщаться с интересным собеседником еще раз. Правда, дорогая?
- Да, Гретта, если только ты оденешь платье попроще, - немного язвительно, но уже явно овладев собой, ответила племянница.
- Мистер Флавиан, если наш разговор не сильно испортил Вам настроение, я прошу Вас непременно быть у нас к чаю в половине пятого пополудни, - доброжелательно произнес майор.
Сердце в груди Флавиана бешено застучало от радости. «Да, да, черт возьми, конечно, да! Я обязательно буду!» - пело оно в груди. Но, подавив эмоции, он сдержано произнес:
- Спасибо за приглашение, я буду у вас в половине пятого.
Файв-о-клок
О традиции англичан пить чай в пять часов вечера известно во всем мире. Семья Беатрис не была какой-то особенной, поэтому к половине пятого в гостиной их дома было все готово для чаепития. Сам стол был рассчитан на большее количество гостей, наверно, человек на двенадцать. Поэтому на его бежевой скатерти свободно разместились все элементы сервировки на четыре персоны – чайные пары, десертные тарелки, чайные ложки, вилки, ножи, а также большой чайник, кувшин с кипятком, молочник с молоком, ситечко на подставке и сахарница с рафинадом. Матерчатые салфетки были в тон скатерти. В центре стола стояла ваза средних размеров, в которой алели свежие тюльпаны. На двух общих вазах лежали имбирные пирожные, тикейки – жареные булочки с изюмом – и вафли. Были также поданы кремы двух видов, джем и масло.
Первые минуты, сидя за этим чопорным столом, Флавиан чувствовал себя очень неуютно. В кадетской столовой он так и не усвоил до конца весь английский этикет за столом. Но подглядывая за действиями сидевшего напротив хозяина дома, он постепенно освоился, и также как дядя Майкл, стал есть тикейк с тарелки с помощью ножа и вилки, предварительно смазывая его маслом. В сортах чая, предложенных миссис Греттой, он не разбирался, поэтому с легкостью согласился на фирменный напиток «от дяди Майкла», представлявший из себя настой из нескольких сортов чая, в который обязательно требовалось добавить молока. Про себя Флавиан назвал получившийся напиток «противнейшим пойлом», но при этом старался не подавать вида, и даже согласился на вторую чашку. К тому же, когда организм нуждался в подкреплении, выбирать не приходилось.
Постепенно за столом завязывался незатейливый разговор. В центре внимания семейства был юноша из экзотической далекой страны, где, как гласила английская молва, было всегда холодно, оттого люди ходили в шубах, отращивали бороды и пили водку.
- Не буду разрушать ваши традиционные взгляды на Россию, желаю вам хотя бы раз побывать в Петрограде, и я уверен, вы будете весьма удивлены. По улицам нашей столицы уже лет десять ходят трамваи, такие же, как и у вас. Первый русский автомобиль построен в Петербурге в конце девятнадцатого века, сейчас их там столько же, сколько и в Лондоне.
- О вашей столице мы немного имеем представление, но как нам кажется, на этом цивилизация в России и заканчивается, - вступила в разговор хозяйка дома.
- Миссис Гретта, мне приходилось бывать в Москве, Нижнем Новгороде, Казани. Должен Вам сказать, что это крупнейшие русские города, в которых широко процветает предпринимательство, строятся новые заводы. В них также есть все блага цивилизации – электричество, телефон, телеграф и прочее. Россию сильно подкосила война. Общественный транспорт либо стоит, либо ходит, но очень редко. Сообщения между городами практически прерваны – железная дорога работает на армию. Есть проблема с доставкой дров. Продукты из деревни до горожан не доходят. Но к этой ситуации моя страна пришла в результате войны, в которую ввязался Николай.
- Дорогая, ну что это мы все о России да о России, – решил сменить тему разговора мистер Майкл. – Для мистера Флавиана – это родина, похоже, он настоящий патриот своей страны. Понятно, что он никогда не скажет о ней плохо. Вместе с тем, спасибо ему за то, что он приятно расширил наше представление о России. Скажите, мистер Флавиан, а чем Вас удивила Британия? – поинтересовался майор.
- Спасибо, мистер Майкл, мне на самом деле есть что сказать, впечатлений много. Самое главное, что поразило нас всех – это настроение англичан, с которым они нас встречали, да и вообще лица людей. Если бы не постоянное дежурство над Лондоном воздушных шаров наблюдения, то на первый взгляд можно было бы и не заметить, что Королевство участвует в Великой войне.
- Но это только сейчас германцы перестали появляться над Англией. В прошлом году нам с Беатрис пришлось наблюдать бой в небе над Кройдоном, - ответила за всех Гретта.
- Мистер Флавиан заметил, что над Лондоном постоянно дежурят наши воздушные шары. Надо добавить, что для воздушной охраны побережья привлечены более ста аэропланов, зенитные батареи и прожекторные установки. Поэтому немцы и перестали к нам соваться, - прокомментировал Майкл.
- Вы знаете, - произнесла Беатрис, - я впервые ощутила, что наша страна втянута в войну, когда наши недосягаемые для противника острова перестали служить нам защитой, и в любой момент в наш дом или в наш госпиталь может упасть бомба с немецкого аэроплана.
- А то, что твой дядя два года воевал во Франции, - возмутился мистер Майкл, - тебе не напоминало о войне?
- Не обижайся, дядюшка, но я слабо себе представляла войну и то, чем ты там занимался, пока ты не получил ранение. Я просто с детства привыкла к твоим постоянным командировкам и нескончаемым маневрам.
- А что же еще Вам понравилось в Лондоне, мистер Флавиан? - вернула разговор в прежнее русло миссис Гретта.
- Положа руку на сердце, меня поразило то, что лондонцы продолжают жить прежней жизнью, несмотря на то, что их сыновья, отцы и братья воюют и гибнут во Франции.
- Тут нет ничего противоестественного. Англия – родина великих философов – Томаса Мора, Фрэнсиса Бэкона, Джона Локка. Вы слышали что-либо о теории утилитаризма? Великий Джереми Бентам еще сто лет назад показал всему миру, что критерием морали выступает достижение пользы, выгоды, удовольствия, добра и счастья. Поэтому англичане стараются не сильно обременять себя скорбением о погибших – жизнь продолжается.
- Для русского народа такая мораль непостижима. Хотя, не скрою, я получил большое удовольствие от театральных постановок и концертов, на которых нам посчастливилось побывать за этот месяц. В России мы, простые кадеты, вряд ли могли бы рассчитывать на подобное.
- Это наверно связано с тем, что культурная жизнь в России сейчас также находится в состоянии кризиса? – поинтересовалась миссис Гретта.
- Простите, миссис, но с чего Вы решили, что в культуре у нас тоже кризис?
- Ну как же, с уходом Пушкина, Достоевского, Толстого, Глинки и Чайковского, кто занял их место? Разве у вас есть новые великие имена? – блеснула знаниями русских гениев англичанка.
- Вы зря так думаете. Русская земля неиссякаема своими талантами. Я могу назвать десятки фамилий, в числе которых Александр Блок, Андрей Белый, Федор Шаляпин, Вера Холодная. Но они вам ни о чем не скажут. Надо хорошо знать русских, чтобы понять, о чем они пишут, поют и говорят. В череде нынешних композиторов – Глазунов, Рахманинов, Стравинский – достойные продолжатели творчества Глинки и Чайковского. Я могу вам наиграть Макса Кюсса, чтобы вы убедились, что русский вальс не хуже венского.
- О, Вы играете! – удивилась миссис Гретта, - а на каком инструменте?
- Больше на гитаре и немного на фортепиано.
- Это очень интересно, - произнес Майкл, - а если мы попросим гостя действительно что-то исполнить? Гитара найдется.
- Просим, просим, - с радостью откликнулась Беатрис.
- Пожалуйста, - согласился Флавиан.
Юноша, выйдя из-за стола, принял от Майкла инструмент и, присев на свободный стул, стоявший в стороне, ближе к роялю, слегка прошелся по струнам. Спустя мгновение его пальцы извлекли на свет первые божественные аккорды прекрасного произведения.
Очарованная вальсом Беатрис села за рояль и стала подыгрывать Флавиану. Через минуту они довольно уверенно и слаженно играли мелодию вдвоем. Несколько раз к ряду они исполняли заключительный фрагмент, не решаясь прервать столь удачно сложившийся дуэт.
Затем Беатрис сыграла несколько произведений современных английских композиторов. Флавиан аккомпанировал ей на гитаре. Затем пошла игра в четыре руки на клавишах. Исполняли классику – Моцарта и Бетховена. Ведущая партия была за девушкой. Молодой человек своей игрой, весьма уместно, добавлял экспрессию за счет звуков высокой тональности, что приводило обоих в восторг. В конце импровизированного концерта у музыкантов стали возникать даже собственные фантазии.
После заключительных аккордов неожиданно для увлекшихся музыкой исполнителей раздались аплодисменты. Все это время мистер Майкл и миссис Гретта с удовольствием слушали музыку и следили за игрой двух молодых людей, которые так гармонично делали это вдвоем, что оставалось только сожалеть о скором отъезде Флавиана.
Поблагодарив гостя за доставленное удовольствие, Майкл и Гретта дали возможность Беатрис пообщаться с симпатичным русским юношей.
- Где Вы учились музыке? - первой начала разговор девушка.
- О, мисс Беатрис, у меня очень музыкальная матушка. Она окончила консерваторию. Игре на фортепиано учила меня она. Кстати, английским языком я владею тоже благодаря ей. Но что касается музыки, я рос неслухом, поэтому музицирую намного хуже своих сестер и брата. А вот научиться играть на гитаре было моим искренним желанием. В этом мне помог друг отца – веселый и озорной ротмистр лейб-гвардии гусарского полка.
- А кем служит Ваш отец?
- Он – владелец мебельной мастерской, изготовляющей элитную мебель. Еще несколько месяцев назад он считался поставщиком двора Его Императорского Величества. Сейчас его дела неважны – императора свергли, дорогая мебель не в почете. Да и вообще, кому сейчас нужна любая мебель в голодающем и бастующем Петрограде, разве что для растопки печей вместо дров.
- Не переживайте так, мистер Флавиан, все еще наладится.
- Я в этом нисколько не сомневаюсь, мисс, если только Вы пообещаете, что мы с Вами еще встретимся.
- Встретимся, обещаю, - почти шепотом произнесла после некоторой паузы девушка.
- Я обязательно вырвусь в Лондон и навещу Вас дома или в госпитале. Вы не возражаете?
- Я буду ждать Вас.
- Если у меня что-то не получится, я напишу Вам сюда, на домашний адрес.
- Меня очень беспокоит Ваша судьба, мистер Флавиан. Вы выбрали очень опасную профессию. Летчики в Англии погибают очень часто, у вас, наверно, тоже.
- Я везучий, мисс, со мной все будет хорошо.
- Подождите меня здесь несколько минут, я скоро вернусь.
Флавиан смотрел вслед прекрасной Беатрис, пока за ней не закрылись двери гостиной. В эти мгновения радости юноши не было границ. Сладостное, доселе неизведанное чувство переполняло всю его душу. Он готов был ждать вечность, зная, что она обязательно вернется.
- Мистер Флавиан, просим составить нам компанию, - заметив, что юноша остался один произнес из-за карточного стола Майкл.
- Спасибо, мистер, но мисс Беатрис сейчас должна вернуться.
- Тогда, не сочтите за навязчивость, Вы могли бы посмотреть на уличную суету с высоты этого балкона, - и хозяин дома указал рукой на слегка приоткрытую балконную дверь за портьерой.
- Спасибо, Вам не стоит беспокоиться. Если Вы позволите, я с удовольствием посмотрю картины и ваши семейные фотографии в гостиной.
- Как Вам будет угодно, мистер Флавиан, всегда к Вашим услугам, - вставляя в рот сигару, ответил с легкой иронией Майкл.
Беатрис вернулась, прижимая к груди что-то небольшое по размерам, но, как видно, очень ей дорогое. Подойдя ближе, она протянула руки навстречу Флавиану. В ее ладонях лежала маленькая тряпичная кукла.
- Это Солнечный Джим, - сказала девушка, - я сшила его сама лет десять назад. Пусть он станет Вашим талисманом, который убережет Вас от бед в небе и на земле.
Юноша взял в руки человечка, сшитого из золотистой парчи. Он был довольно симпатичным и приятным парнем. Вместо волос на его голове лучились протуберанцы. Наряд его напоминал средневековый мужской костюм с золоченой бахромой снизу по его периметру. От этого Джим был похож на персонаж какой-то старинной европейской сказки. На спине у куклы была нанесена чернилами свежая надпись «От Беатрис».
Флавиан поцеловал куклу и прижал ее к своей груди. Другой рукой он взял руку Беатрис и слегка пожал ее в знак благодарности. Приятный вечер подходил к концу. Правила этикета подсказывали гостю, что настала пора покинуть радушных хозяев…
Первые полеты
Аэродром находился в полусотне миль от Лондона. Времени на раскачку англичане не дали. Уже на следующий день после прибытия сюда Флавиан и десять его товарищей первый раз поднялись в воздух, сидя за пассажиров. На правой руке каждого из них теперь постоянно был надет серебряный браслет с пластинкой, на которой читались фамилия, имя и год рождения. Перспектива сгореть при аварии или разбиться насмерть до неузнаваемости никого не прельщала. В этом отношении браслет был хорошим напоминанием о том, как надо себя правильно вести в воздухе, чтобы, как говорили по-русски англичане-инструктора, «не разгробиться».
Полеты, полеты, полеты…, каждый день, пока позволяла погода. Летали по нескольку часов. Наиболее благоприятными для летного обучения были раннее утро и вечер, когда воздух был относительно спокойный. Днем в результате его нагревания усиливался ветер, совладать с которым удавалось не всем. Его порывы сбивали самолет с заданной траектории, и воздушное судно часто сваливалось на крыло и переходило в неуправляемое состояние. Любого ветра более пяти миль в час было достаточно для отмены полетов. Если ветер возникал внезапно, когда ученики были в воздухе, можно было ожидать, что одна, а то и несколько машин рухнут на землю при посадке. Последствия могли быть трагическими.
Если полеты срывались, то кадеты опять оттачивали навыки в передаче информации с помощью азбуки Морзе, с завязанными глазами разбирали и собирали пулеметы. Даже ожидавшим своей очереди на вылет курсантам скучать не давали. В одном из помещений находилось около сотни ящиков с патронами и винтовками «винчестер». Ученик брал винтовку, горсть патронов и выходил на площадку, где располагались неподвижные, подвижные и летающие цели. Пружинный механизм выбрасывал в воздух глиняную тарелку, в которую надо было попасть.
В полете с Флавианом всегда находился Солнечный Джим, он лежал во внутреннем кармане его летной куртки. Повод для беспокойства за жизнь и здоровье летчику английский учебный самолет давал чуть ли не каждый день. Даже неопытные кадеты при первом знакомстве с техникой обращали внимание на ее капризный характер. Мотор после запуска до полного разогрева издавал дребезжащие звуки, из-за чего англичане называли самолет «погремушкой». Из их уст можно было слышать и другие эпитеты в адрес самолета: и «ужасная машина», и «неуклюжий ящик», и даже «летающая ванна, попавшая во взрыв прессованной проволоки».
Наблюдая с земли за полетами других курсантов, Флавиан с товарищами учились на чужих ошибках. Иногда доходило до смеха, когда английские летчики комментировали неуклюжие действия русских кадетов: «Посмотрите на это тупое дерево! Он выровнялся слишком высоко! Он разобьется наверняка! Нет, он все-таки сделал это!». В это время инструктор, находившийся во второй кабине самолета, гаечным ключом или еще чем-нибудь, что попадалось под руку, лупил по спине бедного ученика. Не надо было хорошо владеть английским, чтобы понимать досаду инструкторов – боевых летчиков, прозябавших вместо фронта в глубоком тылу и вынужденных учить бестолковых кадетов.
Но курсанты жили полетами и были в отчаянии, когда не хватало самолета для вылета, когда болезнь или дежурство выводили кадета из строя даже на один летный день, и он, казалось, безнадежно отставал от своих товарищей. Все устремления будущих пилотов были направлены только на освоение летной профессии.
После получения нескольких часов налета с инструктором курсанты вылетали самостоятельно. Чтобы избежать лишнего волнения, предупреждать кадета заранее о сольном вылете было не принято. Как-то в один из дней, после нескольких полетов с инструктором, Флавиан получил от своего наставника – лейтенанта Ламберта – задачу тщательно проверить ходовую часть самолета. Приняв доклад Флавиана о том, что все в порядке, инструктор отдал ему распоряжение слетать над аэродромом по кругу самостоятельно, а сам зашагал прочь с летного поля. После того, как Флавиан успешно приземлился, офицер сказал ему:
- Вы должны были ощутить этот шок, Вы были обязаны, как и я в свое время, пройти через это. Мне было важно знать, сможете ли Вы это сделать или нет. Вы смогли. Я поздравляю Вас, господин кадет, с первым самостоятельным вылетом!
Через несколько дней, возвращаясь с завтрака, Флавиан застал суету на аэродроме. В центре взлетной полосы догорал самолет. Под сердцем екнуло – Сашка! Флавиан бежал к самолету, несмотря на строжайший запрет – кадеты не должны были видеть своих погибших товарищей. Он застал момент, когда обгоревшие до неузнаваемости останки друга детства клали на носилки…
Александр погиб во время своего третьего самостоятельного вылета. Со слов тех, кто наблюдал за полетом с земли, курсант первые минуты демонстрировал великолепный контроль над машиной, произвел несколько разворотов, спустился по спирали, а затем выровнял самолет, по-видимому, для возвращения домой, на посадку. К сожалению, двигатель не смог отреагировать немедленно. Машина потеряла свои летные свойства, «клюнула» носом и резко пошла к земле, раздался взрыв…
Тот день, когда не стало Сашки, был обычным в эскадрильи – семнадцать аварий, пятеро человек с серьезными травмами оказались в госпитале, трое, однако, были английскими учениками. В дни, когда полеты проводились с максимальной интенсивностью, на аэродроме могло происходить свыше двух десятков аварий. В среднем, как следовало из сообщений английской авиационной газеты «Flight», каждый летный день в Великобритании погибал один кадет-летчик и несколько получали серьезные травмы.
Русские ученики знали об этой печальной статистике и морально готовили себя к худшему исходу. Однако первая личная утрата страшно потрясла Флавиана. В этот раз ему не удалось сохранить маску беззаботности, как это бывало ранее. Он заперся у себя в комнате и отдался воле чувств. Придя немного в себя, он записал в своем дневнике: «Надо не иметь сердца, чтобы не замечать этого». Свое горе приходилось переживать самому. Писать об этом домой – значило расстроить родных. К тому же Сашку и его родителей в семье Флавиана знали очень хорошо. Пускать же слезу среди товарищей было не принято, хотя можно было догадываться о том, что все русские кадеты очень переживали случившееся.
В гибель друга верить не хотелось. Александр живой стоял перед глазами. Еще совсем недавно с ним произошел курьез, позабавивший и английских летчиков, и русских кадетов. Он взлетел как-то неустойчиво и ушел прямым курсом на юг в утренний туман, не предпринимая попытки развернуть самолет. Все, кто был в этот момент на земле, вопросительно вглядывались в небо. Самолет в воздухе уменьшался, но продолжал лететь в сторону Ла-Манша. Небо опустело, и наступила гнетущая тишина. Сознание рисовало самые жуткие картины. Бензина на борту было достаточно, чтобы добраться до пролива и утонуть в нем.
Через час на аэродром позвонили из местного отделения полиции и доложили, что их коллеги из Питерборо захватили вражеского агента на самолете с британскими опознавательными знаками. Мнимый разведчик в странной униформе нес сплошную тарабарщину. Всем его имуществом была только пачка сигарет «Gold Flake». Незадачливый фермер, встретивший пилота с вилами наперевес, торжествовал. Когда же выяснилось, что в кабине самолета вместо немецкого летчика оказался курсант дружественной России, полиция была разочарована.
Причина этого происшествия выяснилась позже. Попав в спутную струю сильного ветра, Сашка не стал поворачивать самолет, чтобы не свалиться на землю, и продолжал лететь на том же курсе, пока не нашел место для посадки. Тогда радости на аэродроме не было предела. К тому же было хорошее утешение, что русские ученики обладают отличными навыками посадки самолетов на незнакомой местности…
За нарушение правил поведения на аэродроме в момент катастрофы Флавиану было отказано в присутствии на похоронах Александра. Тело друга было погребено в чужой земле, далеко от родного Питера. И он – друг детства – не смог проститься с ним и проводить его в последний путь. Эти обстоятельства на рациональном уровне еще больше расстроили Флавиана, но в эмоциональном плане хуже не стало, хуже просто было некуда.
После нескольких дней переживаний Флавиан отметил, что стал более черств душой, осторожность в воздухе сменилась фатальной уверенностью в своих действиях. Думая об отношениях с Беатрис, Флавиан стал сердцем понимать, что обрекает ее на постоянные переживания. В нынешнем своем состоянии он не искал возможности новой встречи с любимой девушкой, тем более, что реальной возможности побывать в Лондоне пока и не представлялось.
Так прошел месяц, к исходу которого Флавиан получил удостоверение пилота – сертификат Международной авиационной ассоциации. Первый этап летной подготовки был успешно пройден.
Новая встреча
Осваивая пилотирование первого боевого самолета, кадеты совершали дальние полеты над пересеченной местностью. По пути они тренировались в ведении наблюдения с воздуха, запоминали ориентиры вдоль маршрута – замки, соборы и прочее, а затем на земле докладывали их расположение инструктору, который сверял данные из доклада ученика с реальным расположением объектов на карте.
Одним из упражнений была посадка на незнакомом аэродроме. Самолеты садились по всей округе – вынужденно и преднамеренно. Иногда ввиду нелетной погоды приходилось заночевать на чужом аэродроме, чтобы рано утром вылететь обратно.
Однажды судьба занесла Флавиана в пригород столицы, где пришлось остаться до утра. Ночью, ворочаясь на казарменной койке, юноша долго не мог заснуть. Это же надо было – находиться так близко от Беатрис, и не увидеться с ней! Сон его был неспокойным. Снилось, что он ищет девушку по всему Лондону, но не может найти. Домашняя прислуга сообщает, что она уехала в госпиталь, в госпитале говорят, что ее отправили на грузовом автомобиле с бельем в прачечную, где ее никто не видел. Гоняясь за любимой по всему городу, Флавиан понял, что перед ним простираются родные питерские улицы. Причина, по которой он не может встретиться с девушкой, стала очевидной – они находятся в разных городах.
Проснувшись на рассвете с чувством разочарования, он увидел в окне мрачное дождливое небо. Усиливающийся ветер бросал в стекло первые капли дождя. Прогноз погоды оказался таков, что об обратном вылете в течение дня не могло быть и речи. Такой поворот событий несказанно обрадовал пилота. Теперь ему оставалось дождаться командира местной эскадрильи и получить официальное разрешение на поездку в город.
- Господин майор, разрешите отлучиться на день в Лондон, - обратился Флавиан к начальнику, как только тот появился на аэродроме.
- Что у Вас еще за проблемы, кадет? – больше для порядка поинтересовался офицер.
- Личное. Надо повидаться с одной семьей.
- Что ж, похоже, у Вас есть для этого время до завтрашнего рассвета.
Покидая аэродром, Флавиан не стал пользоваться телефоном для выяснения вопроса, где находится Беатрис – дома или на дежурстве, а отправился прямиком в госпиталь. В реальной жизни ему повезло больше, чем во сне, девушка действительно дежурила в этот день. Беда была лишь в том, что освобождалась она только в восемь часов вечера.
Юноша был готов провести весь день в лечебнице, лишь бы иметь счастье украдкой встречаться с Беатрис в прогулочном дворике, когда та могла бы себе позволить небольшой отдых от работы. Но девушка рассудила иначе:
- Флавиан, подождите меня часок. Я постараюсь договориться с Греттой, чтобы она меня подменила. Ей сегодня все равно выходить в ночь.
Все время, пока он ждал девушку, сидя в беседке, его мысли были заняты одной проблемой. Увидев в госпитале войну с другой стороны, Флавиан размышлял над тем, по какому бы сценарию могла складываться жизнь людей на земле, если бы не гордыня, жажда власти и денег. И почему миллионы людей вынуждены выносить все ужасы войны лишь потому, что сильные мира сего решили этот мир переделить между собой. «Нам говорят о смирении, терпимости, как о добродетели, - думал Флавиан. - А не они ли являются причиной того, что с нами происходит. Почему смиренные люди лежат в этих палатах и умирают от ран, когда те – другие – продолжают жить в роскоши, и более того – получают прямую материальную выгоду от продолжающегося братоубийства».
Несмотря на дождь, госпиталь продолжал жить своей обыденной жизнью: медицинский персонал сновал туда-сюда, подвезли на машине раненых, выписавшийся солдат с радостью прощался на пороге со своими товарищами по лечению. Однако это не слишком суетное движение не отвлекало юношу от раздумий, а наоборот, помогало абстрагироваться от повседневности. Занятый своими думами Флавиан даже не понял, что вышедшая из конного кэба женщина в плаще с накинутым на голову капюшоном была Греттой, приехавшей на подмену своей племяннице. Но, когда через пять минут на ступенях госпиталя появилась Беатрис, взор юноши незамедлительно опознал долгожданный образ. «Но, если бы не война, - завершил свои философские размышления Флавиан, - я бы не встретил ее. Да, мир еще не совершенен». И с радостью зашагал навстречу девушке.
В распоряжении у молодых людей было, по меньшей мере, полдня. Однако ни он, ни она не имели понятия о том, как они проведут это время.
- Куда едем? – спросил кэбмен.
И только тут им стало понятно, что нужно решать этот вопрос. Если бы не было дождя, они могли прогуливаться и вокруг госпиталя. Но именно дождь-то и позволил им встретиться. Кэб у входа в госпиталь задержала для них Гретта. Значит, нужно куда-то ехать. Первой нашлась девушка:
- Будьте любезны, на Портобелло-роуд. - Вероятно, с тетушкой она успела что-то обсудить. Юноша вопросительным взглядом одарил свою спутницу. – На Портобелло есть неплохое кафе и синема, Вы не против?
- Конечно, нет. Я и сам хотел Вам предложить нечто подобное.
Через четверть часа или чуть больше коляска остановилась у «Электрик синема». В кинотеатре шел американский фильм на хорошо известный сюжет по Жюлю Верну. Приключенческий жанр, как нельзя кстати, подходил к настроению влюбленной пары.
После сеанса Флавиан и Беатрис продолжили свидание в кафе. Они делились впечатлениями от увиденного, наслаждаясь общением. Постепенно разговор переходил к личным темам. Девушка рассказывала о делах в госпитале. Флавиан делился своими впечатлениями от полетов, умалчивая, естественно, о трагических событиях и связанных с ними переживаниях. Сам собой представился случай вспомнить о Солнечном Джиме, который лежал сейчас у него в кармане, и заговорить о глубоко личном:
- Беатрис, мой талисман надежно хранит меня от бед. Я часто вспоминаю о Вас. Сейчас нет на свете человека, который был бы также близок мне, как Вы. Я хочу видеться с Вами как можно чаще, если случай поможет мне быть ближе к Вам. Вы не будете возражать?
- Разумеется, нет.
- Я не знаю, когда мы сможем встретиться вновь, но впереди еще месяца два учебы. Беатрис, прошу, дайте мне шанс стать Вашим другом.
- Я абсолютно не против.
- Тогда не откажите принять от меня на память мою фотокарточку, - и юноша вынул из нагрудного кармана свежий фотоснимок и передал его девушке.
- Будьте любезны, - сказала она, - подписать его.
Рука Флавиана четким каллиграфическим почерком вывела: «Дорогой Беатрис. На память в знак верной дружбы. Навеки Ваш, Флавиан Арсенин».
Знакомое лицо
«Почему мне знакомо это лицо? Где я могла его видеть раньше?» - задавала себе вопросы Маша, держа в руках старое пилотское удостоверение Флавиана Арсенина. Терзаясь смутными догадками, девушка взяла стоявшую в углу комнаты раму с фотографиями – единственную реликвию, напоминавшую о прежней хозяйке дома, и принялась вглядываться в застывшие лица людей из далекого прошлого. Довольно быстро она отыскала среди них Флавиана. Ошибки быть не могло, это, разумеется, был он. Те же черты, тот же взгляд. Он стоял возле самолета, слева на его груди была эмблема в виде двух распростертых крылышек, на фуражке – звездочка.
На большом семейном фото, как показалось девушке, была семья Флавиана – отец, мать и четверо детей – две девочки постарше и двое мальчиков. Братья были так похожи друг на друга, что понять, кто из них Флавиан, было почти нельзя.
С помощью ножа Маша стала разбирать раму. Отогнув старые ржавые гвозди, она вытащила из нее фанеру, пожелтевший картон, и стала осторожно отрывать с него все фотографии в стремлении найти на их обратной стороне какие-либо подписи. К своей радости сзади портрета летчика, снятого на фоне самолета, она обнаружила слова, написанные уже знакомым ей почерком: «3-й истребительный авиационный отряд. Казань. 1918 год». Семейный снимок был без подписи, но догадаться, кто был на нем изображен, по запискам Флавиана было несложно. Можно было даже приблизительно вычислить год съемки.
Еще одна фотография привлекла внимание Маши. На ней сидела счастливая молодая семья. Мать держала на руках маленькую девочку с большим бантом на голове. Мужчина был во многом похож на Флавиана. «Альвиан, - догадалась Маша, - а девочка – Мария Альвиановна, царство небесное».
Сидя на полу, одна в пустой комнате девушка складывала у себя в голове невидимые пазлы. Становилось понятно, что баба Маруся была племянницей Флавиана. Для полной ясности картины явно не доставало информации о том, кем приходятся они ей – Маше. Баба Маруся не была бабкой и, тем более матерью, ни отцу, ни маме. Только это и было непреложной истиной, в которой Маша была уверена на все сто. К своему стыду девушка констатировала, что никогда не знала и не задавалась вопросом, какое место занимает бабушка Маруся в хитросплетениях ее родословной. И девушка решила взять подсказку «звонок другу». Другом в данную минуту был отец, который месяцами пропадал в Москве на заработках. Последний раз он был в Питере на похоронах Марии Альвиановны.
- Пап, привет! Скажи, а кем нам приходилась баба Маруся? – без лишних прелюдий спросила дочь.
- Чего это вдруг у тебя стали возникать подобные вопросы, - как будто проворчал отец.
- Просто интересно.
- Мария Альвиановна была какой-то дальней бабкой твоей маме – даже не двоюродной.
- А ты слышал что-нибудь о Флавиане, Руфине и Гаафе?
- Если ты имеешь ввиду христианских мучеников, то такие имена я слышал.
- Нет, это родственники бабушки Маруси.
- Насколько я знаю, у бабули не было других родственников, кроме нас.
- Это старшее поколение ее родственников, и кто-то из них – наш прямой предок.
- Нет, Маш, к сожалению, не могу ничего определенного ответить. Надо спросить маму. Это ж родня по ее линии. А все же, что случилось? Зачем тебе все это?
- Да так, откопала тут кое-какое наследство бабы Маруси.
Маша тут же перезвонила матери.
- Машуль, она была племянницей моей прабабки.
- А как звали твою прабабку?
- У нее было очень необычное имя – Гаафа. Была такая православная христианская мученица в четвертом веке…
- Гаафа, Руфина, Альвиан и Флавиан…
- Откуда ты знаешь эти имена, насколько я помню, они при тебе ни разу не звучали? – с удивлением спросила мать.
- Пришлось познакомиться. Мы тут с Ромой кое-что нашли, - и девушка вкратце рассказала о необычной находке.
- Приезжайте с Романом на выходных ко мне, я вам тоже кое-что расскажу и покажу из нашего семейного архива.
Вечером при встрече Маша рассказала своему парню об успехах в расследованиях и об установлении родственной связи Флавиана с ее семьей.
- Так, так! Становится еще интересней, - восхитился Роман, - Машка, так ты у нас еврейка?
- С чего ты взял?
- Да имена какие-то непонятные, похожие на еврейские.
- Мне, если честно, по барабану. Допустим, я – еврейка, - ответила девушка, - тебя это смущает?
- Нет, конечно. Но правда должна восторжествовать! - с пафосом, явно ерничая, произнес Роман.
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы откопать в своем смартфоне нужную информацию:
- Так. Святая мученица Гаафа – православная христианка, супруга правителя готфского народа, жившего по течению Вислы и Дуная. Ее забили камнями. Похоже тут с еврейскими корнями – облом. Теперь по Флавиану. Он был одним из учеников какого-то Киприана Карфагенского, арестованных после его смерти. Если коротко, то он мог избежать казни, но не изменил христианской вере, и был обезглавлен. Да, Машка, не па-вез-ло, на земле обетованной тебя не ждут.
- Ромка, ну ты сволочь, конечно! Ну, какая из меня еврейка?!
- Шучу, Машка, шучу!
Пока Роман «атаковал» интернет своими запросами по великомученикам с непривычными именами, Мария перебирала в руках фотографии, изъятые до этого из рамы.
- Слушай, а вот это, похоже, наша баба Маруся в молодости. Глянь, глаза и губы точь-в-точь, как у Альвиана с Флавианом.
- С чего ты это решила? Это может быть та же Гаафа или Руфина, – не поддержал догадку молодой человек.
- Я забыла сказать, здесь, на обороте год указан – сороковой. А девушке – лет шестнадцать, семнадцать. Кроме того, она похожа на девочку, которая сидит на коленях у мамы, с другой фотографии.
- Ну да, тогда это может быть действительно она.
- А вот это, вероятно, те самые Гаафа и Руфина, - Мария протянула Роману другой снимок. - Однако, кто из них кто – неизвестно. Кстати, точно так же как и на семейном снимке, где они еще девочки. А тут им, наверно, уже лет около двадцати, плюс – минус …
- Машка, ну ты прямо сыщица! Тебе бы – в уголовный розыск, на Суворовский проспект! Не пробовала устраиваться? Тебя бы взяли.
- Да ну тебя!
- Не обижайся, я лишь слегка подкалываю. На самом деле, мне и самому очень интересно. Кстати, у меня к тебе вопрос: как ты думаешь, почему бабка хранила рукопись и документы своего родного дядьки в тайнике?
- Слушай-ка, а ведь действительно, почему?! – вопрос Романа обескуражил Машу своей простотой и в то же время удивил серьезностью.
Девушка продолжала механически пересматривать фотографии, но мысленно она искала ответ на заданный вопрос, искала, но не находила.
Превратности судьбы
На заключительном этапе обучения нас ожидал высший пилотаж и воздушные бои. К этому времени англичане установили на свои самолеты канадское изобретение – фотопулемет, который, как и обычный, был синхронизирован с вращающимся винтом и «стрелял» через плоскость его вращения, «не задевая» за лопасти. При нажатии на курок получалась фотография. На ней были ясно видны любые отклонения от цели. Противника на другом самолете обозначал инструктор. «Сбить» его было практически невозможно. Мы тщетно пытались зайти инструктору в хвост. Занять тактически выгодное положение нам удавалось разве только тогда, когда он сам это позволял. Но даже в этом случае английский летчик, сделав петлю, ловко уходил из-под носа ученика и сам заходил ему в хвост.
В центральной летной школе я снова встретил нескольких своих товарищей из России, прибывших туда с других аэродромов, в то время как другие наши соотечественники уже в это время покидали Англию. Не скажу, что я летал намного лучше и поэтому был направлен на освоение высшего пилотажа. Просто даже при всем своем желании наши союзники не могли дать каждому из нас такую возможность. Мне, наверно, просто повезло, я окончил обучение на несколько дней раньше остальных и, как говорят, попал в попутную струю.
Здесь, в школе высшего пилотажа я встретил Евгения – моего знакомого по Гатчине. Только он уже был в офицерском чине. Мы с радостью приветствовали друг друга и крепко пожали руки, как старые приятели.
С Беатрис с того памятного свидания я больше не виделся. Все последующее время мои маршруты проходили вдалеке от Лондона. Тем не менее, мы обменялись с ней записками в открытых письмах. Она знала, что я в Англии, что у меня все в порядке, и я планирую навестить ее после завершения обучения перед отправкой домой. Я знал, что она меня ждет, и у нее тоже все в порядке.
Что нас ожидало в будущем, стоит ли строить планы на дальнейшие серьезные отношения, я не представлял. Для начала надо было вернуться в Россию. Война – вот что вносило в нашу жизнь полнейшую неопределенность. Как долго она продлится, не мог сказать никто. Лишь после демобилизации стоило рассчитывать на поездку в Англию и новую встречу с Беатрис. Конечно, и она тоже могла бы отправиться в путешествие по России, хотя бы в сопровождении своих родственников, но вряд ли это было уместно в обозримом будущем. Я ждал с нетерпением и, в то же время, с замиранием сердца следующей встречи с Беатрис. Надо было разобраться в наших чувствах и поговорить о будущем, если оно у нас могло быть.
Обучение заканчивалось. Морально мы уже были готовы к отъезду. Заветная мечта – встреча с Беатрис – была уже так близка. Но жизнь внесла свои коррективы. За несколько дней до нашего отъезда временное правительство закупило в Италии партию боевых самолетов и дало задание военному ведомству перегнать их в Россию. Группа русских летчиков, завершивших обучение в Англии, как нельзя кстати, подходила для выполнения этой задачи. Я не успел даже дать весточку Беатрис о своем отъезде. Преодолев дня за три по воздуху, морю и земле расстояние в сотни миль, мы оказались на одном из аэродромов на севере Италии. Здесь, на побережье Лигурийского моря среди памятников античности, несмотря на близость театра военных действий, мои мысли были обращены к вечному, и на меня нашло какое-то душевное спокойствие, которого я давно не испытывал.
Сразу по прибытию мы – десять российских летчиков – приступили к освоению новых самолетов и изучению маршрута полета. К моему крайнему огорчению, Лондон по пути следования даже близко не лежал. В отчаянии я отправил Беатрис короткую записку, не полагаясь на то, что она дойдет до нее.
Пока шла подготовка к перелету, в России полыхнул Октябрь. Находясь в самом сердце Европы, мы слабо представляли до конца всю ситуацию на родине, но и того, что услышали, было достаточно, чтобы понять всю серьезность момента. Итальянцы резко изменили отношение к русским пилотам и отказались предоставить нам проданные самолеты. Более того, они всячески пытались задержать наш выезд домой даже обычным порядком. После длительных переговоров русского военного атташе нам дали возможность поездом выехать во Францию. Из Парижа, о чудо, мне опять удалось испытать превратность судьбы – нас направляли назад, в Англию!
Поезд подъехал к Лондону. Под командованием Евгения мы прибыли на Кингс-вэй, в здание военной авиационной миссии России для получения всех необходимых документов. Выйдя из кабинета военного чиновника, наш старший объявил, что поезд на Ливерпуль отходит через два часа. Завтра утром из порта идет транспорт до Мурманска.
У меня застучало в висках. Я уговорил прапорщика разрешить мне отлучиться на полтора часа, необходимые для того, чтобы попрощаться с почтенной семьей – давними знакомыми моих родителей. Как я планировал, четверти часа с учетом времени на дорогу к госпиталю и обратно на вокзал должно хватить для объяснения и прощания с Беатрис.
По моей команде кэбмен рванул с места. Но Боже, как медленно в этот раз двигалась его коляска! Мне казалось, что я мог бы добежать быстрее.
Дежурный по госпиталю, выслушав мою просьбу, не спеша позвонил на пост медицинской сестры и попросил спуститься к выходу Беатрис. Через несколько секунд, показавшихся мне вечностью, он сообщил, что Беатрис сегодня утром сменилась с дежурства. Я попросил его дать мне возможность связаться с ее домом по служебному телефону. Увидев на его лице недоумение, я постарался в красках объяснить, слегка приврав, что уезжаю на фронт и хотел лично поблагодарить сестру за ее доброе отношение к раненому русскому летчику.
Увы, меня ждало жуткое разочарование. Служанка, снявшая телефон сообщила, что миссис Гретта и мисс Беатрис вышли в город и будут не раньше, чем через час. Я в замешательстве попросил передать, что уезжаю в Россию, но обязательно напишу.
В это время с поста подошла другая сестра, видимо, для того, чтобы из любопытства взглянуть на того, кто спрашивал Беатрис. Дождавшись, когда я положу трубку телефона, она подошла ко мне и предложила написать записку, которую она с удовольствием сможет передать Беатрис завтра.
Выбора у меня не было. Я взял бумагу, перо, которое принесла мне девушка, и принялся писать: «Дорогая Беатрис, позвольте мне Вас так называть, провидению было угодно, чтобы наша встреча сегодня не состоялась. Я многое хочу сказать Вам в эту минуту, но не могу доверить это бумаге. Знайте только одно, я люблю Вас и буду предан Вам всю свою жизнь. Я уезжаю со светлым чувством – у меня есть Вы. Надеюсь, что война скоро закончится, и мы сможем встретиться. Навеки Ваш Флавиан Арсенин».
Я дважды свернул лист бумаги и передал его сестре милосердия. Обратной дороги я не помнил. К реальной жизни меня вернул голос кэбмена:
- Мистер, с Вас пять шиллингов и восемь пенсов.
Когда наш поезд тронулся и стал набирать скорость, мне показалось, что на перрон вбежали две женщины, похожие на Гретту и Беатрис. Возможно, в действительности это мне только показалось, потому что я продолжал в тайне надеяться на чудо. Но вероятно и то, что на самом деле это были Беатрис и Гретта. Какая теперь была разница.
Возвращение
Петроград встретил меня холодом поземки, длинными хвостами очередей в продуктовые лавки и плакатами к только что прошедшим выборам в учредительное собрание. На перекрестках возле костерков грелись красногвардейские патрули, проверявшие документы у всех подозрительных лиц. А их в городе для новой власти было предостаточно: и буржуи, и помещики, и разные чиновники из бывших, и дезертиры, и те, кто мог с оружием в руках вредить делу пролетарской революции. То в одну, то в другую сторону двигались вооруженные винтовками отряды военных в разношерстной форме. Центр и заводские районы кишели толпами митингующих людей, это большевики и эсеры несли в массы свои революционные идеи. По вечерам можно было слышать отдаленные выстрелы и крики с мольбой о помощи.
Прибыв в запасной авиабатальон, из которого мы направлялись за границу, я узнал, что все мои однокурсники были распределены по разным летным школам. Основная часть нашей сотни завершала обучение в Гатчине. Другие получали звание военного летчика в Московской школе авиации. Кое-кто уже был направлен на фронт, а несколько человек были оставлены при школах летчиками-инструкторами. На удивление, многие сослуживцы имели на плечах офицерские погоны. Как оказалось, я и еще несколько моих спутников, задержавшихся в Италии, на основании приказа по армии и флоту еще месяц назад также были произведены в прапорщики. Командир батальона поздравил нас с присвоением первичного офицерского чина и объявил, что на данный момент мы приписаны к переменному составу гатчинской летной школы.
На нас, окончивших в Англии школу высшего пилотажа, смотрели как на элиту. На приеме у начальника школы всем нам было предложено остаться летчиками-инструкторами в Гатчине или выбрать любую другую школу по желанию. Мое настойчивое желание ехать в строевой авиационный отряд вызвало у начальства искреннее удивление. Подполковник пытался меня отговаривать, мотивируя тем, что война для России уже практически окончена, что боевой работы на фронте уже нет, что действующую армию в скором будущем ждет демобилизация, а в летных школах нужны кадры, освоившие высший пилотаж и воздушную стрельбу.
Я пытался возражать:
- Господин подполковник, пока война не окончена, я – солдат!
На это начальник школы ответил мне довольно подробным описанием положения во фронтовых отрядах. События октября еще больше разобщили подразделения, разделив их на два лагеря. Как и во всей русской армии, усилилось социальное расслоение, росла отчужденность между офицерами и солдатами. С началом осени регулярные полеты почти прекратились, начался развал дисциплины, офицеры-летчики стали дезертировать из своих частей.
- Давайте так, господин прапорщик, на месяц я оставляю Вас в своем распоряжении. Вы подтвердите звание военного летчика в нашей школе, поделитесь с нашими инструкторами тем, чему научились в Англии, слетаете с ними на воздушные бои, а там будет видно, - подвел итог разговору начальник школы. Дальнейшие возражения с моей стороны были неуместны.
«С другой стороны, - думал я, - за этот месяц будет возможность пообщаться с родными, которых не видел более чем полгода. Если война, как говорит подполковник, действительно идет к завершению, стоит подумать о перспективах на будущее: оставаться ли в военном воздушном флоте, либо искать себе в жизни цивильное занятие. Опять же, надо как-то объясниться с Беатрис».
Домашние были несказанно рады мне, будто я приехал оттуда, откуда не возвращаются. Вечером за столом собралась вся семья. Во главе стола, как положено, на своем месте, сидел отец. Выглядел он довольно устало. За то время, пока меня не было дома, он заметно осунулся и похудел. Заказов на мебель уже совсем не поступало, работники постепенно покидали мастерскую. Тем не менее, пока как-то удавалось сводить концы с концами. Надо отдать должное предприимчивости отца, благодаря которой наша семья все еще не умирала с голода. Он не говорил, чем он зарабатывал на пропитание, но нетрудно было догадаться, какой товар пришлось выпускать в разгар войны и всеобщего голода.
Мать была все той же немногословной, покорной судьбе, верующей и тем самым сильной женщиной. Отказавшись от прислуги в доме, она взвалила на свои плечи все бытовые проблемы. Мне было непривычно наблюдать, как она – «породистая» женщина дворянских кровей подавала на стол незатейливые блюда собственного приготовления. Правда, ей в делах домашних усердно помогали Гаафа и Руфина.
Обе сестры еще были не замужем, старшей – строгой и серьезной Гаафе – недавно исполнилось двадцать два, симпатичной и смешливой Руфине скоро должно было стукнуть двадцать один. С детства я их обеих очень любил. Они были не просто сестрами, но и моим верными друзьями, с которыми можно было отправиться и в самое «далекое путешествие» по округе, и разделить какую-то «страшно важную тайну». Что мы только с ними ни вытворяли, когда нам было лет по восемь – десять. Для того чтобы как-то облегчить положение семьи, обе сестры пошли работать. Гаафа преподавала в младших классах женской гимназии, Руфина была стенографисткой в Петросовете.
Рядом со мной за столом сидел наш младший брат – Альвиан, он еще только оканчивал гимназию, но был не по годам интеллектуально развит. Его познания о русской литературе далеко выходили за рамки гимназического курса. В свои шестнадцать лет он уже читал труды Плеханова, Бухарина, Кропоткина, Ульянова, имел представление о направлениях в немецкой философии и мог свободно высказывать свое мнение по вопросам социального свойства.
Разговор за столом явно не клеился. Тон в нем пытался задать отец. Выпив рюмку водки, он начал с критического замечания о том, что все стало хуже, чем было при императоре, при этом одинаково нелестно высказываясь и в адрес комиссаров временного правительства, и нынешней власти большевиков. Монархический настрой мыслей отца я почувствовал с первых слов. Первым, кто попытался отразить его нападки, был Альвиан. Как оказалось, он больше склонялся к анархическим взглядам. Хотя его политические убеждения с отцом радикально расходились, у них был один общий враг – большевики. Не соглашаясь с братом ни умом, ни сердцем, в то же время я находил его весьма интересным собеседником. Несмотря на то, что его аргументы были всегда умными, мировоззрение казалось мне в целом отрицательным. Его понимание о мироустройстве было исключительно разрушительным.
Неожиданно в полемику включилась Руфина, вступившаяся за большевиков. Ей импонировали люди из совета рабочих и солдатских депутатов во главе с Львом Давидовичем, взявшие власть в свои руки для наведения порядка и установления равноправия и справедливости в стране. Я восхищался ее точкой зрения, точнее вообще наличием таковой, ибо ни мама, ни старшая сестра никак не проявляли своих политических пристрастий.
В тот момент сам я еще был далек от политики, понимая только, что России в первую очередь нужна победа в войне – собственно то, чему я готовился служить. Я высказался за скорейшее наведение порядка в армии и продолжение войны до победного конца, чем заслужил одобрение отца и недовольство всех остальных членов семьи. Мама постаралась увести разговор в сторону, попросив меня рассказать о моей поездке в Англию…
Вскоре после моего возвращения на родину по городу пронеслось известие о месячном перемирии, заключенном большевиками с Германией. Стало похоже на то, что защищать Отечество нам уже не придется. Долгая, кровопролитная война, казалось, была окончена. Однако эта новость никак не отразилась на работе авиационной школы. Выпускникам продолжали присваивать звания военных летчиков. Полеты шли в привычном режиме. Впрочем, привычным он был для России, но не для Англии.
Меня удивляло, что группы учеников, закрепленных за несколькими инструкторами, неделями не поднимаются в воздух. У одного инструктора самолет, недавно полученный с контрольного склада, был старым. Его сборка и проверка мотора заняла уйму времени, к устаревшему планеру и двигателю не подходили новые части. На другом самолете во время полета сгорел один из цилиндров, и самолет уже неделю находился в моторной мастерской без надежды на скорое восстановление. На двух «фарманах» с двойным управлением обучать учеников было невозможно. Плохое качество бензина не позволяло поднять груз двух людей. Поэтому на них летали по одному те из курсантов, которые были допущены к самостоятельным полетам. Два новых самолета, предназначенных для полетов вдвоем, находились в мастерской, где переоборудовались под двойное управление. Однако сварочные работы не выполнялись из-за отсутствия необходимого для этого ацетилена.
Удручающее впечатление от технической оснащенности школы усугубила происшедшая катастрофа. На моих глазах из самолета при переходе в пике вывалился ученик. При осмотре останков машины привязной ремень, которым летчик обычно крепился к сиденью, оказался оборванным. В довершение ко всему через два дня после этого трагического случая стоявший на площадке возле ангара самолет был разбит другим рулившим самолетом в результате неосмотрительности ученика.
Вспоминая летные школы Англии, я пытался понять, почему у нас не так хорошо ладится с авиацией. Понятно было одно – ни временное правительство, ни большевики по большому счету здесь ни при чем.
Родословная
Маша с Романом сидели за столом на кухне в гостях у мамы. В чашках остывал чай, а хозяйка, как и обещала накануне, рассказывала молодежи о своей родне. Рядом с коробкой конфет лежал большой светло-коричневый конверт, из которого извлекались по очереди старые снимки, один дряхлее другого.
- Мою прабабку звали Гаафой. Она была старшим ребенком в семье, по профессии – школьный учитель. В моей памяти она сохранилась сухонькой старушкой с прямой спиной и гордой осанкой, несмотря на свой преклонный возраст. После гражданской войны она вышла замуж за какого-то нэпмана. Куда он потом исчез из ее жизни, я не знаю, но то, что она осталась на руках с двумя детьми – это мне хорошо известно.
- А как же она выжила – одна с двумя детьми, - поинтересовался Роман, - ведь жизнь в те годы тяжелая была, голод и все такое?
- Вроде бы ей как-то помогал брат Альвиан. Возможно, у нее потом еще был мужчина, точно не знаю. Не принято было в нашей семье задавать лишних вопросов.
Старшим из детей был сын. Он погиб в сорок первом под Вязьмой. Дочь Гаафы – Вера – моя бабушка – была на два года моложе брата. Уже в годы войны она окончила курсы медсестер и тоже ушла на фронт. После войны отучилась в ленинградском медицинском институте, вышла замуж за деда Ивана, тоже врача. Дед был старше бабушки лет на десять. Он умер, когда я под стол пешком ходила, поэтому и не помню его.
В сорок седьмом году родился мой отец. Он со временем тоже стал врачом, как и его родители. С мамой они разошлись почти сразу после моего рождения. Он уехал в Москву, у него сразу появилась другая семья. Мы с ним практически не общаемся.
Мама была выпускницей института физкультуры имени Лесгафта и первые годы работала учителем в школе, вела спортивные секции. При этом всегда увлекалась горным туризмом. Они с отцом и познакомились где-то в поездке – ехали вместе из Ленинграда на отдых в горы, по-моему, в Архыз. Кстати, она любила песни у костра, сама пела и была знакома с самим Визбором. Правда, кто теперь из молодежи знает Визбора! Летом по два месяца она проводила в туристических походах и даже была инструктором на горных маршрутах. Маша знает, что это ее увлечение закончилось трагически.
Мне было пятнадцать лет, когда это случилось. Отец предлагал переехать к нему в Москву, извиняясь за то, что жить мне в его семье первое время будет не очень комфортно с моральной точки зрения. Но меня забрала к себе бабушка Вера, и до поступления в институт я жила у нее.
В это время в мою жизнь вошла Мария Альвиановна. Сначала я думала, что это просто подруга бабушки, но как-то старушки разговорились, и я многое узнала о родственных связях, которые их объединяли. Бабульки были кузинами. Отец бабушки Маруси – Альвиан – был родным братом моей прабабушки Гаафы. Будучи инженером-путейцем, к середине тридцатых годов Альвиан стал большим чиновником в наркомате путей сообщений, но перед войной был репрессирован и умер где-то в лагере. Жена тяжело перенесла арест и гибель мужа. Последние годы ее жизни прошли в психиатрической клинике. Известие о том, что Альвиан реабилитирован, уже никак не могло восстановить ей утраченное здоровье.
Мария Альвиановна успела сполна испытать на себе участь члена семьи врага народа. Казенную квартиру государство отобрало. Из Москвы им с матерью пришлось вернуться в Ленинград. В школе за ее спиной постоянно слышался шепот. В комсомол ее не принимали. О поступлении в институт пришлось забыть навсегда. А тут еще и мать положили в психбольницу. Единственно куда она смогла устроиться на работу почти без вопросов – в библиотеку. Так всю жизнь она и проработала в ней.
Из разговоров бабы Веры и бабы Маруси я поняла, что у Марии Альвиановны когда-то был женатый поклонник, но он так и не захотел оставить свою семью и сойтись с ней. После того, как они расстались, бабушка Маруся жила совсем одна, если не считать общения с коллегами по работе и поддержку со стороны бабушки Веры. Ее привычными развлечениями в жизни до последних дней были книги и театр, любовь к которому в детстве привила мать. Несмотря на отсутствие высшего образования, Мария Альвиановна производила впечатление весьма образованной женщины. Она говорила правильным русским языком, почти литературным, с едва заметным ленинградским оттенком. Такой речи сейчас не услышишь, разве что в фильмах, да и то – в старых. Бабушка Маруся была в курсе последних новинок культурной жизни не только у нас в стране, но и за рубежом. Особенно почему-то ее интересовала Англия. По-видимому, у нее были какие-то друзья-театралы, которые черпали новости из актерской среды.
- Мама, это все очень интересно, но скажи, пожалуйста, что тебе известно о Флавиане, - Маша раскрыла удостоверение пилота с его фотографией и протянула его матери, которая осторожно взяла документ в руки и минуту-две с явным изумлением, молча, изучала его.
- У Гаафы и Альвиана были сестра Руфина и брат Флавиан, - не отрывая глаз от лица Флавиана, заговорила мать. - Руфина умерла в молодом возрасте, в гражданскую войну от тифа. Лицо Флавиана мне знакомо по нескольким фотографиям. Помню, как бабушка Маруся говорила, что он когда-то был летчиком, учился летать в Англии, и якобы из-за этой Англии он и «погорел».
- Что значит «погорел»? – задал вопрос Роман.
- Не знаю, она так выразилась. Мне это тогда не показалось интересным. Подумаешь, какие-то аэропланы! У нас в те годы космические корабли стартовали один за другим.
- А что с ним стало? – спросила Маша.
- Дочь, понятия не имею. Это для меня осталось загадкой. Я как-то не поинтересовалась, а бабки сами-то и не рассказали.
- А семья у него хоть была? – спросила у матери девушка.
- Маш, не знаю, наверно, нет, иначе бы мы что-то знали о его потомках.
- Да уж, родственнички! – с иронической издевкой произнесла Маша. - Тогда придется провести для вас ликбез.
С этими словами Маша достала из своей сумки пожелтевшую стопку листов. Разделив ее на две части, одну – девушка вручила матери, вторую – оставила себе с Романом. На пару часов квартира, несмотря на присутствие в ней трех человек, погрузилась в полную тишину, нарушавшуюся только легким шелестом старой бумаги.
Один за всех, и каждый за себя
В начале 1918 года на аэродромах Петрограда новой властью был объявлен сбор летчикам старой армии для зачисления в советские авиационные отряды. Приказ требовал, чтобы в назначенный день все пилоты явились на любой из аэродромов города для регистрации.
Накануне в газетах появилось обращение командования красного воздушного флота к летчикам, окончившим школы за границей. Свежие знания о внутренней жизни английской и французской авиации были важны для советского командования в связи с тем, что Англия и Франция теперь находились в стане врагов советской России.
Арсенин, сидевший третий месяц дома без дела после демобилизации, решил сходить на «свидание» со своими бывшими сослуживцами.
Встреча хоть и была достаточно большой по масштабам, прошла в тихой и подавленной атмосфере. При обычных обстоятельствах были бы объятия, радостные возгласы, шумные воспоминания. Наверняка закончилось бы все хорошей, офицерской посиделкой за большим дружным столом.
Но все было организовано по большевистским правилам сдержанно и бесстрастно. Попавшие в эти условия люди опасались проявления эмоций, чтобы не выказать друг перед другом своих политических пристрастий. Гнетущая обстановка рождала страх. Особенно напряженно чувствовали себя бывшие офицеры, для которых достаточно было одной предосудительной фразы, оброненной в присутствии солдата-летчика, не говоря уже о командовании, чтобы стать врагом революции. Один жест или одно слово с намеком могли оказаться роковыми.
После регистрации состоялась встреча с каким-то типичным большевиком, не пилотом, но человеком, уполномоченным для надзора за авиацией в красной армии. Никто из стоявших в строю не сомневался в его способности изменить жизнь любого, пришедшего в тот день на аэродром. На удивление его речь была умна, а манеры мягкими. Он никому не угрожал, а просто предложил сотрудничать с советским правительством, обещая полное свое содействие. Казалось, что к бывшим офицерам воздушного флота новая власть относилась более лояльно, чем к другим.
Красной армии были необходимы летчики. Это хорошо понимали стоявшие в строю хоть и молодые, но уже достаточно опытные люди. Однако реакция на слова матерого большевика в их лицах не читалась. Было абсолютно непонятно, какое впечатление произвел оратор на аудиторию. Собравшиеся авиаторы, казалось, решили подождать и посмотреть, что конкретно будет предложено каждому из них.
Среди тех, кто выполнил приказ советской власти и прибыл для регистрации, оказался штабс-капитан, заведовавший летной подготовкой русских кадетов в Англии. К нему потянулись поручик и подпоручик – вчерашние ученики британских летных школ. Их коллеги – десяток новоиспеченных прапорщиков – стояли в сторонке, то ли опасаясь роковой близости к золотопогонникам, то ли по-прежнему соблюдая дистанцию. В глазах кадровых офицеров со стажем безусые прапорщики не были им ровней.
Летчики из солдат с недоверием поглядывали в сторону кучки щеголеватых молодых летчиков во всем новом, офицерском. Причастность к благородному сословию выдавали особые летные куртки, пилотки и другие атрибуты. Даже после окончания выступления красного военачальника группа бывших прапорщиков хранила молчание. Никто из них не пошел записываться в советский авиаотряд, как это сделали многие. Все они решили воспользоваться временем, выделенным на раздумье. Ответ необходимо было дать на третий день – послезавтра.
Флавиан покидал собрание с другом детства Юркой. Только с ним он мог быть предельно откровенным.
- Флава, что ты решил? - спросил Юрий.
- Пока не знаю. Мягко стелют большевики. Но, похоже, наших офицеров – не убедить, не пойдут они в красные соколы.
- Думаю, да. У одного отец – бывший царский генерал, другой – родственник министра царского двора.
- Ну а про штабс-капитана и думать нечего. Ты видел, каким волчьим взглядом он смотрел на этого большевичка?
- Не видел, но догадываюсь, что к красным он не пойдет ни за что, да и на гражданке сидеть не будет, он – настоящий военный, до мозга костей.
- Предлагаю подождать до послезавтра. Посмотрим, как будут развиваться события, - подытожил Флавиан.
Добравшись до центра, на улице Боровой друзья зашли в одну из парадных и поднялись на третий этаж. В ответ на их стук в дверь на порог вышел хозяин квартиры. Выглядел он неважно. Из верхней одежды на нем были брюки прямого покроя от военного мундира. Ворот шелковой нательной рубахи был расстегнут до груди, а ее подол свободно ниспадал бесформенным колоколом, из-под которого выглядывали свисающие до колен помочи. Обуви на босых ногах не было. Молодой человек был изрядно пьян.
- А-а-а, друзья мои! Заходите, - развязным жестом с пьяным радушием он пригласил гостей в квартиру. – А мы тут с Петром Васильевичем шампанским балуемся.
В глубине коридора возникла нетрезвая личность еще одного сокурсника по английской летной школе.
- Пупсик, ты куда? – раздался вслед ему женский голос. После нескольких неразборчивых слов послышался женский смех – смеялись двое.
- Мы для серьезного разговора, Евграф, - сказал Флавиан, - но я вижу, что не вовремя.
- Ничего, ничего. Заходите, давайте поговорим. Да, Петр Васильевич?
- Конечно, сейчас еще по бокальчику и поговорим, - невнятно откликнулся Петр Васильевич.
- Простите, господа, мы лучше в другой раз.
- Боюсь, друзья, случай обсудить наше положение может больше не представиться. Проходите, - настаивал Евграф.
Проводив гостей в гостиную, хозяин прикрыл двери, наполнил бокалы и поинтересовался:
- О чем же будем говорить?
- Мы с аэродрома…
- Ну и что вам поведали большевики?
- Зовут на службу…
- … на службу рабочим и крестьянам, - иронически закончил фразу Евграф.
- На службу новой России, - поправил Юрий.
- Ну а вы что ж?
Друзья молчали. Не очень дожидаясь ответа, явно ерничая, хозяин произнес с пафосом:
- Не смею вас отговаривать, господа! «Пожалуйте ваши отчеты, товарищи заграничники!» - кривляясь, выдал цитату из газетного объявления Евграф. - Лично мы с Петром Васильевичем завтра выезжаем на Юг к Деникину. Он создает свой воздушный флот и ему, как и большевикам, нужны летчики.
- А что вы будете делать, когда советы разобьют вас?
- Советы ненадолго. Временное правительство не продержалось и девяти месяцев. Новая власть рухнет под натиском добровольческой армии с первыми ударами.
- Сомневаюсь, - возразил Флавиан, - похоже, у большевиков серьезные подходы к созданию армии, хотя и швали всякой хватает. Воздушный флот, думаю, они соберут однозначно.
- Что ж, если вы намерены повоевать за этих голодранцев, тогда до встречи в воздухе, господа «товарищи»!
На прощание однокурсники пожали друг другу руки, не то чтобы совсем дружелюбно, а так, будто бы вновь поспорили, кому завтра лететь первым.
- Прощайте!
- До свиданья!
Какой смысл вкладывали молодые мужчины в последние слова, что чувствовали и о чем думали в тот момент?
Красвоенлёты
Через месяц с небольшим мы с Юрием оказались под Казанью. Наш отряд состоял из летчиков-солдат, переученных на скорую руку мотористов и нас – двух бывших прапорщиков непролетарского происхождения, прибывших не так давно из недружественной теперь Англии. Нашим командиром был бывший путиловский рабочий, чудом затесавшийся в группу офицеров, учившихся летному делу во Франции на полгода раньше нас. В старой армии чин прапорщика ему не присвоили – помешало невысокое социальное положение, зато теперь он был «на коне», а мы – офицеры – в его подчинении. Справедливости ради стоит отметить, он был постарше нас и опытней, успел проявить себя храбрым летчиком в воздушном бою с немцами, за что был удостоен солдатского «Георгия». С первых дней ко мне и Юрию он относился настороженно, если не сказать подозрительно. Вместе с тем был достаточно корректен и поначалу все примерялся в обращении к нам, то переходя внезапно на «ты», то вновь занимая дистанцию, начинал «выкать». При всем этом он был хорошим летчиком и требовательным начальником.
Зато комиссар отряда – новоиспеченный летчик-наблюдатель, не представлявший особой ценности для воздушного флота, в выражениях не стеснялся. В первый же день знакомства он стал размахивать перед нами револьвером и пообещал пустить в расход, если мы проявим хоть малейшую снисходительность по отношению к «своим», имея ввиду тех летчиков, которые воевали за белых.
Отношение начальства к нам передалось и к остальным бойцам отряда – летчикам и мотористам. Порой с ироничной издевкой нас именовали «благородиями». Все в отряде до последнего красноармейца, вчерашнего анархиста, видели в нас только врагов, готовых ежеминутно изменить.
С началом боевых заданий мы обратили внимание, что больше других просиживаем на земле, а если и вылетали, то порознь. Каждый раз то у Юрия, то у меня сзади метрах в тридцати находился командир отряда. Его поведение было нам понятно: в случае, если мы вдруг решим перелететь за линию фронта и сесть на вражеской территории, нас ожидал свинцовый град в спину из пулемета.
Вместе с тем, он весьма охотно общался с нами на земле после полета, расспрашивая нас о том, что мы видели в воздухе, что заметили на земле, советовался с нами в вопросах тактики, пилотирования, аэродинамики, рассказывал о том, чему научился у французов, сравнивал наши знания и навыки со своими. Забывая на мгновения о классовых различиях, мы спорили, вычерчивая траектории полета, проводя расчеты. Это были самые приятные минуты нашего общения. Иногда командир ставил нас в пример летчикам отряда, что опять заканчивалось недовольными репликами в наш адрес.
В редкие минуты, оставшись вдвоем, мы с Юрием жаловались на то, что в таких условиях, когда каждый твой шаг, каждое слово толкуются против тебя, служить невозможно. Но мы поддерживали друг друга и верили, что наше время еще придет, хотя иногда хотелось высказаться: «Довольно. Или дайте возможность нормально работать, или гоните прочь».
Со временем полеты становились интенсивней. Самолеты и летчики стали подниматься в воздух по несколько раз в день. Задачи разведки и связи между штабами наземных войск отходили на второй план. Отряд понес первые боевые потери, а мы постепенно завоевывали авторитет надежных боевых летчиков.
Однажды Юрию было поручено нанести удар с воздуха по мятежникам, засевшим в нескольких районах небольшого волжского городка. Это задание требовало ювелирной работы. Малейшая неточность при бомбометании и пулеметном обстреле была бы опасна для своих войск и мирного населения. Полет на малой высоте на незащищенном от пуль самолете представлял большую опасность. Экипаж Юрия на виду всего нашего отряда и наземных войск несколько раз заходил на город, уничтожая очаги сопротивления бомбами и огнем из пулемета. Находясь в течение получаса под обстрелом, самолет Юрия удачно маневрировал, выходя из-под огня.
Благополучно вернувшимся летчикам наперебой жали руки, поздравляли с успешным выполнением задания. Хоть мятежники понесли и незначительные потери, но моральный дух был подорван, в их рядах началась паника, многие разбегались и были захвачены, другие сами сдались в плен. По признаниям пленных каждому из них казалось, что большевистский самолет снижался именно на него.
Вскоре и мне выпал шанс продемонстрировать свое мастерство. По сообщению наземных войск три вражеские машины пересекли линию фронта и взяли курс на наш аэродром. В воздух были подняты три истребителя отряда. Первым атаковал врага командир. Он сблизился с двухместным разведчиком-бомбардировщиком до полусотни метров и нажал гашетку пулемета. Но пулемет отказал. В этом боевом вылете из трех сбитых самолетов два было за мной. Я сам предложил командиру записать один из них на его счет, мне показалось это справедливым, и командир согласился.
Постепенно отношение к нам с Юрием изменилось в лучшую сторону, морально стало легче, но какая-то отчужденность в отношениях между нами – военспецами – и летчиками-коммунистами все равно оставалась, но мы уже не очень обращали на это внимание. Я и Юрий часто стали летать вместе. Иногда кому-нибудь из нас доверяли возглавить действия группы в воздухе, и надо сказать, с этим мы тоже успешно справлялись.
Все было не так уж плохо, но на войне не бывает так, чтобы постоянно везло. Однажды под Царицыном нашему отряду пришлось встретиться с английскими самолетами, хорошо известными мне по школе воздушного боя. Сильные и слабые стороны этих машин я знал в совершенстве, с ними можно было с успехом бороться. Однако аэропланами управляли настоящие профессионалы, выжимавшие из мотора, планера и оружия все до предела. Так могли летать либо летчики королевских военно-воздушных сил, либо русские пилоты, обучавшиеся у англичан.
В один из дней над нейтральной территорией сошлись в воздушной схватке две дюжины самолетов. Около часа, наверно, длилась эта карусель. С одной и с другой стороны были потери, но в целом, бой проходил на равных. Периодически, то справа, то слева, то навстречу, то по пути мне попадался Юркин самолет. Если была возможность, мы приветствовали друг друга в воздухе и затем вновь терялись в небе на какое-то время.
В конце боя, когда ни у нас, ни у врага не осталось больше патронов, мы устроили высший пилотаж, стараясь показать нашему визави свое мастерство. Два «англичанина» нас поняли и присоединились к нам с Юрием. Если бы не война, можно было считать, что получился великолепный учебный воздушный бой между достойными соперниками. Поочередно каждая сторона то атаковала, то срывала атаку противника. Вдруг на моих глазах, Юрий, выйдя из крутого виража, пошел в лоб «англичанину». Машины быстро сближались. Все произошло в считанные секунды. Не желая уступать, вражеский летчик дал короткую очередь из пулемета по самолету Юрия, откуда и патроны-то взялись, и стал резко уводить свою машину в сторону. Самолет моего друга задымил и резко пошел к земле. Судя по траектории, его полет все же был управляемым. На выбор места для посадки времени у Юрия не было. Приземлился он крайне неудачно. Самолет не взорвался, но после переворота и удара об деревья был весь искорежен.
Я, не раздумывая, пошел на снижение и приземлился в полуверсте от места падения своего дорогого товарища. Спотыкаясь о кочки и продираясь напрямик сквозь кустарник, я бежал в надежде убедиться, что Юрка жив, или хотя бы, что моя помощь может спасти ему жизнь. Мне пришлось серьезно повозиться с обломками самолета, чтобы освободить себе доступ к кабине. Перерезав привязные ремни, я вытащил друга из груды фанеры и металла и оттащил его в сторону на удобное место.
Юрий умер на моих руках, не приходя в сознание… Ножом, руками и всем, что попадалось под руку, я выкопал могилу и осторожно опустил тело на ее дно. В этот момент за спиной послышался хруст веток и конский храп. Ко мне, спешившись, приближался казачий разъезд. Меня взяла жуткая досада, что не успел толком до конца похоронить друга, и, повернувшись вновь к казакам спиной, принялся закапывать могилу. Между делом пришла мысль, если выстрелят в спину, упаду в ту же яму.
Казаки остановились, не сказав ни слова. Судя по всему, они решили дать мне возможность завершить мое скорбное дело. Только почему не выстрелили сразу, чтобы потом помучить?
Насыпав над могилой холм, шатаясь от усталости, я повернулся. Казаки, привязав коней, теперь сидели на пригорке и молча курили, глядя в мою сторону.
- Ну, что, красный сокол, пошли, - обратился ко мне хорунжий, который был у казаков старшим. Меня обыскали, забрали оружие, документы и Солнечного Джима. Я пытался выхватить свой талисман у казака и прохрипел «отдай, сволочь», за что получил удар нагайкой по затылку и чуть не потерял сознание. Мне связали руки и привязали длинный конец веревки к луке. Казаки двинулись в путь, а я полушагом, полубегом старался поспевать за ними. Когда, споткнувшись, я падал, несколько сажень меня тянули на веревке по пыльной дороге и камням, потом лишь давали возможность встать, и я снова семенил за разъездом.
Сколько прошло времени – я не знаю, да и в тот момент мне это было абсолютно ни к чему. Хотелось одного – быстрой и легкой смерти. Но на это рассчитывать не приходилось. Не так давно в соседнем авиаотряде мотористы на подводе в нашем тылу нарвались на отряд кулаков. Над ними зверски издевались до тех пор, пока человека не оставляли последние силы. Их тела, изрубленные на куски, лошадь привезла на телеге обратно в расположение отряда.
Но вот, наконец, меня обессилевшего и оборванного остановили перед высоким ладным крестьянским домом, на крыльце которого стояло несколько офицеров.
- Добро пожаловать, господин-товарищ прапорщик, в наше офицерское собрание.
- Не откажите в любезности, товарищ Арсенин.
Я старался разглядеть лица офицеров, сквозь мокрые от пота пряди волос, закрывавшие мне глаза, но все, что я мог распознать – лишь фигуры, затянутые в портупеи, застывшие в вальяжных позах у перил. Но голоса этих людей мне были знакомы.
В плену
Мне развязали руки, и я убрал волосы с лица, вытер пот и грязь, застилавшие мне глаза. Двое из стоявших на крыльце оказались Евграфом и Петром. Именно их голоса и показались мне хорошо знакомыми. Если не считать нашей последней встречи в доме на Боровой, они мне запомнились юными парнями с мальчишеским задором. Сейчас передо мной стояли уверенные в себе вояки с усами, в погонах подпоручиков. Офицерская форма, придававшая им дополнительной солидности, сделала их для меня еще более чужими. Однако была одна деталь, объединявшая в этот момент меня и двух моих бывших сокурсников – на моей грязной и рваной гимнастерке, также как и у них, слева на груди красовались вышитые золотом «крылышки», заработанные на берегах далекой Англии.
Еще двух офицеров я не знал, но за их спиной, у самой двери стоял мой инструктор – лейтенант, точнее уже капитан королевских воздушных сил Ламберт. Вот уж кого я не ожидал встретить в эту минуту, так это его.
Толчком в спину меня заставили пройти в дом. В комнате, обустроенной под штаб, меня ждала еще одна встреча. За столом, устланным картой района боевых действий, сидел подполковник, в котором я узнал нашего штабс-капитана – старшего команды русских кадетов в Англии. Судя по его нынешнему чину, он уже дослужился до командира крупной авиационной группировки белых.
- Ну, здравствуй, Арсенин, - сказал он, не вставая из-за стола. - Не могу при подобных обстоятельствах сказать, что рад тебя видеть. Тем не менее, все мы здесь уже вторую неделю получаем эстетическое наслаждение от твоих мастерских полетов. Сегодня как никогда вы с другом доставили нам огромное удовольствие наблюдать за вами в воздухе. Вот что значит «английская школа»! Жаль твоего товарища, он тоже был хорошим летчиком.
Я стоял молча. Особой симпатии к штабс-капитану я еще будучи в Англии не испытывал, хотя и уважал, как офицера. За все время командировки я с ним говорил всего лишь раз или два, да и то по казенным вопросам. Теперь же он был для меня таким же врагом, как и все, находившиеся в комнате. Какой смысл было поддерживать этот никому не нужный разговор.
- Господин подполковник, наш уважаемый гость, похоже, не желает с нами общаться, - продолжил театральное действие на импровизированной сцене незнакомый мне офицер в погонах капитана.
Подполковник достал из сейфа бутылку водки, налил полный стакан и, подойдя ближе, протянул его мне. Во рту у меня давно пересохло, и, не различая, что пью, я осушил стакан до дна. Через мгновение у меня стали подкашиваться ноги, и подполковник это понял:
- Господин поручик, определите его на сеновал, пусть выспится, а потом поговорим. Да не забудьте часового приставить, а то еще драпанет к своим.
«Быстрой смерти не получилось», - это было моей последней мыслью в тот тяжелый день, перед резким погружением в глубокий сон.
Я проспал около двенадцати часов, проснувшись на рассвете с первыми петухами. Тело зудело от ран и ссадин, мышцы ныли. Я стукнул кулаком в дверь сарая, подняв часового.
- Ну, шо, проспался, краснопузый?
Бородатый донской казак лет сорока с вражьим прищуром провел меня до нужника, разрешил умыться у колодца и попить воды.
- Жди, пока не вызовут, - с этими словами он затолкал меня обратно в сарай.
«Почему же сразу не прикончили? - эта мысль вновь не давала мне покоя. - Может, принародно хотят поиздеваться. Ну и что им помешало это сделать вчера?» В душе царила пустота, никакого смысла цепляться за жизнь не было. В Англии я потерял Сашку, там же осталась Беатрис, ставшая для меня здесь, в России, такой же недосягаемой, как мечта вернуться в счастливое прошлое. Вчера я своими руками закопал в землю Юрия. Полгода назад в одной из питерских подворотен ограбили и убили отца, от тифа умерла сестра Руфина. Жизнь катилась под откос, и не только у меня одного.
Мои мысли прервал часовой:
- На выход. Шагай к их благородию.
Поднимаясь по ступенькам штаба, я готовился к встрече с подполковником, однако, на удивление, в его кресле сидел капитан Ламберт – офицер королевских военно-воздушных сил Британии.
- Доброе утро, мистер Арсенин, присаживайтесь, - на чистом русском языке, с едва уловимыми оттенками акцента произнес он. Я поздоровался и сел на предложенный мне стул.
- Вы, видимо, удивлены нашей встрече? Что касается меня, то я не надеялся свидеться с Вами так скоро, несмотря на то, что имел информацию о Вас. Флавиан, - он назвал меня по имени, - Вы были лучшим из всех моих русских кадетов, и я думаю, если бы не эта русская война, то Ваше отношение ко мне сейчас было бы несколько теплее. Не так ли?
- Разве это сейчас имеет какое-то значение?
- Я понимаю Вас: вчера погиб Ваш друг, вы в плену…
- И Вы – на стороне врага.
- Да, и я на стороне Вашего врага. Но, даю слово офицера, Вы для меня все равны – и те, что с Вами, и те, что против Вас. К сожалению, долг чести и совести часто разводит нас по разные стороны фронта. Вряд ли Вы меня простите, если я даже буду Вас об этом сильно просить, но так будет честно: Юрий заигрался в воздухе, он шел на таран, и я остановил его. Мне жаль, что красные летчики до сих пор летают без парашютов, - на минуту он замолчал, и в комнате повисла тишина.
- Но я не об этом хотел с Вами говорить, мистер Арсенин.
Я с удивлением поднял потупленный взор и посмотрел на него. Ламберт был невозмутим и спокоен, но в руках у него невесть откуда взялся мой Солнечный Джим. Он многозначительно глядел на него, покручивая в руках.
- Возьмите свой талисман, он Ваш.
Я с внезапно нахлынувшей радостью принял от него дорогую для меня вещь, дороже которой в эту минуту у меня ничего не было. С ним, во всяком случае, будет спокойней умирать. Я искренне поблагодарил своего инструктора.
- Но это не все. Когда мы узнали, что Вы воюете здесь, то связались с Вашей невестой.
Кровь прилила к моей голове, в висках застучало. Откуда он знает про Беатрис? Почему с «невестой»? Кто это «они» и для чего с ней связались?
- Не удивляйтесь и не волнуйтесь, мой дорогой мистер Флавиан, это всегда было частью моей работы с русскими и тогда – в Англии, и теперь – в России. Я знал о Вашем знакомстве с Беатрис с самого начала. Возьмите, это письмо от нее. Оно адресовано Вам.
Пребывая в шоке, я взял в руки листки, исписанные хорошо знакомым мне почерком, повернулся лицом к окну так, чтобы капитан не прочитал что-то личное на моем лице. С него было достаточно и того, что он до запятой изучил письмо Беатрис. Я с волнением принялся читать.
На встречу с прошлым
«Дорогой Флавиан, если Вы получите это письмо, значит, Бог есть! Я не поверила своим ушам, когда через друзей дяди Майкла мне сообщили, что появилась возможность связаться с Вами.
Только нелепая случайность не позволила нам встретиться перед Вашим отъездом в Россию. Мы зашли с Греттой в дом спустя десять минут после Вашего звонка. Почему-то по ошибке мы с ней решили ехать в госпиталь, откуда Вы звонили. По дороге вглядывались в лица пассажиров, сидящих в кэбах, но Вас так и не увидели. Ах, как жаль, что мы не поехали сразу на вокзал! Ваш поезд уже отходил, когда мы вбежали на перрон. Я прорыдала остаток дня и всю ночь…
Вы завоевали мое сердце с первой минуты нашего знакомства. После второй встречи я поняла, что люблю Вас. Спасибо Вам за те часы, что Вы провели рядом со мной. Для меня это было незабываемо, я сохраню память о них на всю оставшуюся жизнь. Я часто смотрю на Ваш портрет и мысленно говорю с Вами, мой дорогой и любимый Флавиан. Я прошу у Господа, чтобы ваша война, наконец, закончилась и мы смогли бы встретиться. Я жду Вашего приезда в Лондон и сама готова следовать за Вами по бесконечным просторам России, куда бы ни забросила судьба.
Гретта восхищается моей смелостью и одобряет наши отношения. Первое время, когда мне было нелегко держать себя в руках, она делала все, чтобы поддержать меня. Дядя Майкл, может, и догадывается, но вряд ли представляет всю серьезность наших отношений и моих дальнейших намерений. Однако он вряд ли будет стоять на нашем пути. Если что, Гретта обещала свое содействие в разговоре с ним. Хотя, я думаю, он о нас знает или догадывается о многом, глядя на меня.
Я теперь очень увлеклась изучением того, что мужчины называют политикой. Из английских газет в общих чертах мне известно о событиях в России, о том какую роль играют Англия, Франция, Германия и другие страны в войне против вашей новой власти. Я надеюсь, что они помогут быстро справиться русским с их врагами. Дядя Майкл часто рассказывает мне о наших летчиках, которые воюют во благо возрождения былого величия Российской империи, правда их не так много, всего лишь одна эскадрилья. У Вас есть шанс повстречаться с кем-то из своих бывших учителей.
Мне очень интересно, в каком чине Вы сейчас служите? Погоны лейтенанта, или как у вас это называется, Вам должно быть очень к лицу.
Пишите, как только сможете. Буду с нетерпением ждать весточки от Вас. Пусть это будут хотя бы две строчки. Надеюсь на встречу. Ваша Беатрис».
Я перечитывал письмо несколько раз и не верил своим глазам. Счастье оказалось ближе, чем я предполагал. Жизнь вновь приобретала краски и наполнялась смыслом. Вместе с тем, я старался понять, каким образом это письмо дошло до меня. В какую-то секунду я даже был готов предположить, что мне подсунули фальшивку, но сомнения с первых строк тут же рассеялись. Бедная Беатрис, она даже не знала, что я воевал на стороне большевиков. Почему же ей об этом никто не сообщил? Я, видимо, сидел какое-то время, забывшись, глядя на письмо, потому что от внезапного прикосновения руки капитана к моему плечу я вздрогнул. Выйдя из оцепенения, я услышал его голос:
- Я хочу Вам только добра, мистер Флавиан. Мы уже сообщили в Лондон, что Вы в безопасности и в ближайшее время будете готовы к встрече с Беатрис. Но, право, в таком виде Вам не стоит встречать любимую девушку. Вам выдадут, уж простите, новую английскую униформу. Кстати, если Вы пожелаете, найдутся и погоны прапорщика, которые Вы честно заслужили. Я думаю, это стоит сделать, чтобы произвести достойное впечатление на Беатрис.
Все происходящее в этой комнате со мной было похоже на какой-то бред. Я отказывался верить каждому слову капитана Ламберта, но в то же время понимал, что все это происходит действительно наяву. Однако постепенно в моих мыслях наступало прояснение.
Только вчера, недрогнувшей рукой Ламберт отправил на тот свет такого же хорошего летчика, своего воспитанника, и вдруг сегодня он печется обо мне, занимаясь, говоря по-русски, сводничеством. Что-то здесь было не так.
- Скажите, мистер Ламберт, - я умышленно не стал называть его «господин капитан», чтобы подчеркнуть свою независимость и попытаться говорить на равных даже в сложившихся условиях, - зачем Вы все это делаете?
- Я понимаю, мистер Арсенин, Вам нелегко поверить в искренность моих слов и действий. Но я на самом деле испытываю к Вам большую симпатию, как к своему лучшему ученику и выдающемуся летчику. Кроме того, считаю своим долгом оказать услугу моим соотечественникам, которым небезразлична Ваша судьба.
Капитан говорил мягко, но уверенно, внушая доверие не только словами, но и всем своим поведением, в котором не было чего-то необычного. Он не передергивал факты, не переигрывал в разговоре со мной. Он был таким же, каким мы – русские ученики – знали его в качестве своего учителя. Единственно, что сейчас настораживало меня, его излишняя осведомленность и всемогущество.
- Увы, господин Арсенин, жизнь не стоит на месте. С тех пор, как мы расстались, Вы зарекомендовали себя на деле замечательным военным летчиком, я же получил новое назначение и имею несколько иные возможности. Пусть это Вас нисколько не смущает.
Ламберт буквально читал мои мысли, и это еще больше настораживало, хотя он и раньше демонстрировал нам полнейшее понимание того, что происходит с начинающим летчиком в воздухе и на земле. Его проницательности можно было только завидовать.
- Ну, что, Вы хотите встретиться с Беатрис?
- Да, хочу.
- Тогда приводите себя в порядок, она скоро будет здесь.
- Как скоро? – я не смог скрыть своего удивления.
- Да нет, Вы не волнуйтесь. Это будет примерно через неделю. Но за это время Вы должны многое для себя решить. Во-первых, от Вашего решения зависит то, как Вы проведете эту неделю – как пленник, или как свободный человек. Во-вторых, представ перед глазами Вашей возлюбленной в виде поверженного, пусть и храброго, большевистского летчика, Вы рискуете сильно огорчить и даже расстроить ее. В-третьих, и это главное, подумайте о том, как Вам распорядиться своей судьбой.
- А у меня есть выбор?
- Выбор, мистер Флавиан, есть всегда, хотя в Вашей ситуации вариантов не так уж много. Первый – встретившись со своей невестой, покинуть вместе с ней Россию и свить уютное семейное гнездышко в тихом лондонском предместье. Второй – достойно закончить войну, а затем устраивать свою личную жизнь. И в том, и в другом случае Вы можете рассчитывать на мою поддержку.
- Что значит «достойно закончить войну»?
- Победить вместе с нами большевиков и жить в освобожденной Вашими же собственными руками России.
- Тогда есть и третий вариант – принять достойную смерть от рук врагов советской власти.
- Ваше право. Но, поверьте мне, Вы этого не заслуживаете. Вы – неординарный военный летчик, Вы будете нужны новой России. Гражданская война рано или поздно закончится, большевики будут разбиты. Не могут они противостоять регулярной русской армии, хорошо обученной, имеющей многовековые боевые традиции. К тому же, Вы видите, весь мир ополчился против советов. Будьте реалистом! Европе не нужна мировая пролетарская революция. Этот пожар, начавшийся в России, должен быть локализован на ее территории. Вчерашние ваши враги и союзники не допустят распространения коммунистической заразы на территорию своих стран. Большевики обречены, как бы долго они не сопротивлялись.
- Я вижу, Вы сильно заблуждаетесь относительно сил и возможностей большевиков. Я могу Вас разуверить в том, что большевиков можно быстро победить.
- Я готов, сделайте такую попытку. Может быть, я пойму, что пребывание английской военной миссии в России бесполезно, и буду ходатайствовать о расформировании нашей авиационной эскадрильи, которая бесцельно прозябает под Царицыном. У Вас, как у честного патриота, есть еще один путь – стать нашими глазами и ушами в стане большевиков для скорейшего их разгрома. С Вашей помощью добровольческая армия одержит победу. Вы станете национальным героем.
Вот к чему, оказалось, плел свои сети капитан. Теперь для меня все становилось на свои места.
- Мистер Ламберт, я привык сражаться с врагами в честном, открытом бою. Ваше предложение для меня неприемлемо.
- Дорогой Флавиан, - Ламберт преступил черту фривольности в обращении ко мне, показав, кто из нас есть кто, - я не настаиваю на этом. За Вами право выбора. Я даю Вам сутки. Отдохните на сеновале, посоветуйтесь со своей совестью и подумайте на досуге, как будет правильнее поступить, взвесив все «за» и «против».
Бог располагает
Ковыряя соломинкой в зубах, я пытался ответить самому себе на вопросы, которым не было конца. Начал с более простого: кто я?
Я не был большевиком, не принадлежал ни к пролетариату, ни к крестьянскому сословию, это можно было сказать точно. Может быть я – сочувствующий? Нет. Я – военный специалист, которого советская власть смогла привлечь на свою сторону. В принципе, для этой власти я чужой. И она мне тоже – постольку поскольку я ей не присягал, а лишь дал подписку. Я – наемник, рабочий. Эта власть готова использовать мои навыки, как хозяин завода труд рабочего.
Рабочий вправе выбирать место работы? Вправе. Я могу выйти из Красной армии? Я же пришел в нее добровольно, значит, могу и уйти по желанию. Допустим, с этим вопросом понятно, хотя и не до конца. Тем не менее, отложим его пока.
Война идет непримиримая, до полной победы. Силы, если и не равны, то вполне сопоставимы. Успех – то тут, то там. В этой борьбе, как в мясорубке, люди превращаются в мясо. Потери огромные и с той, и с другой стороны. Шансов погибнуть, не дожив до окончания войны, более чем достаточно. Готов ли я к смерти. Если во имя великой России, то – да. Но ведь и те, и другие, как они считают, действуют во благо России, руководствуясь своим пониманием «блага». Что для меня есть «благо»? Каковы мои идеалы? Да, мне близок дух революции, я приветствую ломку старого, отжившего, мешающего движению вперед. Но что мне ближе – февральская революция или октябрьский переворот? Ближе – демократы, но сила – за большевиками.
Да, нужно себе честно признаться: воззрения у меня скорее социал-демократические, а воевал я до сих пор за власть большевиков. Чем меня привлекли большевики? Я почувствовал в них силу, я убежден в их способности окончательно взять власть в свои руки и навести порядок в стране. Я подчинился их силе? Может быть. А есть ли уверенность, что этому государству я буду нужен после победы большевиков? Из армии, пожалуй, могут и попросить. Сколько уже в Красной армии летчиков из солдат – гораздо больше, чем таких как я. Попросят, это уж точно, мама не горюй!
Что я буду делать в стране рабочих и крестьян, если мне не дадут летать? Придется тоже стать рабочим или крестьянином. Что ж, от сумы и от тюрьмы, как говорится... Зато в своем отечестве. Хорошо, с этим почти понятно.
Воевать за белых? Я уже год с красными и только стал входить в их доверие. С чего начнется служба здесь? Наверняка – с проверки. Предал одних, предашь и других – я бы лично расценил так. Следовательно, переходить на сторону белых большого резона нет. А вдруг, все-таки советы проиграют? Тогда к стенке поставят эти – если я с теми. Так они меня поставят и сейчас, если я откажусь служить у них.
А если эсеры, кадеты, монархисты и прочие, объединенные в белую армию, побеждают, и я в этот момент с ними, что тогда? Тогда я – боевой летчик, правда, на некоторое время идейно заблуждавшийся, воевавший за красных, но вовремя осознавший свою ошибку. Тут, пожалуй, можно будет рассчитывать и на работу в авиации, и на университетское образование. Однако для этого нужно послужить идеалам белого движения. Хорошо, но в каком качестве служить? Обычным летчиком – это еще куда ни шло, но быть их агентом у красных – увольте.
Может уехать с Беатрис в Англию прямо сейчас? Плюнуть на всех – на красных и на белых, и уехать в Лондон. А зачем я нужен Ламберту в Лондоне? Нет, тут он либо кривит душой, либо что-то не договаривает. Ясно, что это очередная мышеловка. Да и как потом смотреть своим соотечественникам в глаза, матери, сестре, брату, когда в России все закончится. Нет, в Англию мне дорога закрыта.
Итак, передо мной дилемма: пойти на службу к белым обычным летчиком или попытаться бежать к красным. И то, и другое имеет массу отрицательных сторон. Однако, похоже, то, что менее опасно для жизни, чревато более крупной сделкой с совестью.
Бежать к красным – значит рисковать жизнью. Но, пробившись к «своим», можно тем самым еще раз доказать преданность большевикам – да, да, той власти, которая сильней и живучей, черт возьми. А почему нет? Остаться с белыми – риска для жизни меньше – это плюс, но воевать уже придется против тех, с кем бил этих белых в одном строю – это минус, попасть затем в руки красных – это минус.
Хорошо, а если бежать к красным? А вдруг они не поверят, что сам пришел, что бежал? Проверки будет не избежать в любом случае. Но так и здесь, если останусь, будет то же самое.
В конце концов, о чем я думаю? Каждый раз в воздухе я рискую не меньше, чем сейчас. И у красных рисковал, и у белых буду рисковать. Чем, по сути, мое положение сейчас отличается от ситуации в воздушном бою, когда тебя со всех сторон взяли в «клещи»? Да ничем. Просто нужно принимать какое-то решение, желательно более обоснованное, но поскорей, пока тебя враг не опередил, как в бою. Беда в том, что ничего обосновать-то и невозможно. Ситуация, как говорят англичане, «фифти-фифти». Хоть монету бросай.
Допустим, бежать. Для начала нужно решить, когда: этой ночью или несколько дней потянуть время, усыпить бдительность господ офицеров… Встретиться заодно с Беатрис! Чуть не забыл о том, что она, возможно, уже выехала!
Для того чтобы тянуть время, придется завтра переодеться в английский френч и галифе, надеть ботинки с обмотками, перешить «крылышки» и неделю прикидываться «своим», а потом, встретившись с Беатрис, дать деру к красным. Однако Ламберт не так уж глуп, чтобы дать мне возможность прохлаждаться целую неделю в ожидании «невесты». Он наверняка захочет проверить меня на деле. И вдруг меня осенило. Как я сразу-то не понял! Какая великолепная идея, мистер Ламберт! Я восхищен Вами! Переодеть меня для встречи с Беатрис, да еще и погоны навесить! А завтра мою фотографию в объятиях с англичанкой и офицерами – товарищами по учебе могут случайно увидеть большевики. Ай да Ламберт, ловко придумал! То-то, я смотрю, русских при нашем разговоре не было никого. Видимо, он каким-то образом отбил меня у подполковника.
Тут-то, я думаю, и кроется изюминка игры, которую затеял со мной господин Ламберт. Если я нужен англичанам как шпион, он от меня не отступится до последнего. Отдать меня белым в качестве простого летчика для него все равно, что проиграть. Он будет меня вербовать всеми доступными средствами. Может дойти и до крайних мер. А выдержу ли я? В крайнем случае, можно дать согласие и, вернувшись к красным, сыграть в двойную игру. Но это уж совсем не для меня.
Итак, бежать…
Я решил уходить за полночь, ближе к рассвету в надежде на то, что в эти часы спится хорошо даже часовым. Остаток дня и весь вечер я разрабатывал план побега. Изучил до дощечки весь сарай от пола до крыши, осмотрел вход. Проследил за часовым. Ближе к вечеру я попросился по нужде. Уже другой казак провел меня туда и обратно мимо орешника, мимо колодца. Вечером мне первый раз за сутки дали поесть. Кружку молока и краюху хлеба подал безоружный солдат. В это время за его спиной маячил часовой. Он стоял лицом ко мне, держа винтовку за спиной на ремне. Тут бы толкнуть его в грудь руками и бежать через огород на окраину села. Интересно, далеко ли убежал бы?
К закату я сделал для себя неутешительный вывод: покинуть сарай, не привлекая внимания часового, было невозможно. У меня не было под рукой ничего такого, чем можно было бы его тихо убрать. Оставалось несколько вариантов. Например, можно одним мощным ударом плеча выломать одну, если повезет, две доски в стене, и уходить сквозь пролом под крики и выстрелы часового. Второй способ, по моей задумке, состоял в том, чтобы заманить часового среди ночи в сарай и отключить ударом кулака. Но, заподозрив что-то неладное, часовой мог вызвать подмогу. Наконец, можно среди ночи вновь попроситься «до ветру» и напасть на часового по дороге, но сделать это бесшумно может тоже не получиться.
Так и не остановившись окончательно ни на одном из вариантов, я решил ждать удобного случая. Может, это будет и не глубокой ночью, а на рассвете или среди белого дня.
К моему счастью, случай долго ждать себя не заставил. Только я стал невольно проваливаться в сон, как совсем неподалеку послышалась ружейная стрельба, а затем с нарастающим гулом по главной дороге села лавиной понеслась кавалерия. В домах зажигался свет. Вновь послышалась одиночная стрельба, крики. Было ясно, что сквозь деревню прорывался кавалерийский отряд красных.
Сбоку, за углом сарая занял оборону и стал вести огонь часовой, затем во двор со стрельбой ворвались люди. Послышался звон разбитого стекла – из раскрытого окна, видимо, кто-то выпрыгнул и побежал через огород в сад, следом подхватился и мой часовой. Летевшие им вдогонку пули свистели рядом, за стеной. Сначала одна, затем другая прошили насквозь мой сарай, добавив лунного света в мою обитель. Когда стрельба стихла, по двору стали шнырять люди. Я наблюдал за ними сквозь щели и понимал, что красные осматривают дворы, пытаясь отыскать врагов, не успевших далеко уйти. Я забарабанил кулаком по двери сарая…
Вопросы и ответы
- Ну и дела! – многозначительно произнесла Машина мама, явно пораженная прочитанным, и отложила свою стопку листов в сторону. Роман и Маша тоже решили отдохнуть от чтения.
- А мы тебе что говорили? – отозвалась дочь, и, чуть помолчав, спросила мать, - как думаешь, каким образом эта рукопись с фотографией и удостоверением Флавиана могли оказаться в тайнике в комнате бабушки Маруси?
- Машка, да я до сего дня понятия не имела об этом тайнике!
- Это не ответ, - поддержал свою подругу заинтересованный тем же самым Роман, - давайте попробуем мыслить логически, отвечая на простые вопросы. Первый: как давно эта комната принадлежала Марии Альвиановне?
- На этот вопрос ты можешь ответить и сам, когда заглянешь в домовую книгу. Но, если мне не изменяет память, Мария Альвиановна прописалась в нашей комнате, теперь уже в нашей, - поправилась Маша, - в сорок пятом году. После смерти матери она стала в ней единственным жильцом. Кстати, сама книга заведена в том же году.
- Ребята, погодите. Есть одна мысль, - мама наморщила лоб, - Домовая книга была заведена после войны, а старая могла пропасть в период блокады. Вероятно, комната и до войны принадлежала бабушке Марусе с матерью. Я говорила, что Альвиана репрессировали, и его жена с дочерью вернулись из столицы в Ленинград. Вот тогда, скорее всего, они здесь и поселились.
- Хорошо, идем дальше. Рукопись была завернута в газету тридцать пятого года. В это время, как говорит мама, Альвиан еще был большим министерским боссом и проживал со своей семьей в Москве. Вот вам второй вопрос: как за три года до въезда Марии Альвиановны с матерью в комнату мог быть заложен этот тайник?
- А кто сказал, что клад нельзя завернуть в старую газету? – ответила вопросом на вопрос мама.
- Согласен. А почему тайник в конце тридцатых был заклеен дореволюционными газетами?
- Да по той же причине – хозяева могли хранить старые газеты, которым было на тот момент лет двадцать, - предположила Маша.
- А может быть так, что оторванные от стены старые газеты после закладки тайника были приклеены на место для того, чтобы кто-то ничего не заметил и не заподозрил, - предложила свой вариант мама.
- И то, и другое вполне вероятно. Но скажите мне, кто мог заложить документы в тайник?
- Скорее всего, Флавиан, - почти не раздумывая, выпалила Маша.
- Да, пожалуй, - поддержала ее мать, - я не думаю, что это сделала бабушка Маруся, иначе она бы рано или поздно вспомнила про клад и хотя бы рассказала кому-то о нем. Да и к тому же, мне кажется, ей бы было не под силу лазать по стремянке под потолком и ковырять стену.
- Подведем предварительные итоги краткого блицопроса. В результате напряженного мозгового штурма родились некоторые мысли, которые в общем виде выглядят так. Тайник, скорее всего, сделал и заложил в него свои документы Флавиан. Его племянница Мария о существовании тайника, походу, ничего не знала. Для того, чтобы сделать тайник и замаскировать его, необходимо несколько часов напряженной работы. Это можно было сделать только в отсутствии Марии Альвиановны и ее матери. Из этого следует, что Флавиан мог жить в этой комнате один в течение какого-то времени. А что если на тридцать пятый год он мог быть даже хозяином этой комнаты и сделать тайник еще до приезда сюда своих родственниц?
Машина мама внимательно слушала итоги, которые в роли ученого-историка подводил ее зять, и вдруг выражение ее лица резко изменилось, она погрузилась в свои мысли, но быстро вновь «вернулась» к присутствующим:
- Ром, извини, что перебиваю. Друзья, послушайте меня. Я совсем недавно по интернету разыскивала в Питере информацию об одном человеке, который когда-то работал у нас в конторе еще задолго до меня. На каком-то сайте я наткнулась на упоминание об алфавитном справочнике жильцов Петрограда за тысяча девятьсот семнадцатый год. Я точно не уверена, но, по-моему, он существует в электронной форме.
- Намек понял, не дурак, - оживился Роман – постоянный житель виртуального пространства, - давайте поищу.
Роман стал быстро перебирать пальцами по сенсорному экрану смартфона, произнося какие-то междометья. По удовлетворенным возгласам было понятно, что поиск нужной информации увенчался успехом. Через некоторое время он объявил, что вся квартира, в которой находилась комната бабы Маруси, до революции принадлежала неким Чудновым. Он поименно называл всех прописанных по адресу членов семьи, но все это не дало ничего нового для разгадки семейной тайны.
- Интересно, а как звали мать Марии Альвиановны? Я даже этого к своему стыду не знаю, может быть, бабушка Маруся когда-то мне называла ее имя, но я не помню, - извинилась перед детьми мать.
- А вот это, как раз, было бы интересно установить, и еще – ее девичью фамилию. Кто знает, может быть, она была урожденной Чудновой…
- Я знаю, кто нам может помочь, - вдруг заявила мать.
- Кто? - удивилась Маша.
- Твой дед, он же по совместительству – мой отец.
Мама взяла в руки свой мобильник. Через минуту в трубке раздался хрипловатый немолодой мужской голос. Заставив своего абонента обменяться дежурными фразами о здоровье и погоде, мама спросила, знает ли он фамилию Чудновых.
- Если не ошибаюсь, в нашей родне похожая фамилия была, - ответил хриплый голос, - по-моему, кто-то из женщин Арсениных носил такую фамилию до замужества.
После некоторой паузы мама предположила, что Чудновой в девичестве могла быть жена Альвиана, а также Флавиана, если он был женат. Но, так как однозначного ответа не было, фамилия Чудновой могла принадлежать также матери Флавиана и Альвиана.
- Во всяком случае, - отозвался Роман, - мы теперь можем не сомневаться, что Флавиан был в состоянии сделать этот тайник и в тридцать пятом году. Однако есть одно условие…
- Какое? - в один голос спросили мама с дочкой.
- Что дед там, в Москве ничего не напутал, что фамилия была действительно Чуднова, а не Чудина или Чудакова.
- А что мы гадаем? - спросила Маша, - Надо читать дальше мемуары Флавиана, там наверняка мы найдем ответы на многие наши вопросы, или хотя бы какие-то намеки.
- Машка, ты как всегда права, - поддержала мама.
- Почитать-то мы почитаем, - бормотал под нос Роман, копаясь в безграничных закромах интернета, - слушайте сюда: Арсенин Альвиан Николаевич, девятисотого года рождения, русский, образование высшее, бывший член вэ-ка-пэ-бэ арестован в сентябре тридцать седьмого, обвинен в шпионаже, расстрелян за день до нового года, захоронен в братской могиле на Бутовском кладбище. Реабилитирован в пятьдесят шестом. К сожалению, мало что дает… А если поискать Чудновых?
- Как интересно, - откликнулась мама.
- Ром, давай уже к себе двигать, дома поищешь, а то уже поздно, хочу перед сном еще заглянуть в домовую книгу, может, что-то интересное просмотрели. Мам, тебе оставить то, что ты не читала?
- Конечно, оставь.
- Только не все сразу, мы еще с Ромкой тоже не все изучили.
Снова у своих
Опасаясь отпускать на все четыре стороны вызволенного из белогвардейского плена советского летчика, красные кавалеристы увезли меня с собой. Целый день полковой обоз шел к новому месту дислокации части. Хоть нам было и не по пути, но выбирать не приходилось.
После доклада кавалерийского начальства командованию армии в расположении полка приземлился двухместный самолет. Я сразу догадался, что это за мной. Место второго пилота было свободно. В прилетевшем летчике я узнал своего командира. Встреча была сдержанной. Он не высказал мне ни слова в упрек, лишь сообщил, что решением командования наш отряд расформировывается а остатки личного состава и материальной части передаются на доукомплектование других авиационных подразделений.
Меня было приказано доставить в штаб авиации армии. После долгого допроса я оказался на свободе.
- Благодари своего командира, который смог вернуть в отряд твой самолет, - сказал начальник штаба.
Снисходительность высокого начальства была объяснима нехваткой летчиков в красной армии. Конечно, я не перелетел к противнику специально, не перешел на сторону белых, сбил в последнем бою два самолета врага, да и до этого служил и воевал неплохо. Однако за организацию совместного с белыми «показного пилотажа», в результате которого погиб красный военный летчик, меня следовало поставить к стенке. С такими напутственными словами я получил предписание прибыть в другой авиаотряд.
В новом командире я узнал своего старого знакомого – бывшего прапорщика Евгения. Это обстоятельство меня обрадовало. Он стал выглядеть как-то еще более солидно. На его груди алел новый советский орден. Вместе с тем, в поведении Евгения не было ни зазнайства, ни снобизма. Он по-прежнему говорил спокойно, взвешенно. Внимательно выслушав рассказ о моих приключениях, из которого был умышленно упущен момент встречи с Ламбертом, он сказал:
- Как летчик летчика я тебя прекрасно понимаю, но как командир я не могу позволить подобной воздушной акробатики в своем отряде. Тем не менее, я рад нашей встрече, повоюем…
И мы повоевали … на Дону и на Кубани, на Украине и в Крыму, против Шкуро и Семенова, Врангеля и белополяков. В иной день мы совершали до пяти-шести вылетов. Бомбами и пулеметным огнем мы подавляли артиллерийские батареи противника. Пикируя на окопы, заставляли врага бежать, оставляя свои позиции. Пролетая по вражеским тылам, разгоняли его резервы, сбрасывали тонны листовок с предложением прекратить бессмысленную братоубийственную войну. Вскрывали дислокацию неприятельских войск, передавая командованию армии необходимую информацию. И, конечно, вели воздушные бои.
Наша работа позволяла наземным войскам овладевать городами, селами, другими важными в военном отношении пунктами быстрее и с минимальными потерями. Но я понимал, что своими руками несу смерть и горе во многие русские семьи. Успокаивало только то, что этим занимались все вокруг – и с той, и с этой стороны, и еще то, что без этого уже невозможно было построить новую Россию. Никто не хотел сложить оружие и сдаться на милость победителю.
В тот год лето на Украине выдалось жарким во всех отношениях. Противостояние в войне уже шло на спад, но то там, то тут вспыхивало сопротивление. Наш отряд подолгу на одном месте не засиживался. Красная армия шла в наступление на всем фронте. За храбрые и результативные действия нашего отряда командир был удостоен второго ордена, я же получил свою первую награду. В двух других отрядах нашей авиагруппы ордена получили еще семь человек.
На день нашего награждения был назначен воздушный парад. Все три отряда слетелись на центральный аэродром. Поздравить своих друзей и принять участие в авиационном празднике прилетели летчики со всей округи. Отмечать награды сели еще загодя, вечером. Спирта и самогонки было более чем достаточно.
На радости за товарищей особенно усердствовал один из лучших красных летчиков, с которым меня свела судьба еще в начале гражданской войны. Звали его Григорием. Совсем недавно он и сам был представлен к ордену. С первых дней знакомства я отметил, что ему явно не хватало навыков в воздушных боях, но зато храбрости было не занимать. Он был бесшабашным рубахой-парнем, который никогда не лез в карман за словом, был острым на язык, и нам с Юрием – благородному сословию – от него не раз доставалось. Особенно, когда командир отряда в его присутствии начинал хвалить нас. Как-то раз я даже пытался его по-хорошему обучить азам воздушного боя, но как будто наткнулся на стену. За два года он сменил несколько отрядов, и везде за ним тянулась слава выпивохи. Случалось даже, что он вылетал на задание, будучи нетрезвым.
Сколько не пытались умерить его аппетит за столом старшие товарищи, ничего не помогало. Григорий теперь уже сам был командиром отряда, и авторитетов за столом для него не было. Он постоянно требовал себе полную стопку, а если ему не наливали, то наливал сам. Под конец, дошло до того, что ради хохмы, кто-то налил ему вместо водки обычной воды, которую он выпил, ничего не заметив.
Утром мы решили его не будить, и ушли на построение без него. Проснувшись в казарме один, он бросился на аэродром. Торжественное построение и вручение наград уже закончилось, и первые летчики согласно плановой таблице уже сели в кабины своих самолетов для показных полетов. На наших глазах к своему самолету неровной походкой подошел Григорий. Видимо, он решил еще раз поздравить товарищей с наградами своим полетом. Тряся в руках маузером, он потребовал от моториста выпустить свой самолет. Едва оторвавшись от земли, еще не набрав достаточную скорость, он круто пошел вверх. Было видно, как самолет постепенно замедляет ход. В какой-то момент он остановился, чуть попятился назад, после чего рухнул на землю под силой собственного веса.
Трагедия омрачила праздник, правда, хоронили его со всеми почестями, как героя войны, отважного боевого летчика. Были слезы, пламенные речи. Но я не испытывал сожаления о нем, как о человеке, может потому что между нами всегда была антипатия, а может и потому что за годы войны просто стал черств душой. Единственно, что я отметил про себя, красный воздушный флот по разгильдяйству, за «здорово живешь», лишился хорошего летчика, и что моральная и физическая тяжесть этой утраты ляжет на плечи других пилотов.
Правда, к концу войны в стан красных потянулись летчики с другой стороны. Много пришло бывших «англичан» во главе с нашим бывшим шефом – штабс-капитаном. Он теперь служил в отделе подготовки кадров при главном штабе авиации в Москве.
Как-то раз командир отряда бросил на ходу: встречаюсь с нашим Евграфом, пошли со мной. Я не совсем понял о ком и о какой встрече идет речь. Оказалось, Евгения вызвали к комиссару полевого штаба, у которого находился доставленный бойцами человек в кожаной куртке с бархатным воротником и форменной офицерской фуражке без кокарды. Это действительно был наш Евграф, который, угрожая двум красноармейцам браунингом, потребовал взять его в плен. При обыске в его кармане обнаружили листовку – одну из тех, которые мы разбрасывали над вражескими позициями. В последних строках обращения значилось: «Всем офицерам, перешедшим на нашу сторону, мы гарантируем безопасность».
- Разберитесь с гражданином, по-моему, не врет, - приказал комиссар, обращаясь к нам с Евгением.
- Почему не ушел со своими? – бесстрастным тоном спросил Евгений.
- Они мне не «свои». Давно собирался перейти к вам, но трусил, а вчера решил: в чужой стране все равно не жизнь, лучше пусть здесь расстреляют.
- Ничего, Евграф Васильевич, у Вас еще все впереди, советская власть умеет прощать, мстить не будем. Свободны, товарищи.
После таких слов комиссара мы с Евграфом пожали друг другу руки и обнялись.
Встречаясь со своими сокурсниками по Англии, я узнавал о судьбах наших товарищей. С учетом погибших за годы войны, разъехавшихся по домам поляков, эстонцев, литовцев да еще нескольких эмигрантов из дворян нас оставалось меньше половины от той сотни, которая три года назад высадилась на далеком, чужом берегу. После окончания войны большинство из нас было освобождено от службы, военная авиация советской республики в услугах военспецов больше не нуждалась.
«For you»
Незадолго до увольнения Евгений пригласил меня для разговора. По его интонации я уловил, что дело касается меня лично и что оно достаточно серьезно.
- Как у тебя с немецким языком? - вдруг по-английски спросил командир, огорошив меня сходу.
- Хуже, чем с английским, но объясниться могу, - также на английском ответил я.
- Это хорошо. Чем планируешь заниматься после демобилизации?
- Думаю пойти учиться в университет на инженера по транспорту.
- Похвально. А в авиации поработать не хочешь? Тут есть одно интересное предложение. Готов обдумать, или однозначно пойдешь в студенты?
- Смотря о чем пойдет речь.
- Ну, если так, то коротко: речь идет о создании совместного коммерческого предприятия для выполнения международных авиаперевозок.
Мне стало на самом деле интересно. Я тут же представил себя летчиком, совершающим дальние перелеты по маршрутам, соединяющим европейские города. Сразу вспомнил о Лондоне, о Беатрис. Одно не сходилось в моей голове: почему Евгений спросил только о немецком языке? Я еще неплохо знал французский и слегка итальянский. Тем не менее, мой ответ Евгению был положительным. После этого командир стал говорить дальше.
К моему не очень большому, но все же разочарованию, в ближайшее время должно было оформиться не какое-нибудь другое, а российско-германское общество воздушных сообщений, которому нужны были специалисты в области авиации, владеющие немецким языком. Первыми самолетами должны были стать «фоккеры», поэтому летный и технический персонал планировалось комплектовать в основном бывшими чинами авиационной службы германской армии. Новому предприятию с советской стороны требовались руководящие кадры. Евгению было предложено занять должность помощника директора. Меня же он звал к себе в качестве руководителя диспетчерской службы и инспектора по делам навигации. Я не стал скрывать огорчения по поводу того, что мне не предложили стать пилотом. На это Евгений сказал, что и сам не хочет расставаться с профессией летчика, и обещал походатайствовать перед начальством, чтобы нам с ним разрешили переучиться на немецкую технику и иногда совершать рейсовые полеты.
Я дал Евгению свое согласие, и уже через месяц мы с ним были в Москве. Общество по замыслу его организаторов должно было иметь в России несколько воздушных линий. Базовым аэродромом был выбран Кенигсберг. Отсюда для начала нам предстояло организовать первый полет по маршруту Кенигсберг-Москва. Эта линия соединяла два старейших европейских аэродрома – немецкий Девау и советский Центральный на Ходынке. Общая протяженность трассы составляла тысячу двести километров.
Открытие воздушного пути между Германией и Россией имело колоссальное значение для обеих стран, отвергнутых всем остальным миром и, прежде всего, Европой. После заключения Раппальского договора германская промышленность и торговля получили возможность развернуть свою деятельность на территории советской республики, чему во многом способствовала новая экономическая политика большевиков. Россия была наводнена немецкими коммерсантами-концессионерами, промышленниками и другого рода предпринимателями, которые учреждали совместные торгово-промышленные предприятия, транспортные общества, конторы путешествий и концессии.
Первое время авиакомпания планировала осуществлять только грузовые перевозки и доставку официальных лиц России и Германии. Впоследствии предусматривалось организовать выполнение регулярных пассажирских рейсов.
Перелет из центра Восточной Пруссии в новую столицу Республики Советов занимал 8 часов 45 минут летного времени, что существенно экономило время пассажиров по сравнению с поездкой на поезде, продолжавшейся два дня. По моим расчетам этот перелет должен был проходить с одной посадкой в Смоленске. Однако значительная часть маршрута была проложена мной над территорией Литвы, и литовское правительство не разрешило транзитный пролет через территорию своего государства. Поэтому нам пришлось разделить маршрут на три участка и первую посадку планировать в Каунасе. Этот город, носивший до недавнего времени название Ковно, был мостом и перекрестком путей сообщения между Западом, Прибалтикой и Востоком. Все самолеты, летящие в одном и другом направлениях, должны были приземлиться в Каунасе, принять и сдать почтовый груз, высадить и посадить пассажиров, выполнить таможенный и паспортный контроль, после чего продолжить дальнейший полет.
Как-то, созваниваясь по делам службы с аэродромом в Каунасе, я неожиданно услышал в телефонной трубке голос одного из наших однокурсников, литовца Гикса. Он там был начальником аэродрома. Мы очень обрадовались, услышав друг друга, но разговаривать на личные темы, по инструкции было не положено, а уж с представителем другой страны – тем более, поэтому наши общения, как правило, носили деловой характер. Тем не менее, мы умудрялись в ходе звонка вместо приветов невзначай называть имена или фамилии своих общих знакомых, с кем поддерживали связь.
Вскоре мне довелось лететь маршрутом Москва-Кенигсберг и обратно в качестве пассажира, командированного для решения служебных вопросов, и я смог лично увидеть и обнять Гикса, не опасаясь, что кто-то будет прослушивать наш разговор. Дружеская встреча длилась не более получаса, но мы были счастливы общению. Нас одинаково интересовали перспективы развития авиации, мы делились своими мыслями на этот счет, рассказывали друг другу о том, как развивается гражданский воздушный флот в России и Литве, расспрашивали о судьбах «наших» и горестно молчали, когда всплывали новые имена погибших…
Одними из наших первых пассажиров по маршруту Москва-Кенигсберг стали поэт Есенин и танцовщица Дункан. Через год мы провожали в полет Маяковского. Свое восхищение перелетом он высказал в стихотворении, которое стало визитной карточкой нашего общества.
С первых дней работы в авиакомпании я питал надежду каким-то образом дать знать Беатрис, что жив и здоров, что не только не забыл ее, но и по-прежнему горячо люблю. Я решил сделать ей предложение и пригласить ее пожить со мной в Москве. Отправляясь в командировку в Кенигсберг, я решил послать письмо в Англию, опустив его в почтовый ящик в Германии.
Так я и поступил. В письме я рассказал Беатрис о том, что со мной произошло за последние годы, как я воевал за революцию, как попал в плен к белым, как встретился со своим инструктором, который предлагал стать английским шпионом, как спасся и попал к своим. Я предложил Беатрис прилететь в Москву на самолете из Кенигсберга. Меня ей было бы найти очень просто, достаточно только назвать мою фамилию и попросить связать со мной.
После возвращения из командировки я каждый день просыпался с одной мыслью, что сегодня получу хоть какую-то весточку от Беатрис, а через день, через неделю, пусть даже через месяц я буду встречать ее на Ходынском аэродроме. Но время шло, а вестей из Англии не было.
И вот однажды, когда я снова оказался на аэродроме, ко мне подошел один из четырех немецких пилотов, летавших на нашей авиалинии. Убедившись в том, что перед ним тот, кто ему нужен, он протянул мне визитную карточку, на которой я прочитал «Беллевю» – название одного из дорогих отелей в центре Кенигсберга. На обратной стороне красивым почерком Беатрис были выведены два слова «for you».
Сюрприз
Держа в руках визитку отеля с кратким посланием «для тебя», я пытался догадаться, какой смысл вложила Беатрис в эти два коротких слова, что я должен сделать или понять, прочитав ее послание. Если бы она хотела встретиться со мной в этом отеле, то, скорее всего, написала бы что-то другое.
Вероятно, разгадка ребуса меня ждала в стенах самого отеля. Судя по всему, Беатрис недавно лично побывала в нем – визитка была совсем свежая – чистая, без заломов, не потертая. Бумага сохранила запах ее духов. Казалось, любимая была где-то рядом. Сердце радостно билось – я и она совсем недавно, пусть и с промежутком в несколько дней или недель, ходили по одним и тем же улицам, дышали одним и тем же воздухом, смотрели на одни и те же дома, встречали одних и тех же людей! Для меня – гражданина советской страны – это уже было фантастично.
Очевидно мне, будучи в Кенигсберге, по замыслу Беатрис надлежало заглянуть в эту гостиницу и показать администратору визитную карточку с запиской в два слова. Тут-то мне и должно стать ясно, какой сюрприз приготовила любимая девушка. Попытаться навести справки с помощью своего доверенного лица, даже если бы таковое и нашлось, я не рискнул – в записке было четко написано «для тебя». Пришлось ждать, пока не подвернулся очередной случай слетать по делам в Германию. Нужно ли говорить, какого терпения стоило мне это ожидание.
Решив самые срочные задачи, я оставил менее важные вопросы на второй день командировки и отправился на пешую прогулку по городу. Мой маршрут, проходил через центр, мимо заветной гостиницы, в которой меня ждал сюрприз от Беатрис.
Неспешно двигаясь по улицам, я понимал, что мог легко попасть под наблюдение агентов разведки. Несмотря на установившиеся между двумя державами дружеские отношения, мы – советские сотрудники авиакомпании – прекрасно знали, что большинство немецких коммерсантов занималось шпионажем, контрабандой и установлением связей между русской эмиграцией в Германии и их единомышленниками в России. Ежегодно за пределы России изгонялись десятки нечистоплотных немецких граждан. Естественно, власти Германии стремились доказать советскому руководству, что с нашей стороны подобная деятельность тоже ведется. Поэтому я был убежден, что у меня на хвосте могли сидеть агенты немецкой разведки.
Вероятно, нас, выехавших за границу советских граждан, могли проверять и свои. Так что за мной по улице могло тащиться даже два «хвоста». Можно было взять такси, чтобы оторваться от возможных соглядатаев, обеспечив себе фору. Но это сразу навело бы любого шпика на мысль, что у меня запланирована какая-то встреча. Да и потом, водитель такси – он тоже человек с глазами и языком.
Как бы там ни было, я решил пройтись пешком, изображая безмятежного туриста, интересующегося буквально всем, на чем только можно было остановить свой взгляд. Полчаса я провел в пивной, из окна которой хорошо была видна вся улица с ее пешеходами. Не заметив никого подозрительного, я продолжил свой путь в сторону отеля «Беллевю», купил по дороге газету и присел на лавочку возле отеля, чтобы еще раз осмотреться по сторонам, прежде чем подняться по старинным ступеням.
Я подошел к стойке администратора, поздоровался с ним по-английски, чтобы скрыть свой плохой немецкий, и протянул ему визитку с начертанным на ней кодом.
- О, мистер Флавиан! – торжественно произнес работник отеля. - У меня для Вас письмо.
С этими словами он обернулся к сейфу и извлек из него запечатанный белый конверт, на котором значилось: «Мистеру Флавиану».
- Вы можете присесть, мистер Флавиан, и прочитать письмо здесь. Если понадобится дать ответ, бумага и перо будут в Вашем распоряжении, - на ломанном английском предложил администратор. Я решил воспользоваться гостеприимством хозяина и погрузился в удобное кожаное кресло, стоявшее в самом углу уютного вестибюля.
«Здравствуй, мой дорогой Флавиан! Твое письмо просто вернуло меня с того света. Ты жив, и это – главное!
Приехав в Россию по линии международного Красного Креста, я встретилась с офицерами британской армии, которые обещали мне свидание с тобой. В конце долгой и опасной поездки в Россию меня ожидало горькое разочарование. Мне сказали, что ты погиб, когда красные среди ночи ворвались в село.
Мало сказать, что это известие страшно потрясло меня, оно разделило всю мою жизнь на «до» и «после». До того дня, когда я получила твое письмо, я как будто не жила. Дни были мрачными буднями, похожими один на другой. Несколько месяцев я провела в твоей стране. Никогда до этого мне не приходилось работать в полевых условиях. Я видела смерть, и она представлялась мне как логичное избавление от никчемной жизни. Я завидовала тем, кто умирал в беспамятстве или погибал сразу на поле боя. Мне приходилось выносить раненых под пулями, но я не боялась быть сраженной сама. Я выжила. «Для чего?» - спрашивала я себя.
Когда Россия и Британия подписали договор о прекращении военных действий, я вместе с английской военной миссией покинула твою страну.
В Лондоне я не смогла жить прежней жизнью и слегла на несколько месяцев от непонятной болезни. Это было каким-то полузабытьем. Дядя Майкл с Греттой не знали, как меня лечить. Я почти перестала принимать пищу и стала похожа на тень. В это время в нашей семье появился доктор Гилберт, его привел дядя Майкл. Как потом я узнала, он несколько лет провел в Тибете, изучая там местную народную медицину. Не знаю, чему я больше обязана своим выздоровлением – его зельям и отварам или энергетике, но через месяц он смог поставить меня на ноги.
За время моей болезни он стал членом нашей семьи. Даже, если его и не было у моей постели, я понимала, что он где-то рядом. Когда я снова смогла сидеть за столом, он неизменно принимал участие в семейных обедах. Мистер Гилберт был очень добр ко мне и никогда не позволял себе чего-то лишнего. Несмотря на разницу в возрасте в пятнадцать лет, я подспудно испытывала к нему какое-то дочернее чувство.
Однажды Гретта зашла ко мне в комнату и завела разговор о докторе Гилберте. Она рассказала, что его зовут Роберт, что он – вдовец, давнишний приятель дяди Майкла и очень порядочный человек. Он глубоко переживал смерть своей жены, которая скончалась при родах, и уже десять лет жил в одиночестве. Гретта рекомендовала внимательно присмотреться к Роберту и сообщила, что он относится ко мне с искренней симпатией, если не сказать больше. Она дала мне понять, что я уже взрослая и мне пора начинать самостоятельную жизнь. По ее мнению, Роберт Гилберт мог обеспечить мое будущее. Положа руку на сердце, мне было все равно. Я продолжала пребывать в апатии ко всему миру, но в моей душе появилось чувство благодарности к этому человеку.
Когда он сделал предложение стать его женой, у меня не было веских оснований отказать ему, кроме того, что полюбить его, так как полюбила тебя, я не смогу. Но я не посмела так ответить тому, кто вернул меня к жизни.
Дорогой Флавиан, ты можешь проклясть меня, и будешь прав, но год назад я стала его женой. Теперь, когда я знаю, что ты жив, мне страшно жаль о своем поступке. Он – очень хороший человек, но любовь всей моей жизни – это ты.
Я не знаю, как мне жить дальше, но ты должен быть уверен, что я люблю только тебя и буду ждать тебя всегда, когда бы ты ни пришел. Навеки твоя, Беатрис».
Я дочитал последние строки, еще не понимая до конца, что произошло. Нет, конечно, до меня дошел смысл написанных слов. Но в том состоянии эйфории, в котором я пребывал первоначально, мне показалось, что возникло всего лишь незначительное препятствие, подобное тем, что сопутствовали мне после возвращения на родину. Однако, несмотря ни на что, меня по-прежнему любят и ждут. Но сердце, заполнявшееся с каждым мгновением щемящей тоской, подсказывало, что случилось непоправимое. Я пытался взглянуть на все это со стороны.
Кто-то прежде времени похоронил красного летчика Флавиана Арсенина. Его возлюбленная поверила в это, не дождалась вестей от него и стала чужой женой. Но теперь она клялась в прежней любви и была готова снова быть с ним. Но готов ли он стать на пути супружеской пары, возникнув из небытия.
Размышляя так, я задумался: в качестве кого она желает видеть меня рядом с собой? Разве что любовника. Но вряд ли я смогу делить ее еще с кем-то.
Ну, а я-то сам хорош! Бросить любимую девушку на три года в полной безвестности и теперь еще испытывать душевные муки! Что я могу предъявить в свое оправдание – революцию, войну, советский режим? Утешить себя мне было нечем.
В расстроенных чувствах я опустил письмо во внутренний карман пиджака, автоматически положил перед администратором купюру, произнеся что-то в благодарность.
- Мистер Флавиан, ответ будет? – раздался вдалеке его голос.
- Нет.
Женщина моей жизни
Горечь утраты жгла изнутри, испепеляя душу до пустоты. Винить в происшедшем кого-то, кроме себя, я не мог. И от этого становилось еще горше. Но отчаянная досада отступила перед жившим во мне высоким и светлым чувством, которое, по моему мнению, хотя бы раз в жизни должен испытать каждый юноша или мужчина. Беатрис отдалилась, превратившись в недосягаемый идеал. Со временем я научился существовать осененный ее ярким, но недосягаемым образом. Удивительно было то, что теперь я стал вспоминать и думать о ней чаще, чем раньше, несмотря на то, что стремился забыть и вычеркнуть ее из своего сердца.
А жизнь между тем шла своим чередом. Наше советско-германское авиационное общество продолжало соединять воздушным мостом насколько далекие, настолько же и близкие страны. В число летного состава авиакомпании мне попасть так и не удалось, но поддерживать летные навыки мне все же разрешили. В это время местная летная школа еще пыталась выжимать последние соки из английского двухместного «авро», хорошо известного мне по учебе за рубежом. На этом морально устаревшем аэроплане примерно раз в неделю я сливался с небом, становясь на время его частичкой, совершавшей по неслучайной траектории хаотичное движение, неподвластное ни ветрам, ни температурам, ни перепадам давления. Хоть мне самому зачастую и бывало скучно в кабине, знакомой до боли, людям, наблюдавшим за мной с земли, казалось, что я совершаю что-то гениально-невообразимое.
Как бы мне ни хотелось чего-то большего, я уже не мог представить себе жизнь без непрерывного мелькания бескрайних полей Подмосковья, без строгих рядов телеграфных столбов, причудливо вращающихся подо мной, как шеренги бравых солдат на армейском плацу. А металлический блеск уходящих вдаль железных дорог в косых линиях лучей солнца, а ползущие по ним составы поездов! Ради этого стоило подниматься в воздух, хоть на воздушном шаре!
Мне нравилось, когда стадо коров бросалось врассыпную, а пастухи, открыв рты, смотрели вверх. Иногда я спускался совсем низко и планировал над рекой. Более красивого пейзажа, чем вид с низко летящего самолета над рекой, нельзя себе представить. Купола церкви, а рядом с ними черная вода гладкой, как зеркало, реки, застывшие, как на картине, деревья и утомленные солнцем купальщики.
Бывало, возникало желание на мгновение вместе с самолетом нырнуть в воду и выскочить из нее, так же, как это умеет делать рыба, и вновь парить птицей над гладью. Только, когда река делала резкие повороты, я уходил в сторону от русла, срезая изгиб, снова опускался к воде и продолжал наслаждаться полетом…
Версальский мирный договор, накладывавший серьезные ограничения на изготовление и использование в Германии одноместных моторных самолетов, стал толчком для развития у наших компаньонов планерного дела. Пока авиаторы и авиаконструкторы во всем мире работали над усовершенствованием обычного самолета, немцы разрабатывали, совершенствовали и летали на все более эффективных планерах, находя способы использования природных сил в атмосфере, чтобы совершать все более дальние полеты с большей скоростью.
С подачи зарубежных коллег планер стал входить и в нашу жизнь. На краю аэродрома за несколько дней был возведен деревянный ангар. Работа людей, охваченных энтузиазмом, особенно издалека напоминала жизнь муравейника. Еще не было крыши над постройкой, как над проемом ворот, которых тоже еще не было, на красном полотнище не очень ровным шрифтом «заиграл» девиз общества друзей воздушного флота: «От модели – к планеру, от планера – к самолету».
Через неделю я уже мог наблюдать, как с помощью грузовика или лошади выводились в полет первые фанерные птицы. Отчаянные головы и горячие сердца управляли безмоторным аппаратом, познавая на практике теорию полета и законы аэродинамики. Ради двух минут парения они по нескольку раз падали, едва оторвавшись от земли, ломали крылья, но снова их выправляли.
Планер планером, но молодежь хотела летать по-настоящему, и мне часто приходилось перехватывать завистливые взгляды парней и девчат, когда я шел к самолету или спрыгивал с крыла на землю после вылета. Как-то раз я побывал в ангаре планеристов, который одновременно служил им в качестве мастерской. Руководил кружком Ефим Иванович – инженер лет тридцати пяти, большой любитель авиации, но не летчик по профессии. Он до тонкостей изучил вопросы конструирования летательных аппаратов, сам строил и испытывал новые планеры и с удовольствием передавал свои знания и опыт комсомольской молодежи. Мне было приятно обнаружить в нем высоко-профессионального собеседника, тем более, что мысль о получении высшего образования не покидала меня.
Основным занятием инструктора по планеризму было преподавание в академии воздушного флота. После знакомства с ним у меня возникло желание при первой же возможности поступить учиться на авиационного инженера.
Однажды, благодаря любезному приглашению Ефима Ивановича, выкроив время, я смог побывать в стенах «Жуковки» на одной из его лекций. Перед началом занятия в зале уже было полно студентов. Я поднимался вверх на галерку, надеясь найти там себе свободное место, как вдруг девушка сидевшая в одном из рядов с краю, подвинулась и обратилась ко мне:
- Товарищ Арсенин, садитесь, пожалуйста, здесь есть место.
Я мысленно удивился, откуда она меня знает, но девушка, видимо, прочитав на моем лице легкое недоумение, в свою очередь удивилась сама:
- Вы меня не помните? Мы с Вами несколько раз встречались на аэродроме…
Извинившись за плохую память на лица, я поблагодарил ее за приглашение и присел рядом. Так я познакомился со своей будущей женой Клавдией.
Внешне она была абсолютно обыкновенной девушкой, и не удивительно, что я не запомнил ее лица с первого раза. Она была, возможно, лучшей представительницей пролетарского сословия. С первых минут общения Клавдия предстала передо мной как единство противоположностей и противоречий. Одновременно в ее поведении просматривалась хозяйская хватка и милая наивность, простодушная прямота и почти детская ранимость. Может быть, именно это в ней меня и привлекло. Она была целеустремленной натурой, что проявлялось во всем. Ее общительность и натиск уже сразу после лекции дали необходимые результаты – я пошел провожать ее до дома.
Наша совместная семейная жизнь, которая только начинала складываться, в скором времени была прервана внезапной командировкой.
На одном из английских заводов по заказу нашего Воздушного Флота было изготовлено два одноместных спортивных самолета. Мой товарищ и непосредственный начальник Евгений стал инициатором того, чтобы машины были доставлены не морским транспортом, а своим ходом. Он убедил высшее авиационное руководство в том, что это будет дешевле. К тому же перелетом из Лондона в Москву на таком самолете можно было установить новый мировой рекорд, утерев нос западным пилотам. Выполнить этот сложный полет взялся сам Евгений. Роль летчика второго самолета он предложил мне.
Стоит ли говорить о том, что еще несколько месяцев назад такое предложение было бы подарком судьбы. Теперь же я очень сомневался в том, что мне следует на него согласиться.
В принципе, рассуждал я, задача была действительно интересной и заманчивой для любого летчика. Поэтому, если отбросить личные обстоятельства, то ехать стоило. Я дал Евгению свое согласие, твердо уверенный в том, что мой визит в Англию для Беатрис пройдет инкогнито.
Пользуясь услугами нашей авиакомпании, мы добрались через Кенигсберг до Берлина. Весь перелет с тремя посадками и пересадкой на другой рейс занял у нас менее двенадцати часов. На следующее утро мы вылетели через Дюссельдорф на Лондон и в час пополудни приземлились на хорошо знакомом мне аэродроме. Правда, вместо эскадрильи королевских ВВС здесь теперь размещался авиаотряд такой же коммерческой компании, как наша.
Прежде чем выехать непосредственно на завод, нам с Евгением надлежало решить ряд формальных вопросов, касающихся получения авиатехники, с товарищами, работавшими в нашем торговом представительстве в Англии. Именно туда мы с Евгением и направились сразу по прилету.
Собственно говоря, все дела, в основном, решал сам Евгений, мне больше приходилось ожидать его в коридоре. Время, проведенное мной наедине с собой, возвращало мои мысли и чувства к Беатрис. Воспоминания о тех счастливых мгновениях, когда мы были вместе, терзали сердце. Душевная рана, которая, как казалось, уже совсем было затянулась, вновь стала кровоточить. В темном и душном коридоре мне вдруг стало не по себе. Я вышел на крыльцо представительства и вдохнул полной грудью знакомый лондонский воздух.
Около семнадцати часов Евгений со всеми необходимыми документами на руках вышел на улицу, и мы пошли устраиваться в отель. Впереди нас ждал один единственный вечер в Лондоне, и мы решили поужинать в ресторане гостиницы, а затем прогуляться перед сном по городу.
Евгений плохо ориентировался в английской столице, сказывалось то, что он не учился с русской авиационной командой с самого начала. Я проложил маршрут с учетом самых ярких достопримечательностей – Биг-Бен, Букингемский дворец, Трафальгарская площадь, Тауэрский мост… В разговоре со своим спутником я вспоминал интересные факты и события из нашей жизни и учебы в Англии. Мы вместе удивлялись тому, как далека от нас была та пора, как изменилась наша страна, как очерствели отношения между Россией и Англией, как мы сами стали другими за прошедшие годы. Несколько часов беззаботного общения с интересным собеседником напомнили меня детские годы, когда мы с друзьями также увлеченно часами могли болтать о пустяках. К концу прогулки, едва передвигая ноги, мы разбрелись с Евгением по своим номерам.
Вечер подходил к концу. Стоя под душем, я уже сожалел о том, что не стал искать встречи с Беатрис. Возможно, другого случая побывать в Лондоне и встретиться с женщиной, которую любил и ждал несколько лет, у меня в жизни больше никогда не будет. Мысль о том, что я проявил силу характера и не поддался эмоциям, была слабым утешением. С каждой минутой душевная тоска становилась более невыносимой, как бы я ни старался направить свои мысли в другую сторону.
Было уже около половины одиннадцатого, когда в дверь осторожно постучали. Мне показалось, что это Евгений, стараясь не сильно шуметь, решил заглянуть ко мне, чтобы еще раз обговорить наши действия на завтра. Я потянул ручку на себя и обомлел – на пороге вместо Евгения стояла молодая женщина. Это была Беатрис.
Ожиданье счастья – уже счастье
Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Мои самые сокровенные желания сбылись в одно мгновенье, но почему же я медлил? Я успел оценить поступок Беатрис и понял, чем она рискует, придя сюда. Я почувствовал, что она не посмеет ни заговорить первой, ни попросить впустить ее в номер. Если сейчас не протянуть ей руки, она просто развернется и уйдет. Это было бы с моей стороны просто непростительно по отношению к любимой. Помедлив еще, может быть, секунду, я взял ее за запястья и обеими руками буквально втянул в комнату. Легко поддавшись моим усилиям, Беатрис оказалась в моих объятиях. Лавина поцелуев обрушилась на мое лицо. Я крепко прижал ее к себе, как будто боялся, выпустив, снова потерять самое дорогое для меня на земле – свою второю половину.
Еще ни разу в жизни я не испытывал подобного волнения и прилива страсти, как в эти первые минуты нашего долгожданного свидания. Как-то само собой я подхватил Беатрис на руки, а она обвила меня за шею своими. То, что произошло дальше, было похоже на безумие, продолжавшееся до тех пор, пока мы не измучили себя до предела.
Я был на вершине блаженства. Беатрис лежала у меня на груди, ее белокурые локоны приятно касались моего тела, а запах снова пробуждал желание. Счастье переполняло сердце через край. Не сказать, что я спал, но и явью нельзя было назвать то состояние, в котором я пребывал. Думаю, что и она испытывала нечто подобное, потому что уснуть в такую ночь было невозможно. Хмурое ночное небо Лондона сквозь щель между портьерами продолжало наблюдать за нами. Наверно, я все-таки периодически проваливался в сон, потому что не заметил, как в комнате стало светлее.
Беатрис безмятежно спала, прижавшись щекой к моему плечу. Я понимал, что у меня к ней накопилась уйма вопросов, однако не хотел их формулировать даже перед самим собой, чтобы не нарушить то прекрасное ощущение, которое мне предстояло сохранить, возможно, на долгие годы.
За окном почти совсем рассвело, надо было потянуться к трюмо, чтобы посмотреть на часы, но я не хотел будить Беатрис. Однако нам с Евгением предстояло скоро выходить из гостиницы. И тогда я поцеловал ее в щеку. Беатрис улыбнулась и, не открывая глаз, шепотом нараспев произнесла: «Фла-ви-ан». Она приподнялась и тоже поцеловала меня.
- Ты спешишь?
- Да, через пару часов мы должны выехать в Соутемптон.
- Сколько у нас еще есть времени?
- Не много, минут пятьдесят от силы.
- Послушай меня, пожалуйста, мой дорогой Флавиан, и не перебивай. Ты должен знать, что ты – единственная моя любовь. Я хочу быть с тобой теперь и навсегда. Давай что-то решать. Я готова уйти от мужа и стать твоей. Если бы ты решил остаться в Лондоне, мои родственники могли бы помочь тебе устроить жизнь в Англии. Ты мог бы работать на авиазаводе, тебе нашлось бы место на любом аэродроме. Если захочешь летать, дядя Майкл с помощью своих армейских связей может помочь поступить на службу в Королевские воздушные силы, там тебя ждут погоны лейтенанта. Ты мог бы окончить университет, у тебя это получится. Но главное, мы, наконец, будем вместе. Неужели тебе не надоело жить какой-то эфемерной мечтой о будущем счастье, так и не испытав его по-настоящему. Скажи, ты по-прежнему любишь меня?
- По-прежнему, и даже больше.
- Ты хочешь, чтобы мы были вместе?
- Я об этом просто мечтаю.
- Ты согласен жить в Англии, или ты хочешь, чтобы я приехала жить к тебе в Россию?
- Когда я снова на английской земле, мне кажется, что я бы предпочел остаться с тобой.
- Так останься, Флавиан! Я прошу тебя!
- Дорогая моя, я с радостью принимаю твое предложение и готов ради нашей любви навсегда обосноваться в Лондоне. Не думаю, что твой переезд в Москву принесет нам счастье. К англичанам у нас в стране отношение не то, что во время великой войны. К тому же есть еще одно обстоятельство – я женат…
Беатрис изменилась в лице, глаза слегка потускнели, легкая тень иронической улыбки сползла с ее губ.
- Ты любишь ее?
- Она славная, надежный товарищ, но то, что я испытываю к тебе, такого у меня с ней не было и никогда не будет.
- Да, все правильно, я тебя не осуждаю. Так и должно все было случиться. Это рок нашего времени.
Я молчал, а Беатрис между тем продолжала:
- Если ты хочешь остаться здесь, я думаю, мы можем решить и проблему твоего развода. Давай же, решайся! Ну что же ты молчишь?
- Беатрис, дело сейчас не в разводе.
- А в чем же?
- Не знаю, поймешь ли ты меня, но я нахожусь здесь по заданию своей страны и обязан выполнить его. Вернувшись в Москву, я должен объясниться с женой, мы оформим развод, после этого рассчитаюсь с авиакомпанией и приеду к тебе. На это все может уйти месяц, максимум – полтора.
- Если тебе так лучше, я готова ждать и месяц, и два. Но у меня, Флавиан, такое предчувствие, что нам опять что-то помешает встретиться. Снова объявятся белые или красные, ты опять будешь в долгу перед родиной и вновь пропадешь на несколько лет. Езжай, но помни, я без тебя не живу. Возвращайся скорей.
С этими словами Беатрис приблизила свои губы к моим губам, я обнял ее за плечи…
В этот момент раздался громкий стук в дверь. Я набросил на себя халат и подошел к двери:
- Who is there?
- Открывай, Флавиан, это я, кончай валять дурака, - прозвучал из-за двери голос Евгения.
Я открыл дверь, но стал в проеме, преградив дорогу незваному гостю. Евгений был явно удивлен, что я не предложил войти ему в свой номер, но надо отдать ему должное, лишних вопросов он задавать не стал, возможно, догадавшись, что я не один. Интересно, что он подумал в этот момент?
- Давай быстрей собирайся, через десять минут я жду тебя на завтрак в ресторане отеля.
- Прости меня, но я не хочу есть, встретимся после завтрака.
- Хорошо, через полчаса на выходе из отеля.
Я вернулся в комнату. Беатрис стояла у окна и смотрела на улицу. Когда я подошел к ней, она обернулась и прижалась ко мне.
- Мне очень грустно, - тихо произнесла она.
- Не тревожься, я скоро вернусь.
- А вдруг с тобой что-то случится в дороге или там – в России?
- Все будет нормально, ведь со мной Солнечный Джим!
- Правда?!
- Конечно, он всегда со мной. Я и в плену у белых выжил, потому что он был со мной.
- Там повезло скорее потому, что ты попал в руки Ламберта, а не к своим бывшим товарищам.
- Откуда ты знаешь Ламберта?
- Капитан пытался помочь мне встретиться с тобой в России. Он каким-то образом связан с дядей Майклом.
- Вот оно что! И где он теперь, чем занимается?
- Не знаю. Первый и последний раз я видела его, когда приехала в вашу страну. Он-то мне и сказал, что ты погиб.
Смутные догадки, разбудившие во мне любопытство, заставили задать вопрос, который разрушал всю сказочность нашего свидания:
- Беатрис, скажи, пожалуйста, как тебе удалось узнать о моем приезде в Лондон?
- Я думала, что ты спросишь об этом сразу. Как только мне стало известно, что ты служишь в российско-германской авиакомпании, я попросила дядю Майкла собрать все подробные сведения о вашей фирме и, по возможности, навести справки о тебе. У дядюшки много друзей не только в армии, но и в коммерческих кругах. Нашелся человек, который имел и свой интерес к вашим германским компаньонам. Он смог заинтересовать их своими предложениями. Ну, а дальше, ты понимаешь, все было очень просто...
- Ну, да, ладно. Разве это имеет какое-то значение. Спасибо тебе, дорогая Беатрис, что ты разыскала меня и пришла сюда вчера вечером. Что бы со мной ни случилось, эту встречу я буду помнить до конца своих дней, впрочем, как и все наши предыдущие свидания!
- Ничего с тобой не должно случиться, только береги себя, пожалуйста, Флавиан.
- Конечно, любимая. Извини, но у нас с тобой совсем не осталось времени. Пора…
Беатрис удалялась по коридору отеля. Я шел за ней в двух десятках шагов и восхищался ей. Ее изящная фигура в легком, развевающемся при движении платье в лучах утреннего солнца, проникшего на этаж отеля, буквально парила над ковровой дорожкой. Я был беспредельно благодарен этой красивой во всех отношениях женщине за то, что она подарила мне эту ночь и дала силы и надежду на счастье, которое ждало нас впереди. А это уже и было само счастье.
По холодному, отстраненному взгляду Евгения я понял, что он обо всем догадался. Трудно было не обратить внимания на красивую женщину, прошедшую через холл отеля за минуту до моего появления. А потом вспомнить мое странное поведение за полчаса до этого. Будь я один в номере, разве стал бы преграждать грудью дорогу товарищу. А от завтрака чего вдруг отказался? В бою мы полностью доверяли друг другу, мы общались не только словами и знаками, но и взглядами. Каждый из нас мог спасти другого даже ценой своей собственной жизни. А тут на тебе, мало того, что у меня есть женщина «на стороне» от жены, так она еще и англичанка.
Я ожидал вопросов от своего начальника и настраивался на неприятное объяснение. Однако Евгений, встал с кресла и двинулся первым к выходу.
Почти всю дорогу из Лондона до Соутемптона мы проехали молча, если не считать коротких малозначительных реплик. С одной стороны, я был благодарен своему попутчику за его деликатность, с другой стороны, мне было неловко самому. Несколько раз я хотел завести разговор и объяснить далеко не чужому мне человеку свое поведение, чтобы между нами не было никаких недомолвок. Но чем дальше оставался позади нас Лондон, тем более неуклюжим, казалось, должна будет выглядеть моя попытка что-то объяснить Евгению.
Без таможен и границ
Портовый городок на южном побережье Британии встретил нас запахом моря, хитрыми извивами своих старинных улиц и пьяной бесшабашностью кабацкой жизни. Авиазавод был вынесен за жилую окраину километров на пятнадцать и располагался на берегу красивой бухты. Летное поле аэродрома граничило с гидростанцией, на водной глади которой покачивались на гондолах несколько образцов новых гидропланов. На стоянках и в ангарах стояли новенькие пассажирские самолеты и спортивные аппараты. Привычный внешний вид типичных бомбардировщиков изменили красные кресты. Про себя я автоматически отметил, что в случае необходимости любой такой санитарный самолет можно без особого труда переоборудовать обратно в боевой.
Перед длительным перелетом нам предстояло опробовать и принять у завода закупленные авиетки. В поезде по дороге в Соутемптон Евгений заметил, что я периодически проваливался в сон, и, видимо, поэтому задал вопрос:
- Лететь сможешь?
- Смогу, - с готовностью оправдать доверие командира ответил я.
Мы оторвались от земли почти одновременно. Прежде я никогда не летал на подобной технике. Самолет поразил меня легкостью в управлении. Он слушался каждого моего движения. Крутой вираж, бочка, иммельман, штопор, мертвая петля – все эти фигуры он проделывал намного легче, чем боевой самолет, если не считать того, что менее мощный мотор дольше разгонял и поднимал меня на высоту. Мы гоняли свои самолеты, поглядывая то на часы, то на датчик топлива. Надо было понять, каков будет реальный расход бензина при перелете.
После посадки мы сверили показания и я доложил командиру, что машина достойна высших похвал. Евгений в целом также остался доволен своим самолетом, однако дал свои замечания по работе мотора и попросил устранить причину его перегрева. После этого мы пошли в диспетчерскую, чтобы еще раз проверить и уточнить прогноз погоды и навигационные данные по маршруту предстоящего полета.
Спустя сутки, которые понадобились на устранение неисправностей на самолете Евгения, мы вылетели в Лимпн для прохождения таможенного контроля. Наши визы были в полном порядке, и вылету уже никто и ничто не могло помешать, хотя английское правительство вряд ли бы дало добро на наш перелет, если бы он совершался официально.
Местность, на которой раскинулся приграничный аэродром, имела стратегическое значение еще с древнеримских времен. Видный отовсюду старинный замок был свидетелем норманнского и датского вторжений. Со стороны суши стены замка окружал поселок, что в совокупности придавало населенному пункту статус небольшого города. Красоту местных пейзажей можно было воспевать хоть кистью художника, хоть пером поэта. И это могли с успехом делать десятки людей одновременно, будучи уверенными, что одной и той же картины при всем желании изобразить было бы просто невозможно, каждый час вносил в пейзаж свою неподражаемую особенность. Я пытался внимательнее приглядеться к красотам Британии, помня о своем обещании Беатрис вернуться сюда через месяц навсегда.
На следующий день в пять часов утра, изучив метеосводку, мы вышли на старт. Серое низкое небо не предвещало приятного полета, но в целом погода была вполне приемлема для выполнения первого участка маршрута. Учитывая то, что по пути лежали земли Франции, Бельгии и Голландии – стран, с которыми у советской республики еще не было дипломатических отношений, наша главная задача с Евгением состояла в том, чтобы дотянуть без единой посадки до территории Германии. Вынужденное приземление непременно должно было привести к нашему задержанию. Тем не менее, полностью исключить посадку мы не могли – в воздухе могло произойти всякое. Поэтому наш маршрут был проложен в непосредственной близости от береговой черты, у северной кромки континента.
Через десять минут, легко проскакав по кочкам аэродрома, оба наших самолета друг за другом плавно оторвались от земли, помахав на прощанье крыльями нашим английским коллегам. Совсем скоро под нами оказалась вода. Я с любопытством разглядывал белоснежные лайнеры, закопченные сухогрузы, рыбацкие шхуны, спешившие в английские порты, волнистую гладь, сливавшуюся с небом в едва различимой, нечеткой полоске горизонта. А слева, сзади меня постепенно исчезал в дымке берег старой Англии – страны, которая в скором будущем должна была стать моим вторым домом.
Пролетев над проливом около получаса, мы достигли побережья Франции. Над континентом стояли низкие дождевые облака. Пройдя несколько десятков километров вдоль береговой линии, мы нырнули под это серое воздушное покрывало, прижавшее нас вплотную к земле. Под нами простирались поля недавних боевых сражений, изрезанные зигзагами траншей, изуродованные воронками от взрывов. Покореженные железные монстры мрачно ржавели на фоне свежезеленой травы. Вместо деревушек, отмеченных на карте, иногда попадались затухшие пепелища развалин, успевшие прорости диким кустарником и бурьяном…
А между тем погода начинала сильно портиться. Низкий туман над реками и болотами сменялся сплошной полосой секущего дождя. От сырости мотор самолета стал давать сбои. Видимо, то же самое происходило и у Евгения. Покачав в воздухе с крыла на крыло, тем самым подав мне условный знак, он снизился и, чертя круги, стал искать место для посадки. В мыслях я проклинал голландцев, у которых не было ни одного гектара свободной ровной земли для нашего приземления. Так мы долетели до окраин маленького городка, где буквально рухнули на огороды его жителей. Колеса вонзились в вязкую грязь, и мой самолет, задрав хвост, уперся пропеллером в раскисшую от дождя землю. Я отстегнул ремни и стал искать глазами самолет Евгения. Он приземлился в двух сотнях метров от меня. Однако ему повезло меньше – его самолет полностью перевернулся. Я спрыгнул на землю и бросился на помощь своему командиру. Бежать было невозможно – ноги вязли в грязи.
Евгений был цел. Я помог освободиться ему от ремней и выбраться из самолета. Мы посмотрели друг на друга ошалевшими глазами, не зная, радоваться ли нам или огорчаться. Главное, что мы были оба целы. В каком состоянии были наши машины, еще предстояло выяснить, но то, что в такую погоду мы не сможем продолжать полет в любом случае, нам было понятно, как «отче наш».
Мы, молча, стояли под проливным дождем, опершись спинами на самолет. Со всех сторон к нам бежали люди. Было трудно себе представить, что произойдет дальше – голландских виз у нас, естественно, не было, местного языка мы не знали.
Однако добродушные жители не пытались устроить нам допрос и не старались выставить счет за испорченные посевы. Они помогли поставить самолет Евгения на колеса, и мы смогли осмотреть его. Фюзеляж не пострадал, винт был цел. Лишь при ударе хвостового оперенья о землю после переворота помялся руль направления. Моя машина была также почти цела, если не считать легкую погнутость винта.
Среди местных жителей появились полицейские. Но к нашему великому удивлению никто из них даже не стал нас спрашивать, кто мы такие и куда летим. На реплики голландцев, которые были бы понятны любому англичанину или немцу, мы автоматически стали отвечать по-английски. На наших машинах красовались опознавательные знаки Великобритании. Поэтому неслучайно в нас угадали англичан, которым в Голландии визы были не нужны. Для жителей городка мы были летчиками-испытателями британского авиазавода. Чтобы их не очень смущал акцент Евгения, он представился бывшим российским подданным. Голландские полицейские расспросили нас о проблемах, которые заставили нас совершить вынужденную посадку, пообещали оказать любую необходимую помощь и разрешили обращаться в местный полицейский участок в любое время суток.
С помощью голландских мастеров нам удалось выправить руль поворота, и, когда, наконец, прекратился дождь, мы смогли опробовать моторы. После этого нам помогли дотащить машины до городского футбольного поля, откуда мы намеревались продолжить свой полет. Однако нам с Евгением пришлось провести больше суток в гостеприимном городке в ожидании летной погоды.
Снова поднявшись в воздух, мы ощутили огромное облегчение, радуясь столь благополучному завершению испытания, выпавшего на нашу долю. Но впереди нас ожидали новые трудности…
Немецкий педантизм
Экономические и политические отношения двух отвергнутых Европой стран – России и Германии – в то время были уже достаточно близкими. Работая в советско-германской авиакомпании, мы с Евгением знали это, как говорится, из первых уст. За демилитаризацией поверженной Германии следили союзники по Антанте, и несанкционированное появление в немецком небе «большой» авиации грозило бы серьезными международными санкциями. Но две спортивные авиетки с мощностью мотора всего в тридцать пять лошадиных сил, по нашим с Евгением расчетам, должны были проскочить через Германию без каких-либо серьезных проблем.
Однако именно в Германии мы просидели на земле дольше, чем где либо. Успешно преодолев рубеж Рейна, мы мягко приземлились на маленьком мюнстерском аэродроме, в первом по пути крупном немецком городе. Наши паспорта были в полном порядке. И я, и Евгений говорили по-немецки. Кроме того, мы были сотрудниками совместной авиакомпании, правда, находящиеся в Германии как частные лица.
Передав обе машины под охрану немецким авиаторам, мы с Евгением отправились в город пообедать. Каково же было наше удивление, когда, вернувшись обратно, мы увидели возле самолетов усиленный полицейский наряд во главе с офицером. Откозыряв, он представился бывшим майором авиации, после чего попросил документы для проверки. Внимательно изучив наши паспорта и накладные на приобретенные самолеты, полицейский вынес свой вердикт:
- К сожалению, господа, дальнейшее продолжение полета невозможно. Ваши самолеты не имеют разрешения немецких властей на перелет через территорию Германии.
Спорить с представителем власти было бесполезно, и мы отошли в сторону, чтобы обсудить ситуацию. Евгений предложил обратиться за помощью к немецкому руководству нашей совместной фирмы. Мы поднялись в диспетчерскую, где после длительной серии вопросов Евгению все же разрешили сделать один телефонный звонок. К сожалению, директора компании на месте не оказалось, а другие лица нам вряд ли смогли бы чем-то помочь. Пришлось оставить эту затею.
Тогда нам пришлось вернуться в город, чтобы отправить телеграмму в Берлин с официальной просьбой разрешить нам вылет в Россию. Одновременно Евгений передал телеграмму руководству нашей авиакомпании в Москве. Мы заночевали в гостинице рядом с аэродромом, надеясь, что утро следующего дня принесет нам добрые вести. Но и на следующий день все было по-старому, самолеты находились под охраной полиции, никаких ответов на наши телеграммы ни местные власти, ни диспетчерская служба аэродрома не получали.
Чтобы продолжить наш перелет нам с Евгением надлежало лично прибыть в Берлин за разрешением. Было очень досадно трястись в поезде несколько часов, когда то же самое расстояние мы могли бы преодолеть еще вчера за двадцать минут полета, без промежуточных посадок, сразу взяв курс на Берлин.
По дороге Евгений несколько раз упрекал себя в том, что не все до конца учел, планируя наш, по сути частный, перелет из Англии в Россию. Я успокаивал его, как мог, но это мало ему помогало.
Настроения любоваться красотами Германии не было. Да и собственно красот по дороге из окна вагона мы так ни разу и не увидели. Лес, вплотную обступивший железную дорогу, проносился, мелькая перед нашими глазами то медью сосновых стволов, то белизной березовых ветвей, то зеленью дубовой листвы. Когда наш состав вырывался из лесного плена, перед глазами открывались ровные поля, которые мы, как летчики, тут же оценивали с точки зрения пригодности для экстренной посадки в случае непредвиденных обстоятельств. Наблюдая за местностью, мы часто одновременно высказывали схожие мысли, после чего смеялись над собой. Это были, пожалуй, самые веселые минуты нашей поездки.
К концу дня мы добрались в главный офис службы организации воздушного движения, где без труда получили разрешение на вылет в Берлин. Дальнейший наш полет зависел от решения министра путей сообщений, на имя которого мы подали прошение.
Так был потерян еще один день. Лишь на четвертые сутки после посадки в Германии мы смогли оторвать свои машины от земли. Немецкие механики, сочувствуя нам, помогли быстро подготовить приглянувшиеся им авиетки к перелету, за что мы были им очень благодарны.
Только сверху земли Германии открылись нам во всей красе. Мы весело неслись над макушками деревьев вдоль той железной дороги, поездка по которой сильно испортила наше мнение о немцах. Внизу, под колесами я видел немного мрачноватые, но чистые и ухоженные немецкие деревни, зеленые поля, пасущийся скот. Картина резко изменилась, когда на горизонте показался Ганновер. Справа и слева мелькали заводы, фабричные поселки, дымили трубы, сновали железнодорожные составы. Затем потянулись поместья с замками. Это были лучшие сельские угодья Германии. За ними показалась серебристая нить реки. Это была Эльба. Мы приземлились километрах в двадцати от Берлина на бывшем военном аэродроме и, не теряя ни минуты, выехали в столицу Германии для получения разрешения на дальнейший перелет. Однако на это ушел весь следующий день. Нам пришлось написать еще массу прошений, справок, обязательств, прежде чем мы получили разрешение на вылет в Кенигсберг.
Это был не самый приятный участок маршрута, треть которого пролегала над территорией, мягко говоря, не совсем дружественной нам Польши. Полет проходил в облаках, мы часто теряли с Евгением друг друга из виду. Броски самолета из стороны в сторону еще более скрадывали прелесть воздушного путешествия. Несмотря на это мотор работал отменно, и мы без проблем добрались до столицы Восточной Пруссии.
Аэродром нашего международного общества был для нас почти родным домом. Здесь у нас с Евгением было много знакомых и друзей, и мы отложили наш вылет до следующего дня. Ранним утром вылетал по расписанию на Москву пассажирский «фоккер», стоявший тут же. И нам было удивительно наблюдать наши игрушечные авиетки под крылом этого гиганта. Картина напоминала курицу-наседку с молодыми цыплятами. В пять утра после короткого разбега два «малыша» взмыли в небо, оставив «маму» скучать на земле.
Дома
Оказавшись над родной землей, мы испытали истинное облегчение – наши приключения подошли к концу. Полет проходил в штатном режиме. О нем можно было и не говорить ни слова, если бы ни одно обстоятельство – мой предстоящий отъезд из России.
Меня удивило волнение, граничащее с тревогой, которое зародилось в моем сердце и росло с каждой минутой полета над российской землей. Поначалу я думал, что это связано с усталостью от перелета или длительным отсутствием на родине. Но то, что произошло со мной при посадке под Витебском, меня просто потрясло. Когда наши самолеты окружила щебечущая крестьянская детвора, мужики с прищуром заинтересованных глаз и не скрывавшие удивления бабы, к моему горлу подступил ком. Я старался меньше говорить и больше улыбаться, чтобы скрыть свое состояние. Возможно, в эти минуты я выглядел абсолютно нелепо. Только тот, кто долго не был в родном краю и встретился с ним на мгновение для того, чтобы снова расстаться, мог понять меня.
Снова поднявшись в небо, я не мог без грусти смотреть вниз на луга и озера, рощи и болота, на русских людей, махавших нам вслед. Чтобы отогнать тоскливые мысли, я постоянно сверял свой курс по компасу, карте и часам. Реки и дороги стали для меня простыми ориентирами, с помощью которых я определял свое местоположение на карте в данную минуту. Постепенно я приходил в себя. Рукой во внутреннем кармане своей летной куртки я нащупал Солнечного Джима – это добавило мне настроения. Память вернула меня в номер лондонской гостиницы. Образ Беатрис всецело завладел мною, и я окончательно успокоился.
Последние часы полета прошли на удивление быстро. Я не спешил в Москву, в которой меня ждал серьезный разговор с женой, затем – развод, увольнение с работы, которая мне нравилась, и поэтому не торопил время. В голове моей выстраивалась семейная сцена, в которой я представлялся себе не в самом лучшем свете. Вместе с тем я отдавал себе отчет в том, что это было необходимо: продолжать обманывать себя и Клавдию я больше не мог.
За раздумьями я не заметил, когда на горизонте показалась мачта московской радиостанции. Солнце клонилось на закат, земля погружалась в сумерки, но наши самолеты еще купались в его лучах. Столица уже зажигала свет в своих окнах, когда впереди темным прямоугольником обозначился аэродром – конечный путь нашего рекордного маршрута протяженностью почти в три тысячи километров.
Мы сделали круг над летным полем, дабы убедиться, что полоса свободна, после чего Евгений первым пошел на посадку. Я на всякий случай сделал дополнительный круг, дав командиру возможность освободить место для приземления моего самолета.
Когда я подрулил к стоянке возле ангаров, то увидел вокруг самолета Евгения толпу любопытствовавших летчиков и механиков. Авиетки «Авро» удивили даже видавших виды авиаторов, да и само наше появление на исходе дня на аэродроме стало абсолютной неожиданностью. Нас с Евгением прекрасно здесь знали и в определенной степени уважали как прославленных военлетов, поэтому принимали радушно. Расспросам не было конца. Затянувшееся общение прервал дежурный по аэродрому. Он попросил нас обоих проследовать за ним для выяснения обстоятельств незапланированной посадки двух спортивных машин с английскими опознавательными знаками на центральном советском аэродроме. Мы буквально валились с ног от усталости, но с радостью и гордостью за свой беспримерный перелет бодро шагали по Ходынскому полю…
В десятке шагов от своего подъезда я чуть не столкнулся с мужчиной в шляпе с саквояжем в руках.
- Простите, Вы не подскажете, сколько сейчас времени, а то мои часы остановились, - обратился он. Меня удивило, что в абсолютно пустом и освещенном дворе в столь поздний час можно было внезапно наскочить на человека. Я достал из кармана свои часы на цепочке – именные, подарок командарма.
- Без четверти одиннадцать, - ответил я незнакомцу.
- Однако уже совсем поздно, Вам надо хорошо отдохнуть, ведь Вы за эти дни очень устали, не так ли, мистер Арсенин?
Я с удивлением посмотрел в глаза человеку, который, оказывается, был со мной довольно близко знаком.
- Простите, с кем имею дело?
- Не стоит утруждать себя, мое имя Вам все равно ничего не скажет. Просто у нас с Вами есть общие знакомые. Они просили передать, чтобы Вы не делали опрометчивых шагов. Если Вам дорога Беатрис, все должно оставаться по-прежнему, во всяком случае, пока...
- Что все это значит?
- Не переживайте, скоро с Вами свяжутся, и все станет на свои места.
Не помню, как я зашел в парадную, как поднялся на свой этаж и открыл дверь. Клавдия прижалась ко мне и поцеловала.
- У тебя все в порядке? Как прошла командировка? – едва дошли до моего сознания ее слова.
- Да. Все хорошо.
- Ты очень устал, иди в душ, а я пока соберу на стол.
- Прости, Клава, ничего не хочу. Постели мне сегодня в зале.
Я лег, не гася свет, и сделал вид, что тут же уснул. Клавдия щелкнула выключателем, подошла ко мне и, наклонившись, поцеловала меня в щеку.
Несмотря на жуткую усталость, спать не хотелось. Я пытался понять, в какую историю попал. Что означает появление возле моего дома этого человека? Что связывает его с Беатрис? Я вспомнил инструктора Ламберта, который однажды уже строил на мой счет далеко идущие планы, пытаясь завербовать. Тогда, как я понимал сейчас, Беатрис тоже была, в определенном смысле, предметом торга или точнее сказать – приманкой. Становился понятным круг знакомых и друзей дядюшки Майкла, которые организовали ей поездку в Россию в разгар гражданской войны и помогли нам теперь встретиться в номере лондонского отеля. Зачем Майкл втянул племянницу в эти серьезные мужские игры? А может быть, она и сама – агент английской разведки?!
«Что делать?» - стучал в висках вопрос, на который не было удовлетворяющего меня ответа. Можно было абсолютно наплевать на встречу возле дома с каким-то агентом, если бы тут же взять и уехать из России. Но мне дали понять, что этого делать не стоит. Кому-то я нужен здесь. Эмигрировать в Англию и не застать там Беатрис живой – в мои планы это не входило. Оставаясь на родине, я обязан доложить о сегодняшней встрече куда следует. Однако вместе с этим пришлось бы рассказать и о том, что на берегах Англии у меня есть подруга, связь с которой находится в поле зрения британской разведки. Ставить ли под удар честь любимой женщины – такого вопроса для меня не существовало.
Работать на англичан я тоже не собирался. Других козырей, кроме Беатрис, у них против меня нет. Смысла в действиях английской разведки я не понимал. Чем англичане могут удержать меня здесь, в России, и заставить шпионить в пользу Англии, если встреча с Беатрис откладывалась на неопределенное время?
Оставалось одно, как и было предложено человеком с саквояжем, не предпринимать пока никаких шагов. Но уже на границе реального бытия и сновидения пришла мысль, уехать куда-нибудь к черту на кулички, в какой-нибудь Ставрополь, пойти работать в дом пионеров руководителем авиамодельного кружка, а через пару лет, когда страсти улягутся, вновь вернуться к вопросу о переезде в Англию. Это, к сожалению, означало нарушить данное обещание в скором времени вернуться в объятия Беатрис, но тоже могло рассматриваться в качестве альтернативы…
От сумы и от тюрьмы…
Меня арестовали на четвертый день после нашего возвращения в Москву. До этого момента я ничего не успел предпринять: ни определиться в отношении нашего с Клавдией брака; ни уехать к черту на кулички; ни уволиться из компании. На Лубянке мне предъявили обвинение в связях с английской разведкой. «К моему счастью», как сказал следователь, непоправимых проступков против советской власти я «еще не успел совершить», поэтому приговор должен быть мягким – лет десять, с отбыванием срока в лагере особого назначения.
Десять лет – целая вечность! Десять лет – это максимальный срок, который могли дать в те годы. И это – «мягкий приговор»?!
Следствию было известно о моем визите в отель «Беллевю» в Кенигсберге, о ночи в номере лондонской гостиницы, проведенной мной с гражданкой Великобритании, о встрече с английским агентом возле подъезда моего дома в Москве. Все это увязывалось с моим обучением в Англии, хорошим знанием мной английского языка, нахождением в плену у белогвардейцев. Припомнили мне и офицерские погоны, в которых я успел пощеголять чуть больше месяца.
Я не отрицал своей связи с Беатрис и подтвердил, что был знаком с ней, когда она была еще незамужней девушкой. Я не скрыл и того, что намеревался в скором времени официально оформить с ней свои отношения.
- У меня не укладывается в голове, как красный военный летчик, прошедший всю войну против белогвардейской нечисти и интервентов, мог спутаться с англичанкой?! – негодовал следователь.
То ли потому, что мне просто поверили на Лубянке, учитывая мое боевое прошлое, то ли потому, что против меня у следствия ничего не было, но, так или иначе, приговор на самом деле оказался не таким жестким, как можно было ожидать от бдительных чекистов, меня не расстреляли. И на том, как говорится, спасибо.
В числе первых политических преступников я отправился отбывать наказание по внесудебному приговору в соловецкие лагеря. И у меня появилась возможность снова поразмыслить о превратностях судьбы.
До сих пор мне казалось, что между счастьем и бедой – целая пропасть, а выяснилось – всего один только шаг. Или просто кто-то мне помог быстро преодолеть эту пропасть?
В душе я проклинал власть большевиков с их «революционной бдительностью», возведенной в высшую степень подозрительности и недоверия к деклассированным элементам, типа меня. С внутренней ухмылкой я вспоминал свою недавнюю сентиментальность в отношении предстоящего разрыва с родиной. В то же время я понимал, что наводить порядок в стране после стольких лет войн и разрухи тяжело. Возможно, в стране скопилось множество вражеских агентов, и кто-то из таких как я, действительно, работал или продолжает работать на разрушение молодой республики. Но я-то не состоял в рядах врагов революции! В этом заключалась моя правда, и на этом основывалась вся моя обида к следствию, ко всей советской власти.
Пытаясь беспристрастно оценить все произошедшее со мной, я искал в своем окружении людей, благодаря которым оказался теперь в местах «не столь отдаленных». Подозревать кого-то конкретно оснований не было. О том, что я учился в Англии, находился в плену, было написано мной собственноручно. О моих прогулках по Кенигсбергу мое московское начальство, по идее, знать было не должно, но знало. Отсюда напрашивался вывод – за мной следили. Следить могли не потому, что в чем-то конкретном подозревали, а так – для профилактики. И «удачно» выследили, надо заметить. А кто следил – свои или немецкие товарищи? Это было уже не столь важно.
Но как следствию стало известно об обстоятельствах самой счастливой в моей жизни ночи? Об этом точно знал или, по крайней мере, догадывался Евгений. Следовательно, ГПУшникам это могло стать известно только от моего командира, боевого товарища и непосредственного начальника по авиакомпании. А что? Жестко, но справедливо! Просто обиделся на мое поведение или заподозрил меня в шпионаже… Хотя от него я бы этого ожидать не стал.
Беатрис и я – вне подозрения. Значит, кто-то мог следить за Беатрис. Конечно, при желании не составило бы никакого труда узнать, к кому и в какой номер она поднялась. А что, если она сама напрямую связана с английской разведкой? Да, да, или через своего дядюшку Майкла!
Жутко, если донес кто-то из своих. Но как ужасно самому подозревать близких людей в доносительстве или шпионаже! Я постарался успокоить себя объяснением всего случившегося обычной слежкой со стороны наших чекистов, которые обязаны были контролировать поведение советских граждан за границей.
Эти мысли беспокоили меня недолго. Вскоре моя прошлая жизнь просто перестала для меня существовать. В определенном смысле я умер, в первую очередь, для себя самого. Не было больше красного военного летчика Флавиана Арсенина, был заключенный, имя и фамилия которого теперь не имели никакого значения. Таких как я – обезличенных и униженных полулюдей – по всей соловецкой округе было тысячи. Я умер и для Беатрис. Десять лет – вечность, которой она не переживет, ожидая новой встречи со мной. Как она была права! Вот она – женская интуиция! Только любящее сердце женщины могло предчувствовать беду… Но все, теперь уже хватит, надо оставить всякие мысли о ней и прекратить мучить ее своими бесплодными обещаниями.
Уговаривать себя на отречение от прошлого не пришлось. Ситуация в лагере сделала это за меня. Все заключенные нашего лагеря, а в нем содержались и мужчины, и женщины, подразделялись на три категории. К первой относились «политические» - представители иных партий – анархистов и социалистов, не разделяющих курс партии большевиков. На удивление эти люди пользовались послаблением режима. Они получали увеличенный паек и к принудительным работам не привлекались. Они содержались от нас в полной изоляции, но мы знали, что возможная амнистия их никогда не коснется.
Я и мои коллеги по заключению именовались контрреволюционерами. Среди нас находились бывшие царские офицеры и гражданские чиновники, лица творческих профессий, люди от науки, бывшие студенты с либеральными взглядами, дворяне, буржуазия, а также представители других сословий, включая рабочих и крестьян, участвовавших в антисоветских движениях. Весь этот «букет» из представителей российского народа содержался совместно с уголовниками. В отличие от нас «шпана», составлявшая не более четверти всех зэков лагеря, могла рассчитывать на амнистию и считалась социально близкой к трудовым классам. Вместе с «оступившимися» чекистами уголовники пополняли ряды нижних чинов лагерной администрации.
Глядя на своих товарищей по несчастью – обычных заключенных, я понимал, что также как и они, выгляжу настоящим оборванцем. На мне были прохудившиеся ботинки, обутые на босу ногу. Тюремная рубаха и телогрейка не спасали от зимних морозов. Тело было постоянно покрыто коркой грязи, жутко досаждали вши. К хроническому ощущению голода пришлось тоже привыкнуть.
Первое время мне пришлось работать на заготовке леса и строительстве дорог. Но вскоре меня, как человека, знакомого с техникой, перевели на механический завод. Довольно быстро я «выбился» в мастера цеха. Наш рабочий день мог длиться двенадцать и четырнадцать часов. Иногда приходилось работать и сутки, а то и больше. Выходных в лагере не было.
Но даже, если бы жизнь в лагере ограничивалась только этими проблемами, то ее можно было бы считать отдыхом в санатории. Самое страшное – практика издевательств над заключенными превращала людей в животных. Даже за самые мелкие провинности, а часто просто для развлечения, любого из нас могли жестоко избить, поставить голым на мороз, облив при этом водой. Когда воздух кишел комарами, наиболее изощренные конвойные раздевали человека догола и привязывали его к дереву, отдавая тем самым на съедение кровососам. Самым «гуманным» наказанием для арестантов было таскать с места на место тяжеленные бревна или бесцельно катать взад-вперед огромные валуны.
Наказанием за более серьезные нарушения режима – членовредительство или попытку побега – было помещение зэка во внутренний изолятор. Условия в нем были таковы, что дольше трех месяцев там никто не выдерживал. Умерших и загубленных обычно списывали на эпидемии тифа, цинги или обычные болезни.
Из первых «контрреволюционеров», получивших минимальный срок в три года, здоровыми на свободу вышла лишь четверть от начального списочного состава. Оставшиеся – либо погибли в лагере, либо в лучшем случае остались калеками.
Однажды перед отбоем в бараке ко мне подошел незнакомец – слегка скособоченный человек небольшого роста с ввалившимися от худобы глазами. Черты его лица скрывала густая щетина с заметной проседью.
- Здравствуй, Флавиан, - сказал он, - это я – Ладвез.
Я уже давно ничему не удивлялся, но тут мне пришлось долго напрягать свое воображение, чтобы представить, как красавчик, баловень судьбы подпоручик царской армии де Ладвез мог превратиться в то, что я увидел перед собой. Думаю, что я и сам выглядел в этот момент не лучшим образом. Свое отражение нам приходилось видеть редко, да и то, в основном, в лужах после дождя или в ведре с водой.
- Здравствуй, Юрий Александрович, - с легкой грустью в голосе ответил я, позволив без стеснения перейти на «ты», чего точно бы не сделал на свободе.
Ладвез был одним из немногих, кому, как и мне, была предоставлена возможность пройти школу высшего пилотажа в Англии. В его выпускной аттестации было записано: «Летчик выдающийся. Способен летать на всех истребителях. Целесообразно использовать инструктором высшего пилотажа».
- Я недавно из «Крестов». Вижу, ты здесь в почете. Бери меня к себе в слесаря.
- Возьму, но сразу вряд ли получится. За что взяли-то?
Под мерный храп соседа по нарам Юрий рассказал мне свою историю. Вернувшись из Англии в Россию он, как было предначертано его выпускной аттестацией, занял должность летчика в школе высшего пилотажа в Евпатории. Среди инструкторов он оказался одним из тех, кого опытные летчики называли необстрелянными пилотами. Стажировка в течение недели на Западном фронте у союзников в учет не бралась.
В декабре семнадцатого после расформирования школы подался на Дон к генералу Алексееву. Здесь-то боевого опыта и поднабрался, даже с лихвой. Воевал под Казанью, Воронежем, Царицыном, в Крыму. После разгрома врангелевцев эвакуировался на миноносце «Живой», который при переходе затонул у турецкого берега. Однако Юрия спасли турецкие моряки. Так он оказался в Константинополе.
Дальше судьба забросила бывшего офицера в Чехословакию. В Праге ему удалось поступить на транспортный факультет чешского политехнического института. Получив диплом инженера путей сообщений, Юрий решил вернуться на родину. Нелегально перейдя границу, Ладвез добрался до Вышнего Волочка, где прошли его детские годы. Здесь жили его дед и бабка по материнской линии, которые после смерти родителей воспитывали Юрия и его брата. Однако в живых их он уже никого не застал. В дедовом доме жили чужие люди, они-то, видимо, и донесли о прибытии в город отпрыска дворянского рода.
Появление в лагере старого знакомого вернуло мои мысли в прошлое. Через месяц я смог добиться перевода Юрия к себе в цех и поставил его на место бригадира. Мы не так часто общались с ним, вспоминая совместную учебу, разве что несколько раз рассказали друг другу о тех, о ком имели хоть какие-то сведения. Но и этого было достаточно для того, чтобы я снова начал летать во снах.
Однажды мне приснилось, что я лечу из России в Англию на такой же спортивной авиетке, как та, что я пригнал из Лондона в Москву. Техническая неисправность рулей высоты не позволяет мне снижаться – самолет может лететь только горизонтально. Топливо на исходе, парашюта нет. Единственный выход, чтобы не разбиться и выжить – прыгнуть на воду, что я и пытаюсь сделать. Кое-как преодолеваю сопротивление встречного воздушного потока и покидаю кабину, вылезая на крыло. Сразу спрыгнуть не удается – привязной ремень обвил ногу в районе щиколотки. Пока я освобождаюсь от ремня, подо мной появляется суша. Я опять возвращаюсь в кабину. Подобное повторяется еще раза два. Наконец, мне удается подготовиться к прыжку, и я с замиранием сердца вываливаюсь из самолета. Подо мной прибрежные морские воды, омывающие Англию. Они несутся на меня с ужасающей быстротой. Понимаю, что выжить после удара об воду вероятно не удастся. Я кричу во сне и просыпаюсь от своего крика.
С мыслями о полетах ожили и мои чувства к Беатрис. Но она теперь приобрела в моем сознании образ канонизированной святой. Я больше не рассматривал ее предметом своих душевных чувств, я не жаждал встречи с ней, а лишь обращался к ее образу, точнее сказать, вызывал его перед собой в минуты, когда было особенно трудно. И ежедневно я обязательно проделывал это, закрывая глаза перед сном. Такой иллюзион приносил мне покой и душевное равновесие.
Так текли мои дни в лагере, складываясь в месяцы, а затем – в годы. Мне «посчастливилось» отсидеть по приговору, как говорится, «от звонка до звонка» на одном месте до закрытия лагеря. Более удачливым остаток срока заменили ссылкой и отправили в казахские степи.
Еще в лагере я дал себе обещание доверить бумаге то, что со мной приключилось за эти годы. Оказавшись в родном городе живым и почти здоровым после десяти лет, я с радостью и душевным трепетом предался воспоминаниям и за пару месяцев написал эти строки. Быть может, когда-нибудь, когда судьба человека будет зависеть только от него самого, а жизнь его снова станет размеренной и спокойной как в былые времена, кто-то удивится, прочитав мой рассказ, и скажет «так не бывает». Ну, и слава Богу…
****
Маша перевернула последний лист рукописи и задумалась над заключительными словами автора, одновременно прокручивая в памяти с самого начала все события далекого прошлого, выпавшие на долю удивительного человека со странным именем Флавиан. Она старалась услышать свое сердце, чтобы понять, какие чувства оставила в душе его жизненная драма. В эти минуты она ощущала грусть и печаль, сострадая герою романа. В то же время где-то рядом была и радость за то, что человеку все же удалось выйти живым, пройдя столь тяжелые испытания. Думалось о жестокости людей по отношению друг к другу, о несправедливости устройства мира и многом другом. И чувства, и мысли девушки спутались. Но постепенно Маша отчетливо ощутила нарастающую тревогу за дальнейшую судьбу Флавиана, о которой ни строчки, ни буквы не было известно ни ей, ни ее родителям.
ЧАСТЬ II
Безграничные возможности интернета
Вечерело. Кладбище Хэвлок погружалось в сумерки, но в синем небе, высоко над Лондоном, еще купаясь в лучах заходящего солнца, чертил белый след пассажирский лайнер. В это время по земле от могилы к могиле зигзагами двигался странный человек. Он был высок и сухощав. Издали могло показаться, что ему не больше двадцати пяти. На его груди поверх брезентовой штормовки раскачивался черный фотоаппарат с большим объективом. Остановившись между двумя могилами, он ненадолго замер, затем подошел к одной из них вплотную и потер ладонью надгробный камень. Потом он склонился над вторым памятником. Отдалившись на несколько шагов, молодой человек сделал несколько снимков и, достав из бокового кармана свернутый вчетверо белый лист бумаги, стал что-то записывать или зарисовывать.
Через три часа на одном из поисковых форумов в интернете появилась фотография двух могил, на памятниках читались две фамилии русских курсантов с инициалами и даты смерти. Форум пестрел и разной другой информацией, которую объединяла тема «Русский авиационный корпус в Великобритании». Начинался он групповой фотографией русских военных в зимней форме, вокруг которой растекался текст небольшой статьи с рассказом о том, как на последнем году первой мировой войны группа российских офицеров и солдат покинула родные края и направилась к берегам Туманного Альбиона учиться летному делу.
Через несколько минут после размещения новой фотографии хозяином сайта на форуме появился гость, который предпочел ознакомиться с доступной информацией без регистрации. Его внимание привлек список из ста фамилий, в верхней части которого значилось: «Арсенин Флавиан Николаевич». Роман из Петербурга, а это был именно он, провел курсором по знакомому имени и щелчком «мышки» открыл одну из страниц, с которой на него глянул знакомый молодой парень, родившийся в Петербурге лет на сто раньше, чем он сам. Роман пребывал в азартном состоянии. Несмотря на то, что информации было немного, это была настоящая удача для начинающего поисковика. Фоном фотографии служил коричневый картон, на котором ниже снимка было выведено по-английски «Arsenin Flavian» и дата – 25.06.1917. В другом документе, подтверждающем получение права пилотировать самолет Фармана, эта дата повторилась. Роман вспомнил, что этим же числом был выписан и сам сертификат пилота Флавиана Арсенина.
- Гусева-стрит, - засмеялся Роман, прочитав, записанный по-английски домашний адрес летчика.
- Маш, глянь, что я нашел! – разбудил свою подругу Роман.
- Что это? – щуря глаза от света экрана, спросила она.
- Ну, ты что, слепая? Проснись! Наши летчики! Здесь, с краю фотка не очень резкая, лица видны плохо, но, похоже, вот этот – наш Флавиан.
- Слушай, Ромка! По-моему, тоже, это – он. Вот здорово! А что это за сайт?
- Да какой-то русский парень в Лондоне лазает по библиотекам, кладбищам и архивам, собирает сведения о летчиках, которые учились вместе с нашим Флавианом в Англии. Его зовут Андрей Фирсов. Он сам же и модератор сайта. Если нужно, можно легко установить с ним контакт.
- Ром, смотри, поверх групповой фотографии, как водяной знак, наложена какая-то надпись на английском.
- Это имя и фамилия, видимо, нынешнего владельца подлинной фотографии – Николаса Уоррена. Всего в базе данных форума более ста имен. На большинство из них есть фотографии из музея Королевского воздушного флота Британии, удостоверяющие личность, и краткие данные: место и дата рождения, домашний адрес, какую английскую летную школу и когда окончил, на каком типе самолета летал. Нам это, правда, мало что дает. Период учебы Флавиана достаточно хорошо известен. Хотелось бы узнать хоть что-то о его дальнейшей судьбе.
- Надо поискать в базах данных о погибших на фронте, репрессированных и награжденных.
Роман застучал пальцами по клавиатуре, Маша молча наблюдала за тем, как летали по экрану колонки с названиями сайтов, проносились списки жертв политических репрессий, мелькали лица людей с похожими фамилиями – Арсеньевых, Арсентьевых. Арсениных попалось двое, оба без фотографий: один – все тот же Флавиан, отсидевший на Соловках десять лет по подозрению в шпионской деятельности в пользу иностранного государства; второй – его брат Альвиан, отбывавший в Челкаре ссылку и скончавшийся в результате болезни за два года до начала войны с фашизмом.
На следующий день искатели продолжили свое путешествие по нескончаемым пространствам интернета. База данных архива министерства обороны по награжденным в годы Великой Отечественной войны не давала положительно ничего. Сочетание фамилии, имени и отчества, вводимых Романом в поисковые строки, не встречалось на сайте.
«Интересно, - подумал Роман, - сколько вообще среди награжденных может быть Арсениных». На удивление, в числе награжденных Арсениных не было совсем. «Редкая фамилия, - заключил поисковик, - но не такая уж она редкая, как имя Флавиан!». И пальцы, опережая мысль, набрали клавишами «Флавиан Николаевич» - просто имя и отчество, без фамилии. Каково же было удивление парня, когда на его запрос выскочило несколько записей с подобным сочетанием слов. Все они касались одного и того же человека – Флавиана Николаевича Арсеньина.
- Опа! Походу наш человек! - произнес вслух Роман, хотя в комнате в эту минуту он был один – Мария ушла в магазин за продуктами.
Первой наградой была медаль «За боевые заслуги», затем – орден Красной Звезды и орден Отечественной войны второй степени. Роман открыл копию представления к медали и стал читать.
«Старший лейтенант Арсенин Ф.Н. в должности помощника командира аэродромно-технической роты батальона аэродромного обеспечения с декабря 1941 года. За это время он проявил себя настойчивым и опытным организатором аэродромно-технического обеспечения в частях авиационной дивизии. За короткий промежуток времени полностью освоил свои функции и добросовестно их выполнял. На каждом аэродроме базирования личным составом батальона под руководством товарища Арсенина быстро строились уютные и удобные для оперативной работы командные пункты. Летное поле всегда поддерживалось в годном состоянии. Случаев поломок самолетов из-за неисправности поля не было. Всего за 8 месяцев работы под его руководством оборудовано 14 командных пунктов. Кроме того, на каждом аэродроме для отдыха летного состава были построены уютные помещения. Товарищ Арсенин дисциплинирован сам и требователен к подчиненным, в практической работе настойчиво добивается пунктуального выполнения приказов командования. Случаев аморальных явлений и чрезвычайных происшествий в роте нет. За самоотверженный труд тов. Арсенина представляю к правительственной награде – ордену Отечественной войны II степени».
Представление не вязалось с приказом командующего воздушной армией, согласно которому вместо ордена Флавиану вручили медаль «За боевые заслуги». «Видимо, сказалось пребывание в лагере», - догадался Роман. Также он отметил, что в документе, подписанном командиром батальона – непосредственным начальником Флавиана, фамилия «Арсенин» была напечатана правильно. Однако в базе данных минобороны он числится как Арсеньин. Причину разночтения удалось установить быстро. Ошибка закралась на этапе подготовки приказа командующего армией. Возможно, ее неумышленно допустила машинистка, печатавшая документ. Та же ошибка затем встретилась и в других документах.
Орден Красной Звезды Флавиан получил весной сорок третьего. К этому времени он уже был командиром роты. Работая в новой должности, старший лейтенант Арсенин «исключительно хорошо» справлялся со своими обязанностями. Несмотря на то, что батальону в период наступательных боев на Кубани, под Ростовом и на юго-востоке Украины приходилось много раз производить перебазирования с одной точки на другую, в эти ответственные дни он отдавал все свои силы тому, чтобы в срок обеспечить всем необходимым обслуживаемые ротой авиационные полки. Особое внимание приходилось уделять вопросам оборудования и охраны аэродромов. Нареканий со стороны командования частей, расквартированных на аэродромах, не было. Проникновение посторонних лиц пресекалось четко организованной дежурной службой.
Одной из заслуг Флавиана Арсенина в этот период стало его участие в художественной самодеятельности. Роман тут же вспомнил музыкальные таланты Флавиана, о которых тот сам упоминал в своей рукописи. Со слов командования, это поднимало моральный дух летчиков в воздушных боях.
Третью свою награду капитан Арсенин получил за несколько дней до окончания войны за успехи в работе в ходе Варшавско-Познаньской операции. Роман порадовался, что Машин предок все же заслужил тот орден, в котором ему было отказано в сорок втором году. Он уже и сам проникся к Флавиану какими-то родственными чувствами и сейчас искренне радовался тому, что сможет удивить своими находками любимую девушку.
Маша действительно была в восторге от новой удачи Романа. Но и ей было суждено сделать маленькое открытие. В последнем представлении к ордену она узрела слова, на которых не остановился мужской взгляд: «Товарищ Арсенин имеет целый ряд изданных научных трудов, из которых последний «О путях увеличения ремонтных пробегов аэродромной техники» издан во время войны».
- Роман, ты понимаешь, что это значит?
Парень посмотрел на девушку слегка наивным взглядом и, улыбаясь, виновато ответил:
- Кроме того, что здесь написано, больше ничего. Прости меня.
- Это значит, что Флавиан имел высшее образование, а, может быть, даже успел перед войной защитить диссертацию. Его работа была связана с аэродромной техникой – что это значит?
- Возможно, он был по профессии человек, связанный с автомобильной или аэродромной техникой, ее эксплуатацией.
- Кроме того, мы знаем, что в середине тридцатых годов он жил в Питере. Понимаешь?
- Ну, дальше что?
- А то, какой институт он мог окончить в конце тридцатых годов в нашем городе по такой специальности?
- Да откуда ж я знаю, Маш, ты даешь!
- А если подумать?
- Давай искать.
- Вот, и я о том же! Надо вычислить питерские вузы тех лет, а дальше все станет на свое место само собой.
Понадобилось немного времени, чтобы найти в интернете запись о том, что в ноябре 1930 года на базе факультета воздушных сообщений Института инженеров путей сообщения был создан Ленинградский институт инженеров гражданского воздушного флота.
- Однако такого вуза на сегодня в Питере нет, - неунывающим тоном буквально промурлыкал Роман.
- Вуза нет, зато есть архивы.
Интернет и тут пришел на помощь молодым исследователям. Через четверть часа они уже точно знали, где искать документы бывших ленинградских вузов, и набрали с мобильника номер телефона справочного бюро одного из архивов Санкт-Петербурга.
В недрах бесценной информации
Через неделю Маша перезвонила по указанному телефону, и теплый по-матерински голос сотрудницы архива сообщил ей, что в фонде Ленинградского института инженеров гражданского воздушного флота найдено личное дело выпускника факультета аэродромостроения Арсенина Флавиана Николаевича.
- Читальный зал у нас работает с девяти до семнадцати, приходите, будем рады помочь. Не забудьте взять с собой паспорт. Адрес наш знаете?
- Да, знаю. Спасибо, обязательно приду…
Не скрывая эмоций, девушка взяла из рук сотрудницы архива тонкую папку, на обложке которой каллиграфическим почерком фиолетовыми чернилами, слегка выцветшими от времени, были выведены знакомые имя, отчество и фамилия.
Маша присела за столик в углу читального зала и какое-то мгновенье не решалась открыть дело. Предвкушение новых открытий волновало ее больше, чем сами сведения, которые через минуту, через час или через день становились обыденной информацией. Растягивая удовольствие, девушка внимательно прочитала опись личного дела и лишь затем медленно перевернула первый лист. Ожидание не обмануло ее. С личной карточки по учету кадров на Машу смотрело изменившееся почти до неузнаваемости лицо умудренного жизнью человека. Знакомые черты симпатичного юноши исказили ввалившиеся глаза, впавшие щеки, поредевшие и поседевшие волосы, морщины на лбу, глубокие складки вокруг губ. Но главное, изменился взгляд. Нет, он не был, как говорят, каким-то затравленным, но в нем исчезла искорка самоуважения, выдававшая в человеке благородность происхождения. Взор Флавиана был потухшим, каким-то безразличным и отрешенным. Он принадлежал обычному советскому человеку лет, может быть, пятидесяти, хотя ему здесь не было еще и сорока. Это больше всего потрясло Марию. Больше часа она рассеянно перелистывала тоненькую папку личного дела, пытаясь вникнуть в суть написанных слов, но смысл этих простых предложений почти не доходил до нее. Наконец, как-то придя в себя, девушка попросила снять копии почти со всех документов личного дела, чтобы еще раз внимательно изучить их дома.
Так Маше с Романом стало известно о том, что через год после освобождения из лагеря Флавиан поступил в Ленинградский институт гражданского воздушного флота. Его выбор пал на специальность «строительство аэродромов». Без малого год до поступления в вуз он уже практически занимался возведением новых взлетно-посадочных полос и оборудованием необходимой инфраструктуры на летных полях. Известный голодомор начала тридцатых его застал на востоке Украины. На свой страх и риск часть аэродрома Флавиан отвел сотрудникам под огородные участки. Как следовало из дальнейших событий, за каждым шагом бывшего зека пристально следили глаза и уши из энкавэдэ. Второй раз в своей жизни Флавиан попадал под статью, но за отсутствием состава преступления уголовное дело было закрыто.
Обучался Флавиан на заочном отделении, осваивая теорию построения аэродромных схем, правила вычисления минимумов аэродромов, основы эксплуатации аэродромного оборудования. При этом он продолжал путешествовать по стране, создавая новые точки базирования растущей количественно и качественно авиации страны Советов. К концу обучения в институте Арсенин поучаствовал в строительстве и оборудовании полутора десятков аэродромов на Украине, Северном Кавказе, в Поволжье и других местах. Был отмечен руководством как инициативный и грамотный работник, хороший организатор. В производственной характеристике, приложенной к личному делу студента-заочника, отмечалось также и то, что «товарищ Арсенин допускал случаи манкирования мнением партии, самовольства и упрямства», за что имел неоднократные нарекания со стороны непосредственных начальников. Видимо, по этой причине Флавиан не смог сделать карьеру на избранном поприще.
Зато в зачетной книжке было все на «отлично», за исключением основ марксизма-ленинизма, где значилось «хорошо». По завершению учебы Флавиану предложили остаться на преподавательской работе. Молодой факультет испытывал недостаток в профессиональных кадрах, опыт и знания Флавиана делали его ценным специалистом в образовательном процессе института. Еще в бытность студентом Арсенин пишет свои первые научные работы, публиковавшиеся в виде методических пособий и статей в научных журналах, а сразу после выпуска начинает работать над диссертацией. Последним документом в деле была выписка из приказа по институту об исключении Ф.Н. Арсенина из списков преподавательского состава в конце сорок первого года в связи с уходом на фронт в качестве добровольца…
Молодая пара, сидя в лучах настольной лампы, перечитывала по несколько раз каждый лист ксерокопии материалов личного дела, явно наслаждаясь вновь полученной информацией. Новые данные логично вписывались в пустые места, создавая мозаичное полотно под названием «Жизнь Флавиана». Однако значительная часть этой картины была абсолютно нетронутой, в ней не было ни одного штриха, ни одного намека на послевоенную судьбу Флавиана Арсенина.
В голове у Маши крутилась мамина фраза, пересказанная со слов бабки: «из-за этой Англии он и погорел». Что имела в виду Мария Альвиановна, о чем она знала? Может, она подразумевала учебу в английской летной школе, может, перелет из Лондона в Москву, после которого Флавиан оказался в лагере, или эту безумную любовь его юности – девушку по имени Беатрис?
Куда пропал человек после войны, почему не приехал в родной город, не разыскал племянницу, других родственников?
«Мы не проверили базу данных по погибшим», - подумала Маша и зашла на сайт «Мемориал ру». Какую фамилию набрать – Арсенина или Арсеньина? Решила по порядку – и ту, и другую. К ужасу девушки первая попытка выдала результат. Документ из фондов центрального архива министерства обороны сообщал: капитан Ф.Н. Арсенин не вернулся в расположение части с боевого задания. В графе «причина выбытия» стояло – пропал без вести. Это случилось в двадцатых числах апреля, дата была видна нечетко.
- Вот это да! – многозначительно произнесла Маша громким голосом, так что Роман даже вздрогнул.
- Что случилось? Машка, с тобой все в порядке?
- Со мной-то все нормально, а вот Флавиану нашему, похоже …
- Да уж, - грустно процедил парень, прочтя строку в списке потерь воздушной армии за время после официального окончания военных действий.
- Смотри, Ромчик, тут указан ленинградский адрес его родственников. Это же наш с тобой адрес! Представляешь?!
Но Роман молчал. Комната с двумя молодыми людьми погрузилась в унылую тишину. Девушка, сидя на диване, смотрела рассеянным взглядом в какую-то точку на стене, а парень машинально продолжал листать страницы интернета, по которым до этого он восстанавливал боевой путь той воздушной армии, где служил всю войну Флавиан Арсенин. Обоим было понятно, что больше узнать о пропавшем капитане они вряд ли смогут. Их исследование или расследование зашло в тупик, если не сказать, что закончилось почти безрезультатно.
Хотя почему безрезультатно? Теперь все было понятно, как говорится от «а» до «я». Восстановлены все вехи жизненного пути человека: Англия – гражданская война – лагерь – работа, учеба – снова фронт. Пропал без вести, что сделаешь, уж такой финал у этой истории получился.
Но что значит «пропал без вести», когда уже война закончилась? Этот вопрос не давал покоя и Маше, и Роману.
Новые обстоятельства
Лето, как это всегда бывает, пролетело быстро. От средиземноморского загара на теле не осталось и следа. Был обычный субботний день, первый выходной после трудовой недели. Маша машинально прибирала в комнате, складывая раскиданные за неделю вещи по своим местам. Каждый раз по выходным на глаза попадался знакомый сверток с историей столетней давности. Внутри сложенной пополам стопки бумаги, она знала это точно, лежали фотография с русским императором и сертификат летчика. С тех пор, как стало известно об исчезновении Флавиана, в жизни Маши и Романа, казалось, исчезло что-то главное. Стало чего-то не хватать. Однако ни разу не возникло желание перечитать рукопись заново. Иногда такое бывает, когда посмотришь хороший фильм с печальным финалом: фильм хороший, но смотреть его второй раз желания не возникает. Так получилось и с рукописью. Уже несколько месяцев она лежала и пылилась на полках среди СД-дисков, сувенирчиков, флаконов с духами, тюбиками с кремами, косметикой и еще всякой мелочью. Конечно, теперь уже мысли о продаже семейных реликвий девушка выкинула из головы. После всего прочитанного на это у нее рука бы просто не поднялась. Но и что делать со всем этим богатством Маша еще не решила. Роман советовал оставить находку в покое до лучших времен. Что это за «лучшие времена», когда они еще наступят?
Перебирая в памяти собранную информацию о дальнейшей судьбе Флавиана, девушка пожалела, что до сих пор не создала на жестком диске папку с именем «Флавиан Арсенин» и не скинула в нее весь найденный материал. А по-хорошему стоило бы написать своей рукой продолжение прочитанного рассказа. Однако после гибели автора и героя повествования делать этого не хотелось. Достаточно было того, что они с Романом владеют этой информацией.
Невзначай Маша вспомнила об информации, которую выкладывает на своем форуме загадочный человек, живущий в Лондоне. Интересно, как там его электронная «копилочка», пополняется? И она решила обязательно сегодня зайти на форум Андрея Фирсова. Однако в этот день что-то ее отвлекло, и на форум Мария не попала. Это случилось недели через две, а может быть и позже. В очередной раз, вспомнив о своем намерении, она решила отложить все дела и заглянуть в «Русский авиационный корпус» немедленно, пока опять не закрутилась.
За несколько месяцев форум Андрея Фирсова оброс новой информацией. Люди из России, Польши, Эстонии, Литвы отвечали на поставленные Андреем вопросы, приводили какие-то аргументы в доказательство своих гипотез. Было и несколько свежих находок. Во-первых, на Фирсова каким-то образом вышел англичанин – правнук одного из летчиков-инструкторов. В своем сообщении Андрей проявил буквально восторг по этому поводу. Но еще больший восторг испытала Мария, увидев знакомую по мемуарам Флавиана фамилию капитана Ламберта. Его внук – Герри Ламберт – обещает представить Фирсову уйму ценной информации о своем прадеде – фотографии, личные документы и даже вещи, включая награды, две из которых – российские ордена.
На последней странице форума Маша обнаружила еще одну фотографию Флавиана – его портрет с наложенным на изображение «водяным» знаком «Николас Уоррен». Рядом был размещен цветной современный снимок старой матерчатой куклы. По диагонали фото также пересекала надпись «Николас Уоррен».
- Да это же тот самый Солнечный Джим – талисман Флавиана Арсенина! – воскликнула девушка.
Мария, говоря по-русски, просто остолбенела. Она узнала бы куклу по одному описанию, сделанному Флавианом в своих мемуарах, даже если бы этот снимок ей привезли с Луны. Сомнений быть не могло, это была фотография того самого «Джима», которого когда-то подарила Флавиану на память Беатрис!
- Роман, срочно зайди на форум Андрея Фирсова, - приказным тоном, без тени эмоций отчеканила девушка.
- Офигеть! Откуда это богатство у Николаса Уоррена? – ответил Роман через минуту – другую.
- По-моему нам пора познакомиться с Фирсовым. Рома, напиши ему сам от моего имени, а то я не в себе что-то…
В ответ на сообщение от гостя форума по имени «Просто Мария» из Лондона пришел ответ, в котором модератор – Андрей Фирсов – сообщил свои контактные данные для связи по е-мейлу и скайпу.
Вечером Маша и Роман сочиняли письмо в далекий Лондон. Они рассказали Андрею, что являются потомками Флавиана Арсенина, о том, как нашли клад с его личными воспоминаниями, об успехах в установлении его дальнейшей судьбы, о своих домыслах и догадках относительно его исчезновения.
Андрей Фирсов откликнулся, когда в городе на Неве уже была глубокая ночь, и ребята прочитали его ответ только на следующий день, сидя каждый в своем офисе. Андрей предложил связаться в скайпе в двадцать два ноль-ноль по Москве. В Лондоне с учетом разницы часовых поясов это шесть вечера. Роман ответил «океем» и продолжил «мониторить» рынок рекламных услуг в сфере мирового автобизнеса, что входило в круг его основных функций.
За десять минут до назначенного времени парочка заняла места возле экрана ноутбука, нашла в сети ник Андрея Фирсова и отправила ему запрос на добавление в друзья. В двадцать один пятьдесят шесть комнату огласила трель звонка. Роман, не задумываясь, нажал «ответить с видео». Через несколько секунд перед ними на экране показалось улыбающееся лицо русоволосого молодого человека лет тридцати пяти.
- Здравствуйте, как меня слышно?
- Нормально, а нас?
- В порядке, вижу вас прекрасно.
- Андрей, давайте знакомиться: мы – Роман и Мария. В общих чертах о себе мы уже писали. Вас мы знаем по аватару и Вашей переписке с гостями форума.
- Да, спасибо, нашему форуму уже почти год, надеюсь, что он по-прежнему будет привлекать людей со всех уголков мира. Вы – как раз новая находка для меня. Я вас попрошу обязательно зарегистрироваться на форуме и сделать несколько формальных сообщений – так надо.
- Андрей, скажите, откуда у Вас такая интересная информация о русских летчиках, учившихся летать в Англии? – спросила Маша.
- Я давно увлечен поиском всего, что связано с русскими, пребывавшими в разное время в Великобритании, особенно, что касается войн, эмиграции. На одном генеалогическом форуме у англичан я наткнулся на документы русских из фондов музея королевских ВВС. Я открыл новую тему под названием «Русский авиационный корпус в Англии» и скопировал все документы, разместив их у себя со ссылкой на английских коллег. Интересно, что эта тема у них особого развития не получила.
- Мы Вам писали о нашей находке, Вам это интересно?
- Да, конечно. Если бы вы могли отсканировать и прислать мне рукопись, я был бы вам очень благодарен.
- Разумеется, хотя нам бы не хотелось, - Маша посмотрела на Романа, - чтобы этот рассказ был доступен для всеобщего прочтения.
- Как скажете. Но я бы сам очень хотел его прочитать.
- Хорошо, на неделе мы с Ромой постараемся переснять все на фотик и отправить через файлообменник.
- Буду ждать.
- Мы хотели, Андрей, у Вас спросить еще: откуда появились фотографии Флавиана Арсенина и куклы по имени Солнечный Джима? Кто такой Николас Уоррен?
- Знаете, я и сам бы хотел знать о нем больше. Мы с ним списывались лишь дважды. В своем единственном письме он написал, что в его семейном архиве хранится несколько фотографий, на которых изображен Флавиан Арсенин – предмет безумной любви его прабабки, история столетней давности. Сначала он выложил на форуме групповой снимок, а через месяц – портрет и фото тряпичной куклы, которая каким-то непонятным образом, по его словам, связана с Арсениным. Возможно, это был его подарок любимой перед отъездом из Англии.
- Нет, Андрей! Это был наоборот ее подарок ему перед разлукой. Это был его талисман, с которым Флавиан не расставался. И вот тут возникает вопрос: как Солнечный Джим оказался обратно в Англии?
- О том, что кукла имеет какое-то имя, Николас мне ничего не писал.
- А если предположить, что Флавиан вернул его Беатрис во время их последней встречи в гостинице Лондона? – обратилась Маша к Роману, не обращая внимания на последнюю реплику Андрея.
- Нет, это исключено. Джим, согласно мемуарам, находился в полете Флавиана из Лондона в Москву при нем, - ответил рассудительно Роман.
- Да, действительно, я что-то подзабыла. Тогда как?
- А может это не тот Джим. Ну, схожая кукла, двойник.
- Я должен напомнить, - вмешался в спор Андрей с другого конца скайпа, - кукла как-то связана с Флавианом Арсениным – так написал Николас. Думаю, что вам надо лично связаться с ним, сейчас я отправлю адрес его электронки.
- Да, спасибо, получили, - отозвалась Маша через минуту.
На том и расстались, в динамиках колонок после нажатия красной трубки раздался характерный нисходящий звук, известивший о конце сеанса связи.
Хорошая штука «скайп»
Мария и Роман под кайфом азарта сели писать письмо неизвестному Николасу, загадочным образом связанному с личностью Флавиана. Решили набрать письмо на двух языках. Сначала составили текст по-русски, затем перевели его на английский. Как всегда на родном наречии получалось длиннее. Ох уж эта загадочная русская душа! Даже простой вопрос задать без витиеватости фразы не получается. Английский точно передавал суть дела: мы – родственники Флавиана Арсенина из России, что Вам известно о нем?
Ответ пришел следующей ночью, но прочитан он был лишь вечером, почти через двое суток – рабочий день у Марии был плотно расписан по графику. Уоррен писал по-русски, допуская некоторые огрехи, которые можно было списать на обычную спешку и невнимательность, свойственные даже современным аборигенам Москвы и Питера. Впрочем, кто из молодежи сейчас обращает внимание на грамотность, тем более в соцсетях, главное, чтобы было все понятно. Письмо гласило: «Флавиан Арсенин – любовь всей жизни моей прабабки, которую звали Беатрис. Их знакомство состоялось еще до большевистской революции в России, когда мы учили русских летать. Портрет, который вы видели на форуме у Фирсова, Флавиан подарил Беатрис, уезжая после учебы в Россию. На обратной стороне фотографии есть дарственная надпись: «Дорогой Беатрис. На память в знак верной дружбы. Навеки Ваш, Флавиан Арсенин». Что касается матерчатого человечка, то это – детская игрушка, сшитая в начале прошлого века. На обратной стороне едва читается надпись, сделанная фиолетовыми чернилами. Достаточно хорошо видны лишь первые четыре буквы имени «Beatrice». Не знаю точно, но эта кукла, видимо, тоже была подарена ей Флавианом, хотя почерк на обороте фотографии не совпадает с почерком надписи, сделанной на спине человечка. О судьбе Флавиана я должен порасспросить своих родителей и деда. Как появится информация, напишу».
- Какую там еще информацию они могут иметь о нашем Флавиане? – ревностно возмутилась Мария. - Это мы им можем порассказать о нем сколько угодно!
- Предлагаю этого пока не делать. Пусть расскажут все, что они знают, а мы сравним с тем, что нам известно.
- Согласна, - сказала девушка и стала набирать ответ с благодарностью за «весьма интересную информацию». Хотя на самом деле информация не была такой уж важной. Все, что написал Николас, уже было известно молодым людям из первоисточника – рукописи Флавиана. Вместе с тем Маша испытывала пьянящее чувство от общения с человеком с другого конца света, который что-то может узнать об их родственнике у своих предков.
Однако по прошествии нескольких дней от этой эйфории у Маши не осталось и следа, а обещание Николаса постепенно забылось, так как не предвещало ничего нового. Поэтому через три недели, когда от Уоррена пришло сообщение по электронке, девушка приняла его за случайный спам, и чуть было не удалила сходу. Англичанин предлагал пообщаться в скайпе и указал свои данные для установления контакта. Маша даже удивилась – чего там говорить, мог бы и в письме все написать.
В назначенное время, около полуночи Маша с Романом вошли в скайп и отправили запрос на имя Уоррена. Ждать пришлось минут пять, Мария успела вскипятить воду для чая и залила кипяток во френч-пресс, но раздавшиеся гудки вызова вынудили отложить чаепитие.
На экране возник интерьер английского жилья – ничего особенного: большую часть экрана занимала светлая стена. Справа находился источник света, возможно, комнату освещало заходящее солнце. Внизу, на всю картинку – черный кожаный диван. Слева вверху в объектив камеры попала часть книжной полки. Через мгновение в мягкий диван погрузился Николас. Это был молодой мужчина, на вид лет двадцати пяти – тридцати, ростом чуть выше среднего, крепко сложенный, светловолосый с аккуратным ежиком на голове.
- Здравствуйте, друзья, - произнес он по-русски с акцентом, но довольно уверенно.
- Добрый вечер, Николас, - поздоровались люди из России.
- У вас уже ночь, поэтому я сегодня говорю коротко. В будущее воскресенье у меня будет больше возможностей. Как вы?
- Мы, нормально, - в Питере не сразу поняли, что вопрос касался их возможностей пообщаться в ближайшее воскресенье.
- Мои родственники слабо знают о знакомстве моей прабабушки с Флавианом. Я уже писал, что ее звали Беатрис. Родители ее погибли. Она воспитывалась в семье своего дяди Майкла Уоррена. В конце Великой войны в Британию приплыли русские, их было не меньше ста человек. Среди них был он. Познакомились они случайно где-то в театре после спектакля. Она полюбила его, он – ее. Но Флавиан должен был уехать в Россию. Беатрис долго ждала его, но постоянно это длиться не могло. Она вышла замуж…
- Извините за бестактность и за то, что перебиваю, но Вы только что сказали, что фамилия дяди Беатрис была Уоррен, - прервал рассказ Роман, - Вы тоже Уоррен. Я что-то не пойму, как это может быть?
- В нашей семье не принято о таких вещах много говорить. Но мы знаем. Это была ее личная жизнь. Она прожила в браке несколько лет. Детей у них не могло быть. Муж винил в этом жену, но оказалось все наоборот. Когда обнаружилось, что Беатрис беременна, муж сознался в том, что он перенес болезнь, в результате чего стал неспособным к деторождению. Встал вопрос о том, каким образом жена забеременела. Беатрис призналась в своем грехе, но муж ее не простил, они развелись. После развода Беатрис взяла свою прежнюю фамилию и дала ее моему деду, который скоро родился.
- А кто был настоящим отцом Вашего деда? – спросила Мария.
- Это один Бог знает, - ответил Уоррен, - мне об этом ничего не известно.
- Ну что ж, Николас, спасибо за столь интимные детали из жизни Ваших предков. Мы в России с пониманием относимся к подобным вещам и не осуждаем никого – это выбор каждого, кого ему любить.
- Да, конечно, я вас понимаю. Но я бы не стал об этом говорить с посторонними людьми, если бы не ваш родственник Флавиан, которого любила Беатрис Уоррен.
- Давайте прощаться? – спросила Мария.
- Да, уже совсем для вас поздно. Поговорим в воскресенье.
- А что Вы нам разве еще не все рассказали?
- Я еще должен встретиться с отцом, он просил заехать к ним с матерью. Он обещал еще кое-что сказать. Я буду у них в субботу, а в воскресенье поговорим.
- O’key, до воскресенья, - ответила Мария.
- До свиданья, - попрощался с англичанином Роман.
На прощанье Николас поднял руку и слегка помахал ей перед камерой. После этого картинка с его видеокамеры быстро исчезла.
Воскресный разговор длился более двух часов. Точнее сказать, это был не разговор, а монолог Уоррена с рассказом о судьбе Флавиана. Извинившись за то, что он не может пролить свет на ранний период его жизни, Николас, к великому удивлению Марии и Романа начал с сорок пятого года.
Нарочно не придумаешь
Армии Жукова и Эйзенхауэра остановились друг от друга на расстоянии двадцати пяти миль, чтобы с полного хода не столкнуться и по недоразумению не покалечить братьев по оружию. Желая укрепиться на занятых территориях, русские и американцы подтягивали силы из тылов. В то время как советские войска, сжав кольцо вокруг Берлина, брали штурмом столицу Третьего Рейха, автомобильные патрули янки прочесывали нейтральную полосу, хватая в плен первых попавшихся немцев, кто хоть как-то был похож на солдат вермахта. Сюда, поближе к демаркационной линии советское командование решило бросить силы своей авиации, дабы после победы обеспечить контроль за небом не только над своей оккупационной зоной, но отчасти и над территорией, занятой союзниками.
Командир батальона аэродромного обеспечения отрядил на разведку местности передовую команду во главе с ротным Флавианом Арсениным. Погрузив необходимое имущество в грузовик, старшина роты и два расторопных бойца заняли место в кузове. Флавиан взял с собой в кабину теодолит и артиллерийскую буссоль – приборы для разметки будущего аэродрома.
- Поехали, Сережа, - обратился он к водителю.
Где-то на северо-востоке гремела канонада, небо было затянуто черным дымом. «Илы» в дьявольском хороводе заходили на город для очередного удара по последнему оплоту врага. А здесь, по дороге, в тылу противника война уже закончилась. В полях мирно покоилась поверженная бронетехника, у обочин чернели остовы сожженных автомобилей, кое-где лежали трупы немецких солдат. Все это никак не вписывалось в весенний пейзаж, что впрочем абсолютно не удивляло видавших виды бойцов, прошагавших за четыре года пол-Европы – от Москвы до Берлина. Объезжая воронки по бездорожью, полуторка тряслась на ухабах, километр за километром продвигаясь в заданный район.
В попутном направлении тянулись люди с узлами и чемоданами, с колясками и велосипедами. По всему чувствовалось, что в руках они несли весь свой уцелевший скарб. Лишившись крыши над головой, женщины, старики и дети шли на запад искать пристанище там, где их могли приютить родственники, где не было таких разрушений как здесь, на подступах к столице.
Ориентироваться на местности даже с использованием карты было очень сложно. Стертые с лица земли поселки при отсутствии местных жителей и каких бы то ни было указателей не позволяли точно определить местоположение автомобиля на чужой земле. Однако пройденный километраж подсказывал, что для выхода в заданный район пора бы уже свернуть вправо, на север, но подходящей дороги, отмеченной на карте, все не удавалось обнаружить. Наконец примыкающая дорога показалась. Не сбавляя скорости, полуторка съехала на грунтовку.
Через дюжину километров дорога резко изогнулась. На карте путь выглядел иначе. Тут Флавиан сообразил, что они с водителем, как говорится, дали маху. Свернуть вправо надо было раньше километров на двадцать. Горевать не стали. На войне это дело обычное, тем более, времени для выполнения задачи было предостаточно. Но решили назад по дорогам не ехать, а спрямить путь по проселкам меж хуторами.
В скором времени из-за пригорка показалась вполне уцелевшая ферма. Среди царившей вокруг разрухи она могла показаться райским уголком. Еще издали Флавиан заметил нескольких мужчин, передвигавшихся по скотному двору. Они выглядели на подозрение как-то одинаково. Подъехав ближе к хозяйскому дому, командир с водителем потеряли людей из виду.
Спрыгнув на землю, капитан дал знак своей команде спешиться и следовать за собой. Водителя он оставил на месте. На окрик вместо хозяина показался человек в светло-коричневой выцветшей форме без знаков различия, ремней и какой-то амуниции. Флавиану было достаточно мимолетного взгляда, чтобы опознать английскую униформу. За последние четверть века она не сильно поменялась. Англичанин молча открыл калитку и жестом пригласил войти во двор.
- Где хозяин? - спросил по-английски Флавиан.
- Там, - показал в сторону дома англичанин.
Флавиан едва переступил порог дома, как сзади полоснула автоматная очередь. Раздались короткие крики, звуки падающих на землю тел. Через мгновение послышались обрывочные фразы на немецком. Судя по голосам, немцев было не менее трех.
- Сколько их? – спросил Флавиан у англичанина.
- Пятеро. Трое здесь, еще двое на скотном дворе, наших стерегут.
- Вы кто?
- Мы – английские военнопленные.
- Сколько вас?
- Пятнадцать.
- Что вы здесь делаете?
- Ухаживаем за коровами и другим скотом, помогаем фермеру вести хозяйство.
- Как давно?
- Почти месяц.
Из-за двери послышались приближающиеся тяжелой поступью шаги.
- Здесь только трое, - прозвучало по-немецки, - их было больше.
Флавиан понял, что сейчас отчаянные защитники рейха придут в дом по его душу. Он не стал дожидаться за дверью своего смертного часа и ринулся через небольшой холл прихожей вглубь дома. В гостиной он в прямом смысле наткнулся на застывшего от страха фермера – немца лет шестидесяти. Увидев русского офицера, он замахал обеими руками в сторону окна. Флавиан понял, что он предлагает ему спасаться.
Под треск ломающейся рамы и звон битого стекла капитан вывалился в палисадник с боковой стороны дома. Сняв на ходу с предохранителя свой ТТ, Флавиан передернул затвор и бросился по кратчайшему пути к входной двери. Навстречу ему из-за угла осторожно двигался враг – парень лет семнадцати, шейка тонкая, ему бы еще жить и жить. Больше времени для созерцания Флавиан не имел. Он выстрелил в упор, увидев напоследок удивленные глаза оседавшего на землю юноши. Из дома на выстрел выскочил немец чуть покрепче. Не прицеливаясь, Арсенин трижды выстрелил в него. В это время из-за другого угла застрекотал «шмайсер». Правую руку и грудь под ключицей обожгло, сознание помутилось…
Когда Флавиан снова открыл глаза, перед ним был белый потолок комнаты. Он лежал на кровати, плечо и рука жутко болели. Сквозь мутную пелену он видел, что при нем в комнате находится все тот же пленный англичанин. Сил разговаривать не было. Память постепенно восстановила все происшедшее.
- Подойди, - прошептал чуть слышно Флавиан.
Англичанин с готовностью прийти на помощь повернулся к Флавиану.
- О, сэр, Вы пришли в себя! – радостно произнес он. – Мы так долго ждали этого. Теперь мы сможем уйти отсюда.
- Где немцы?
- Двоих застрелили Вы, остальных добивали наши ребята. Спасибо, мы обязаны Вам своей свободой.
- Что с Сережей?
- Кто такой Сережа?
- Водитель машины.
- Мы похоронили его вместе с остальными Вашими товарищами.
- Сколько прошло времени?
- Вы были без памяти ровно двое суток.
- Что вы намерены делать дальше?
- Нам надо выбираться к своим, а Вам нужна срочная помощь врача. Все, чем мы и хозяин смогли Вам помочь, уже сделано. Вас мы доставим в ближайший госпиталь.
- Машина цела?
- Да, мы проверили.
Флавиан попросил воды и через несколько минут вновь провалился в забытье.
От сильной тряски боль усилилась, и Флавиан пришел в себя. Он лежал, завернутый в одеяло, на соломе в кузове своей полуторки, которая ехала в неизвестном ему направлении. Вокруг сидели английские парни – недавние военнопленные, которых он по недоразумению спас ценой жизни своих ребят. Хоть душа уже и зачерствела давно, но накатившая вдруг тоска стала комом у горла, заглушая физическую боль от ран. Англичане пытались заговорить, увидев, что Флавиан пришел в себя. Они шутили, что-то говоря про внуков, которые скоро увидят деда. «Дед» - это они сказали про него, хотя для них – двадцатилетних парней – он был максимум отцом.
- Капитан, как вы себя чувствуете? – склонившись, спросил все тот же английский парень, с которым, как видно, свела судьба Флавиана в последние дни.
- Неважно.
- Потерпите еще немного, я думаю, что скоро мы передадим Вас в руки врачей.
- Как Вас зовут?
- Арчибальд, или просто Арчи.
- Спасибо Вам, Арчи…
- Не стоит благодарности, это Вы нас со своими… - Арчибальд осекся, понимая, что может причинить душевную боль, - здорово выручили. Я буду докладывать о Вашем подвиге своему командованию.
«…И за учителей своих заздравный кубок поднимает»
Через несколько минут машина остановилась. Навстречу англичанам, ехавшим на русской полуторке, подкатил американский патруль на «виллисе». Начальник патруля – сержант Эдвард Рафф – опросил водителя, осмотрел машину, заглянул в кузов и, не найдя ничего подозрительного, приказал следовать за его машиной. Минут через двадцать «виллис» с полуторкой прибыли в расположение американской комендатуры. Флавиан был в сознании, но безучастно лежал без движения даже когда решался вопрос о его госпитализации. К счастью, при комендатуре у американцев оказался врач, который взялся осмотреть раненого и оказать ему врачебную помощь.
Несколькими уколами, Арсенин точно не понял, доктор блокировал боль, обработал рану и наложил свежую повязку. Из его доклада по телефону Флавиан узнал, что одна из пуль осталась в теле, оперировать здесь его не смогут. Военврач союзников просил коменданта выделить машину для доставки советского офицера в госпиталь.
- Сэр, сейчас Вы будете доставлены в наш полевой госпиталь, где Вам будет удалена пуля, вошедшая под ключицей и застрявшая, скорее всего, под лопаткой.
- Спасибо, доктор.
В госпиталь его привезли ближе к ночи. Операция была сделана только на следующий день утром, у американских хирургов работы тоже хватало. Правда, несмотря на полевые условия, все в госпитале было чинно, неспешно, стерильно и аккуратно. «Их бы к нам в сорок втором», - подумал Флавиан. Пулю обнаружили застрявшей в лопатке, в которой от этого образовалась трещина.
Через день капитана отправили дальше в тыл на долечивание. Флавиан понемногу приходил в себя. В окружении союзников ему было легко, спокойно и свободно. Но возвращаясь мысленно в родной батальон, он ощущал угрызения совести за то, что не уберег ребят, за то, что впервые за всю войну не выполнил элементарную задачу. Вскоре от американцев он узнал, что Берлин капитулировал, Знамя победы взвилось над рейхстагом. Американские газеты трубили о своей роли в решающий момент войны, взахлеб рассказывали о подвигах своих солдат и офицеров. На удивление как-то все у союзников выглядело легко и красиво.
А в своем отечестве Флавиана ожидала встреча с особистом, который будет недоверчиво читать его показания, обвинять в трусости и измене, попытке избежать заслуженного наказания, скрываясь в госпиталях союзников. Конечно, вспомнят и про шпионскую деятельность, за которую получил десять лет лагерей. Нет, Арсенин не боялся нового срока и даже чего-то более серьезного. По большому счету в его жизни на данный момент не было ничего такого, ради чего безумно хотелось бы жить. Впрочем, грустные мысли приходили и не так уж часто. Под воздействием постоянной анестезии жизнь не казалась такой мрачной.
Через несколько дней в палату в белых халатах, наброшенных на плечи, вошли четверо английских парней. Арчибальд, возглавлявший «делегацию» держал букет цветов, у остальных в руках были какие-то пакеты, сумки, свертки. Арчи сделал шаг в сторону, пропуская вперед человека повыше чином и постарше возрастом.
- Майор Адамс, - представился английский офицер. – Британские солдаты, которых Вы освободили из плена, доложили нашему командованию о Вашем подвиге.
- Спасибо, но подвига никакого не было.
- Мистер Арсенин, я ценю Вашу скромность, но Англия больше ценит храбрость солдат на поле боя, причем, не только своих. Я имею честь от имени своего командования сообщить, что подписано ходатайство о награждении Вас Военным Крестом. Это орден, которым награждаются офицеры британской армии и наших союзников до майора включительно за отвагу и особые заслуги в бою.
Флавиан в знак благодарности приподнялся, опершись на локоть левой руки. Но англичане, не желая больше беспокоить раненого, быстро удалились. На прощание майор Адамс произнес: «До встречи, капитан». Арсенин в обнимку с апельсинами и ананасами лежал на своей кровати и недоумевающим взглядом провожал своих гостей.
Вскоре начальник отделения госпиталя при очередном обходе сообщил Арсенину, что американское командование на днях связалось с ближайшей военной комендатурой по вопросу его возвращения в расположение своих войск.
- Спасибо, доктор! Простите, что я доставил Вам лишние хлопоты.
- Это пустяки. Вы – наши союзники, русские много сделали для победы над Гитлером, и мы это ценим. Благодарите лучше нашего президента и наш народ.
Советскому капитану действительно хотелось благодарить кого-то за то, что те дни, которые он провел в гостях у американцев, были похожи на отдых в санатории, само ранение было не в счет. Настроение было хорошее. Накануне ночью ликующий голос американского солдата в радиоприемнике возвестил о победе над тысячелетним рейхом. Он почти прокричал: «Это он, тот самый день, ребята, он наступил для всех – от Ньюберипорта до Владивостока».
Госпиталь от главврача до последнего больного был на ногах. Все поздравляли, обнимали, хлопали по плечу и целовали друг друга. Гитлер мертв! Германия повержена! Это был великолепный праздник – День Победы в Европе. Канонада выстрелов не смолкала больше часа.
До полудня госпиталь был погружен в сон, а ближе к обеду неподалеку от его главного входа остановился армейский джип. Машина еще катилась, когда с заднего ее сиденья ловко спрыгнул знакомый нам Арчибальд. С переднего места сошел майор Адамс. Англичане проследовали в кабинет начальника госпиталя. О чем они говорили с американским врачом, никто не знал. После этого Флавиана вызвал к себе начальник хирургического отделения и сообщил ему, что тот поступает в распоряжение своих английских друзей, которые за ним приехали.
- Мы Вас собирались на днях выписывать, но если Вы не против, мы это сделаем сегодня. А там, смотрите сами, хотите – к своим, хотите – в гости к англичанам.
Поджидавший у порога госпиталя майор, поздоровавшись с капитаном, сообщил:
- От имени своего командования уполномочен доставить Вас на праздничный ужин по случаю подписания акта о капитуляции Германии.
- Господа, прошу меня извинить, но я бы хотел немедленно отправиться в свою часть.
- Капитан, у меня для Вас пригласительный билет на торжество и приятная новость – вас ждет награда Великобритании. Завтра с утра, если будет угодно, Вас доставят до первой русской комендатуры. К тому же вы – не единственный русский, кто приглашен на ужин.
За время пока Флавиан проходил курс лечения, его форму привели в порядок – постирали, поутюжили. Награды ярко блестели в свете солнечных лучей. Безупречный глянец сапог играл солнечными лучами. Все документы были при нем, пистолет с кобурой – в целости и сохранности. Бравый вид советского офицера портил специальный плечевой бандаж серого цвета, в котором покоилась раненная рука. Ох, уж эти американцы, в советском госпитале такого и врачи не видели! Флавиана поразило то, что англичане не бросили в машине его шинель, и теперь она лежала у него на коленях. В ее внутреннем кармане по-прежнему прощупывался верный спутник – Солнечный Джим.
Ехать пришлось больше часа. По дороге сплошным потоком двигались освобожденные из концлагерей люди, в основном это были военнопленные союзных армий. Некоторые из них были пьяны. Они приветствовали английский автомобиль радостными возгласами. Среди них встречались и цивильные немцы – очень старые и совсем юные, больные и калеки. В отличие от бывших заключенных они выглядели подавленными и были охвачены паникой перед лицом неминуемой катастрофы.
В городках на большинстве домов все еще висели белые флаги. Кое-где из окон верхних этажей выглядывала любопытная детвора. На зданиях военных комендатур развевались звездно-полосатые полотнища. Местные жители бесстрастно наблюдали, как по улицам города передвигаются люди и техника победителей. Не было никакого сопротивления, царила необычайная тишина. В тот час могло показаться, что войны здесь уже давно нет.
Вскоре на дорогах и в населенных пунктах стали попадаться английские войска и машины. Перед двухэтажным особняком, увенчанным британским государственным флагом, машина остановилась.
Арсенина провели мимо дежурного по комендатуре. По лестнице он в сопровождении своих попутчиков поднялся на второй этаж, где с минуты на минуту должен был начаться торжественный ужин. Украдкой взглянув на часы, Арсенин отметил: «время файв-о-клок». Но в отличие от традиционного английского чаепития стол был накрыт как на хорошую русскую свадьбу. В большой комнате, казавшейся тесной, вокруг длинного стола собралось множество офицеров от лейтенанта до подполковника. Все они были англичанами. По знакам отличия Арсенин безошибочно определил, что основная масса присутствовавших – представители морской пехоты.
Майор Адамс извинился и отправился на доклад начальству, оставив гостя на попечение Арчибальда, сержантские погоны которого явно говорили не в пользу своего хозяина на офицерском собрании. Но внимание англичан больше привлек не английский сержант, случайно затесавшийся в их компанию, а советский офицер.
- Арчибальд, познакомьте нас с русским господином капитаном, - оказалось, что Арчи был здесь своим парнем.
Но едва только успели представиться Флавиану трое-четверо, как внимание собравшихся переключилось к вновь прибывшим в зал. Не надо было обращаться к гадалке, чтобы узнать в них главных организаторов и участников праздничного ужина. Впереди по центру держался крепко сложенный и подтянутый генерал-майор королевской морской пехоты, по всей видимости – командир дивизии, выполнявший теперь, вероятно, обязанности военного коменданта на какой-то части оккупированной англичанами немецкой территории. Слева от него находился полковник, возможно, заместитель. Из-за его спины выглядывал знакомый Флавиану майор Адамс. А справа от английского генерала, рука об руку с ним стоял советский генерал-майор – тоже, судя по всему, командир дивизии. Он был, как положено, при полном параде. На его груди красовались ордена Кутузова, Александра Невского, Суворова – отличительные награды советских военачальников – и масса других орденов и медалей. Он выглядел старше своего английского коллеги лет на пять, а может даже и десять. Это был спокойный коренастый человек среднего роста с иссиня-черными волосами, сквозь которые пробивалась благородная седина, сгущавшаяся к вискам. Советского генерала сопровождали два офицера – полковник и подполковник. Их награды тоже говорили за себя – офицеры были явно не из штабных. Как потом узнал Арсенин, оба были командирами полков.
Глаза капитана Арсенина поймали на себе взгляд советского генерала. Флавиан почувствовал пристальность и непроницаемость его взора, задержавшегося на нем дольше, чем на всех окружающих.
Хозяин пригласил собравшихся к столу. Но, не садясь сам и не давая возможность сесть остальным, он взял слово. Генерал говорил о победе над гитлеровским фашизмом, о решающей роли в этом самой стойкой и доблестной советской армии, о вкладе союзников в разгром немецких войск, о той помощи и поддержке, которую с начала войны англичане и американцы старались оказывать русским. Он представил своим офицерам советских командиров, которые две недели назад вывели с востока к Эльбе на встречу с королевскими коммандос свои войска.
- Имею честь также представить присутствующим русского капитана, который ценой своей крови спас из плена большую группу английских военнослужащих.
Арсенин увидел, как окружавшие его англичане слегка расступились, и он оказался в центре внимания всех собравшихся в зале. При этом рядом уже не было даже Арчибальда, он исчез куда-то раньше.
- Господин капитан, прошу Вас подойти ко мне, - в его руках засверкал серебром крест с прямыми перекладинами, украшенными по краям накладными коронами, в центре отливал золотом королевский вензель. По-торжественному неспешно он приколол орден к гимнастерке Арсенина с левой стороны над советскими медалями.
После краткой наградной церемонии британский комдив пригласил всех к столу и попросил наполнить бокалы. Первый тост был предложен за руководителей России, Великобритании и Соединенных Штатов. «Да здравствует Черчилль! Да здравствует Сталин!» - раздалось со всех концов стола.
- Несколько лет назад, - продолжил английский генерал, - немецкие солдаты были в Сталинграде. А теперь русские солдаты находятся здесь, в Германии, вместе с нами, своими союзниками…
Второй тост пили за здоровье всех командиров и солдат обеих армии. Каждый англичанин приговаривал с акцентом недавно выученную русскую присказку «пей до дна», и скоро все захмелели.
В ответ на высокопарные тосты хозяев советский генерал произнес не менее помпезную речь о том, что сегодняшняя встреча навсегда войдет в историю этой великой войны. Тосты звучали один за другим: за победу, вечную дружбу и вечный мир. Сначала был коньяк, потом русская водка, вино и шнапс.
В разгар застолья советский генерал в разговоре вдруг упомянул о том, что немцы бегут от русских, чтобы сдаться англичанам и американцам. Вокруг повисло зловещее молчание. Английский военачальник возразил, что британская армия сражалась храбро и честно и не проявляла к врагу неразумного мягкосердечия. Русским офицерам этот ответ пришелся по душе, и они поспешили заверить союзников в том, что глубоко уважают английскую армию и считают, что в таком союзе заложена надежная перспектива мира в Европе.
«Ах, это ли не счастье мужика…»
Солнце клонилось к закату. За столом царили мир и согласие. Кинокамер не было, сделали лишь несколько фотоснимков. Вокруг Арсенина постоянно находились английские офицеры, довольно сносно изъяснявшиеся по-русски. Были, правда, и такие, которые могли только улыбаться и произносить слово «товарищ». Флавиан же в свою очередь никак не проявлял своего владения английским до тех пор, пока к нему не приблизился майор Адамс и не обратился к нему на чисто йоркширском диалекте:
- Как Вы себя чувствуете, господин капитан?
- Ком си, ком са, - попытался уйти от разговора на английском Флавиан, ввернув известную французскую поговорку.
Англичане с удивлением посмотрели кто на майора, кто на советского капитана.
- Вы понимаете по-английски? Не может быть. Откуда, как? – звучали вопросы со всех сторон.
- Это очень старая история… - явно без энтузиазма ответил капитан.
- У Вас британские корни, Вы бывали в Англии? – вновь посыпались вопросы.
Арсенин жестом пригласил подойти к себе лейтенанта королевских ВВС – молодого офицера, которому едва ли можно было дать лет двадцать пять.
- Английскому меня учила моя мать, но практику я проходил в королевском летном корпусе. Когда-то и у меня на груди были такие «крылья», - указав на грудь британского летчика, с едва читавшейся грустью ответил Флавиан.
Некоторые уставились на него с явным недоумением, другие – с нескрываемым восхищением. Флавиану пришлось в двух словах рассказать о своем путешествии из России на берег Туманного Альбиона в конце первой мировой войны и знакомстве с английской авиацией в нескольких летных школах. После этого известия английские военнослужащие потянулись к Флавиану за автографами.
В оставшуюся часть вечера лейтенант не отходил ни на шаг от Арсенина. Он расспрашивал своего русского коллегу о том, в каких школах, на каких аэродромах, в каких эскадрильях и на каких самолетах ему довелось учиться летать. Некоторых из тех англичан, кого мог вспомнить Флавиан, как оказалось, знал и лейтенант. В основном это были летчики-инструктора, учившие русских летать. Кое-кто еще служил в авиации, а генерал Ламберт занимал высокий пост в генеральном штабе британской армии.
Заметив, что советские офицеры собрались покидать гостеприимный дом, Арсенин подошел к ним попрощаться.
- Капитан, давай с нами. Место для тебя у нас найдется, - предложил генерал.
- Спасибо, товарищ генерал, но у меня где-то должна быть своя матчасть – полуторка. Я еще должен ее разыскать, а потом уже к своим.
- Как знаешь. Ну, тогда бывай, - и генерал протянул капитану руку. Арсенин вытянулся в струнку и лишь затем подал свою руку для пожатия.
Провожая взглядом в темноту ночи удаляющиеся огни генеральского «виллиса», Флавиан не заметил, как рядом с ним вновь оказался английский летчик.
- Дома давно не были? – поинтересовался лейтенант.
- С начала войны.
- Семья, наверно, уже заждалась, да и Вы должно быть скучаете?
- Нет у меня семьи, лейтенант, да и не было никогда толком.
- А почему же так? Мне кажется, Вы обязаны были иметь успех у женщин.
- Дружище, я имел неосторожность один раз полюбить англичанку…
- Это было тогда, в Англии?
- Да.
- И с тех пор Вы больше не виделись?
- Виделись однажды, почти четверть века назад. Я ей тогда обещал приехать к ней навсегда, но не сдержал слова.
- А что с ней сейчас, где она?
- Должно быть там же, в Лондоне.
- Возможно, она все еще ждет Вас?!
- Это было бы невероятно. Прошло столько лет.
- Но ведь она тоже Вас любила? Если так, то наверняка ждет.
- Не знаю.
- Так давайте узнаем, - возбужденно воскликнул молодой офицер.
- Вы шутите?
- Нисколько. Завтра наш экипаж вылетает в Англию, хотите с нами?
Эмоции захлестнули бывалого капитана как мальчишку, хотя внешне он старался оставаться спокойным. Ритм пульса отчетливо слышался в ушах. Думать становилось сложней. Так бывало не раз в небе войны, когда есть ты и противник, больше никого. И кто уймет свой адреналин, кто кого перехитрит, передумает в таком состоянии, тот и поднимет в конце дня свой бокал «за сбитый». В ситуациях, когда времени мало, любое решение, даже самое абсурдное и непродуманное всегда лучше, чем промедление. Бездействие ведет к потере инициативы, после чего противник начинает диктовать условия своей игры. Флавиан нисколько не сомневался, что хочет пуститься в новое безумное путешествие ради встречи с любимой, возможно, ради последнего свидания с ней. Однако его смущало несколько вещей. Во-первых, нужен ли он в Лондоне, помнит ли вообще о нем Беатрис, жива ли она? Во-вторых, женщина может жить счастливо в браке, иметь большую семью – детей, внуков. Стоит ли разрушать устоявшийся порядок вещей в чужой судьбе? Третье обстоятельство имело решающее значение: если предложит остаться на этот раз, останусь ли? Не отыщется ли вновь повод ненадолго отлучиться для решения каких-то проблем, скажем, отогнать полуторку в свой родной батальон? Здесь Флавиан определился однозначно – останусь, не раздумывая, черт с ней, с полуторкой. И последнее, а что, если случится «нет», что ему – советскому капитану делать в Лондоне: возвращаться назад в Россию в объятия особистов или остаться жить в чужой стране? На этот вопрос Флавиан решил искать ответ в том случае, если произойдет это самое «нет». Задачи стоит решать по мере их поступления.
- Не вызовет ли для Вас, лейтенант, серьезных затруднений доставка советского офицера на борту британского самолета?
- Мы решим этот вопрос здесь и сейчас и решим его положительно. Я уверен в этом.
- Я буду Вам признателен.
Для Флавиана это была еще одна бессонная ночь в его жизни…
А поутру транспортный самолет «Авро-Йорк» убрал шасси и стал интенсивно набирать высоту. На его борту находились десятка три британских солдат и офицеров с ранениями и увечьями после прохождения лечения в английских военных госпиталях на территории Германии. Для большинства из пассажиров, у кого были ампутированы руки или ноги, служба в армии уже окончилась. Для дальнейшего лечения в глубокий тыл направлялись тяжелораненые. Со своим ранением Флавиан вписывался в эту компанию. Вчерашний знакомый – лейтенант королевских ВВС, летевший в составе экипажа, отдал со своего плеча летную куртку, которая скрыла под коричневой кожей необычную гимнастерку и награды чужой страны. Фуражку и шинель советского образца, чтобы не привлекать лишнего внимания, упаковали в армейский рюкзак.
Глядя в иллюминатор, Арсенин вспоминал, как летел над Европой после империалистической войны. Как и четверть века назад, израненная земля чернела бесчисленными бороздами траншей и держала на своих плечах тонны изуродованного железа, придуманного и построенного гениальными умами для уничтожения людей другой национальности, другой расы и веры.
С пяти тысяч метров открывался совершенно иной вид, не тот, что с аэроплана. Флавиану казалось, а может, это было и на самом деле, что извивы береговой линии, знакомые ему по обзорной карте Европы, он угадывал невооруженным глазом. Когда-то для перелета из предместья Лондона до Берлина на спортивном «Авро» ему понадобилось совершить три промежуточные посадки. На этот путь тогда была потрачена без малого неделя. Сегодня он преодолеет почти то же расстояние на бывшем бомбардировщике всего за три часа.
«Кто же ты, болтун влюбленный?»
Арсенин всячески пытался отвлечь себя от картин предстоящей встречи с Беатрис, которые, тем не менее, постоянно всплывали у него в голове. Воображение рисовало ему все ту же молодую и прекрасную женщину, какой он запомнил свою возлюбленную в день последнего свидания. Годы разлуки сделали ее образ еще более божественным. Но вдруг перед глазами вставал лик увядающей женщины, уставшей от жизни и болезней, матери троих детей и бабушки нескольких внуков. Муж – преуспевающий бизнесмен – удивленно задает на пороге дома в его присутствии вопрос: «Дорогая, кто это?». Не найдя, что ответить, Беатрис произносит убийственную фразу: «Понятия не имею». Извинившись, Флавиану не останется ничего другого, как пополнить армию бездомных бродяг на улицах британской столицы. Впрочем, иногда ему виделись немного более оптимистичные варианты встречи…
Между тем показался южный берег Англии с портами, военно-морскими базами, кораблями на рейде, пароходами с пассажирами на борту. Очень скоро самолет пошел на снижение и менее чем через полчаса уверенно коснулся колесами земли.
Как найти Беатрис в Лондоне, Флавиан знал наверняка. Традиции для англичан – это их натура. Они живут на том же месте, где сотни лет назад жили их предки. Они учатся в тех же колледжах и университетах, которые стоят там же, где и были. Камни придают людям силу. Это в России так повелось, что не ценят ни камней, ни людей, ни традиций. Поэтому Арсенин и попросил лейтенанта подвезти его к дому по известному адресу. Перед этим договорились, если что-то не сложится, капитана на той же машине доставят назад на авиабазу, где он может в течение суток или двух ожидать подходящего обратного рейса.
Внешне дом, в котором жили Уоррены, не изменился, лишь стали выше деревья в палисаднике, да на смену молоточку, которым раньше стучали в дверь, пришел звонок. Флавиан с волнением нажал на его кнопку и услышал, как где-то на втором этаже сработал зуммер. Через минуту дверь открыла незнакомая женщина, по виду – горничная.
- Чем я могу быть полезна мистеру? – она первой задала вопрос, пока мужчина в английской летной куртке собирался с мыслями и подбирал слова.
- Если это возможно, я хотел бы видеть мистера или миссис Уоррен.
- Они с Вами знакомы?
- Я имел честь однажды быть в этом доме.
- Как Вас представить?
- Скажите: их хочет видеть русский офицер Флавиан Арсенин. Правда, за давностью лет вряд ли они вспомнят мое имя.
Через пару минут служанка вернулась и попросила гостя снять куртку и проследовать за ней. В знакомой гостиной за долгие годы, как показалось Флавиану, изменений не произошло: ни семейный столовый гарнитур, ни старинный рояль не покидали своих мест. Даже скатерть с портьерами казались теми же. В вазе на столе, как и в тот памятный день, стояли свежие тюльпаны.
Пока Флавиан разглядывал знакомый интерьер, дверь в гостиную отворилась, и на пороге воцарилась тетушка Гретта. Спустя годы, отметил про себя Флавиан, она стала более интересной и эффектной женщиной. В ней появился какой-то аристократический шарм, при этом не было ни капли надменности. Она также доброжелательно, широко раскрыв свои большие глаза, смотрела на Флавиана с нескрываемым женским любопытством, присущим матери, которая ищет счастья для своей дочери.
- Здравствуйте, миссис Уоррен. Вы помните меня?
- Разумеется, мистер Флавиан.
- Как поживаете, миссис Гретта, как мистер Уоррен?
- Спасибо, у нас все по-прежнему. Мистер Майкл у себя, но я не стала его беспокоить, понимая, что не интерес к нашему здоровью снова привел Вас в этот дом.
- Увы, миссис, это так, хотя я с большим почтением отношусь к Вашему супругу и благодарностью лично к Вам за то, что позволили нам с Беатрис познакомиться…
- Возможно, это была самая большая ошибка в моей жизни.
- Скажите, как она?
- Беатрис в порядке. Вырастила сына и теперь наслаждается жизнью.
- Я бы очень хотел ее увидеть.
- Разумеется. Но я прошу ответить на вопрос, с какими намерениями Вы здесь. Как Вы снова оказались в Лондоне?
- Миссис Гретта, мне хотелось бы верить, что я приехал сюда насовсем. Я знаю, что виноват перед ней. Может быть, Вы скажете, «уже слишком поздно». Но у меня кроме нее на всем белом свете нет ближе никого. Мне некуда и не к кому идти. Увы, так сложилось. Если Вы скажете, что мне лучше уехать, я не потревожу Беатрис и вернусь в Россию.
- О, Боже, ну почему Вы не появились раньше?!
- Судьба у меня такая…
- Конечно, я сейчас сообщу Беатрис о Вашем приезде, а там пусть она сама решает, как ей быть.
С этими словами она подошла к телефону и набрала короткий номер.
- Здравствуй, дорогая! Ты сейчас не очень занята? Можешь подъехать к нам? Да, нет, ничего не случилось. У нас все в порядке. Просто в гости зашел один русский летчик, который хочет тебе что-то рассказать. Приезжай, все и узнаешь.
- Что сказала Беатрис? – с волнением спросил Флавиан.
- Она бросила трубку. Думаю, что через полчаса максимум она будет здесь. Присядьте, пожалуйста, мистер Флавиан. Может быть чаю?
- Нет, спасибо, миссис Гретта.
Пока тянулось ожидание, хозяйка дома постаралась развлечь гостя вопросами. Отвечая на них зачастую невпопад, Флавиан рассказал о том, что с ним произошло после окончания учебы в Англии, не касаясь их отношений с Беатрис. При этом он всем своим существом – мыслями и чувствами – был погружен в предстоящую встречу с ней. С чего-то вдруг пришли на память строки знаменитого русского поэта: «…как ждет любовник молодой минуты верного свиданья…». Само стихотворение явно было не в тему, но слова, как говорится, «выстрелили» в душу. С чем было связано это юношеское волненье, задавал он себе вопрос, ведь он был не молод. Что опять происходило с ним после стольких лет испытаний и разлуки? Неужели то, что люди назвали любовью, остается с человеком на всю жизнь? Оказывается, пламя этого чувства можно сбить, но потушить его нельзя. Огонь его страсти разгорался с новой силой. Даже появление в гостиной Майкла Уоррена не смогло отвлечь его от мыслей о Беатрис. Флавиан был благодарен Гретте за то, что она взялась пересказать его историю своему супругу. На грани сознания он уловил тот акцент, который предала рассказу Гретта – она верила и сочувствовала ему. Но это ли было важно? Часы как будто издевались, стрелки буквально стояли на месте. Прошло полчаса, но звонок в доме так и не раздался. Флавиан уже начал сомневаться, что Беатрис придет.
Звонок так и не прозвучал, Беатрис возникла на пороге внезапно. Это была она – все та же Беатрис, которую он помнил с юности. Первое, что он прочитал на ее лице, была растерянность. Женщина сделала несколько шагов навстречу и остановилась.
- Это ты! – утвердительно произнесла она, разобрав в «одном русском летчике» знакомые черты.
Она совсем не изменилась, она была по-прежнему молода. И рядом с ней Флавиан чувствовал себя тем же юным летчиком, сердце которого принадлежало небу и ей, но нет, теперь – только ей.
- Здравствуй, Беатрис, - единственно, что он нашелся произнести в ответ. Все заранее подготовленные им слова были забыты или оказались просто не к месту. Он молча приблизился к ней и взял ее руку. Эту ладонь, эти пальцы он вспомнил тут же, как будто прикасался к ним только вчера. На короткое мгновение он почувствовал легкое пожатие, после которого Беатрис разжала пальцы и опустила руку.
- Мистер Арсенин, как Вы снова оказались в Англии?
- Не поверите, совершенно случайно.
- Что ж, я рада Вас видеть…
Арсенин почувствовал холодную нотку в ее голосе и поторопился объясниться:
- Миссис Беатрис, судьба меня не балует, но вчера мне представился удивительный случай, который я постарался не упустить, чтобы увидеть Вас.
- И как долго Вы намерены пробыть в Лондоне?
- В первую очередь, все зависит от Вас.
- Вот как!?
В разговор вмешалась Гретта Уоррен.
- Мистер Флавиан, а Вы в Лондоне по долгу службы? – спросила она, будто и не общалась с ним до появления племянницы.
Флавиан почувствовал, что разговор с Беатрис у него не совсем ладился и сейчас тетушка пытается дать ему еще один шанс объясниться, как и зачем он вновь прилетел в Лондон. Каждая фраза, каждое слово, произнесенные им теперь, могут стать прологом к счастью или разлучить с любимой женщиной навсегда. Вместе с тем, как будто не заметив вопроса, Арсенин вновь обратился к Беатрис:
- Не буду оправдываться и рассказывать о своих приключениях, скажу лишь: мне очень жаль, что наша встреча не могла состояться раньше, как я обещал. Сейчас я в Лондоне по одной причине: у меня нет никого, более дорогого на свете человека, чем Вы, Беатрис. Я виноват перед Вами, что все эти годы не дал Вам знать о себе. Не буду скрывать, у меня иногда возникали подозрения, что мои проблемы отчасти связаны с нашими отношениями и связями мистера Уоррена с людьми из органов военной разведки соединенного королевства. Но, как я понимаю, это были обстоятельства, через которые мне нужно было пройти, чтобы понять всю глубину моих чувств к Вам. Я приехал к Вам, приехал навсегда. Когда-то Вы мне сказали, что будете ждать меня. Да, время течет, всё меняется. Сегодня Вы вправе отвергнуть меня, и я уйду отсюда без обиды. Решайте, моя судьба в Ваших руках.
Поняв, что свидетели при таком разговоре могут стать помехой, Гретта взяла под руку мужа, и они вдвоем покинули гостиную. Повинуясь какому-то инстинкту, Беатрис отпрянула от Флавиана. Ее взгляд стал более отстраненным, она сделала несколько шагов назад. Наметившаяся близость оказалась призрачной, долгие годы разлуки по-прежнему лежали между ними глубокой пропастью.
Погруженная в свои мысли женщина отошла дальше, вглубь гостиной. Флавиан смотрел ей вслед, понимая, что главные слова еще впереди. И эти слова она ждет от него. Какие слова? Лепетать в оправдание: прости, меня арестовали как английского шпиона, я отсидел десять лет в заключении и потерял надежду на выезд за границу? Потом получал образование, трудился на благо страны, наконец, воевал против фашизма для того, чтобы как-то жить дальше? По мнению Флавиана, уже и так было сказано достаточно, чтобы понять серьезность его намерений.
А может быть, просто надо подойти ближе, обнять ее, повернуть к себе? А дальше? Но ведь они только что почти были на заветном расстоянии. Он не удержал ее, и она отошла.
Тишина становилась давящей, время уплотнялось: с каждой новой секундой молчания, казалось, уходит надежда на понимание. Нужно что-то сказать. Но что? Он искал слова, но не находил.
- Прости, мне не стоило приезжать, - выдавил из груди Флавиан. С тоской кинув прощальный взгляд в сторону Беатрис, он решительно зашагал в сторону выхода. Женщина ничего не ответила, не обернулась и не позвала.
«Пусть другой хандрит в тумане
на Туманном Альбионе …»
С камнем на душе Флавиан решил возвращаться на аэродром, откуда завтра можно было вылететь обратно в Германию. Тоска, безраздельно завладевшая им, была связана с тем, что в России его не ожидало ничего хорошего, да и в Англии теперь оставаться не было никакого смысла. Он не чувствовал свое самолюбие ущемленным. Его не унизили. Более того, сбылась многолетняя мечта – снова увидеть ее, прикоснуться к ней. Но груз безысходности все больнее сжимал сердце. Куда идти, Флавиану было безразлично. Он сам не понял, как оказался в центре города. Вечерело.
Если бы он мог отдавать отчет в своих действиях, то наверняка заметил бы, что его маршрут пролегал по знакомым улицам, мимо магазинов, кинотеатров, кафе, ателье, где он бывал прежде. Но сейчас он этого видеть не мог или не хотел. Неизвестно, куда бы привели его в тот вечер ноги, если бы навстречу не попалась развеселая компания британских офицеров. Они буквально натолкнулись на перекрестке на отрешенного от мира советского капитана.
- Русский? – задал вопрос один из них своему попутчику.
- Похоже, - ответил тот.
- Товарищ, Россия, – до сознания Флавиана дошли слова, произнесенные на ломаном русском языке.
- Ес, мистер, совьет юнион, - машинально в тон заданному вопросу ответил Флавиан.
Неосознанно следуя этикету боевого братства, Флавиан поневоле оказался в ресторане за столом с англичанами. Пока подавали закуски, пили эль. Потом была можжевеловая водка, джин. Достаточно было первого бокала пива, чтобы не евший с утра Флавиан быстро захмелел. Звучали тосты за победу, за мир, за союзничество, за Сталина и Черчилля, за русских, за англичан, за американцев. Советского капитана англичане называли по имени. Имена английских офицеров Флавиан даже не старался запомнить, хотя, возможно, сидя за столом, он их должен был знать…
Он проснулся в номере борделя. Страшно трещала голова. Но еще больше ныло раненное плечо – сказывалось нарушение режима лечения. Рядом с ним на постели спала дородная девица абсолютно голая, если не считать арсеньевской портупеи, в которую она была затянута, видимо, еще с вечера. Одежда и нижнее белье были разбросаны повсюду. В соседней комнате в объятиях двух жриц любви посапывал брюнет лет двадцати пяти, видимо, из тех, с кем вчера свела судьба Флавиана за столом в ресторане. Арсенин взглянул на часы – было десять минут одиннадцатого. Вспомнив, что с ним произошло вчера, он усмехнулся про себя: докатился… Надо было решать, как жить дальше, но голова отказывалась работать. Он подошел к столу и хлебнул из початой бутылки пару глотков виски. Гадость, но стало приятно и веселей на душе. Закусив виноградиной, Арсенин стал одеваться. От гимнастерки шел тот же запах приторных духов, что и от соседки по постели. Пришлось потрудиться, чтобы снять с одежды длинные волосины, наверняка принадлежавшие этой спящей красавице. Затем он принялся оттирать с рукава и правого погона красную губную помаду. Манжеты были слегка закатаны. Судя по всему, девица вчера щеголяла в советском армейском мундире по борделю. Остатки сознания восстановили в памяти фрагменты ночной оргии с эротическим танцем на столе какой-то из девиц и рукоплесканием мужской части компании. Ну и черт с ним. В другой раз было бы стыдно, а теперь какая разница.
А за окном на улице английской столицы кипела жизнь. Позванивая на ходу, пронесся мимо трамвай. Мальчишка, торговавший газетами, получил монету от почтенного лондонца и побежал со своей охапкой бумажных новостей дальше по тротуару. На противоположной стороне возле брокерской конторы остановился красный двухместный спортивный «ягуар», от которого легкой походкой отделился одетый с иголочки парень лет двадцати. Вся эта картина никак не напоминала о той войне, которая только что закончилась в Европе. Англичане опять, как и в первую мировую, отделались легким испугом. И тут Флавиану стало тошно смотреть на все, что окружало его в эту минуту – на пошлый интерьер борделя, на голую девку в постели, на китель английского лейтенанта, на мирную жизнь британской столицы, на чистую улицу, на красивый автомобиль, на этого денди, не нюхавшего пороху – на все.
«Домой, - решил Флавиан, - еду домой. Будь что будет, но в этой стране мне делать нечего. Пусть хоть снова в лагеря, а лучше сразу – к стенке. Сам и попрошу. Зачем мне, русскому человеку, все это созерцать? Ради чего?»
Залпом, как спирт или водку, Арсенин проглотил полстакана виски. Постояв с полминуты неподвижно, он подошел к кровати и снял с воплощения порока свои ремни, затянулся по форме, уложил больную руку в бандаж, накинул поверх летную куртку и покинул свое неожиданное пристанище.
Он шагал не спеша по знакомым и незнакомым улицам, не желая ни с кем общаться и спрашивать у кого бы то ни было дорогу к аэродрому. Ему достаточно было вчерашней поездки, хоть и в обратном направлении, чтобы иметь представление о том, в какую сторону и сколь долго ему предстоит идти пешком. Сквозь мрачную пелену дождевых облаков он видел точку, из которой иногда пробивались к земле едва заметные лучи солнца. Ориентироваться помогали католические и лютеранские храмы, исправно распахивавшие свои двери для прихожан на запад. Часа за полтора, а может два Флавиан добрался до аэродрома.
- А мы Вас, капитан, уже и не ждали, - встретил его дежурный офицер. - Вчера вечером здесь была одна леди, которая интересовалась Вами, сказала, что Вы с ней разминулись где-то в дороге.
- Спасибо за информацию, мы встретились с ней. Господа, прошу ближайшим рейсом отправить меня в британский сектор Германии. Мне пора к своим.
Дежурный с интересом разглядывал помятого в прямом и переносном смысле советского офицера, после чего с улыбкой ответил:
- С этим проблем не будет. Через пару часов оттуда прилетает борт. Завтра утром он уходит обратно и заберет Вас. Если Вы не хотите попрощаться со своими друзьями в Лондоне, то можете пройти в домик для транзитных экипажей. Если нужна перевязка, загляните на санитарный пункт. У нас скоро обед, приглашаю Вас в офицерскую столовую.
- Спасибо, не откажусь, - в буквальном смысле слова сглотнул слюну Арсенин.
В половине третьего пополудни в небольшой проходной комнате, напоминавшей холл, на диване возле столика с газетами и шахматной доской Арсенин, не снимая формы, погрузился в сон. В продолжение ночных похождений снился непристойный сумбур, вспоминать который после пробуждения было неприятно.
Он проснулся на закате и не сразу заметил в сумерках, что в комнате он был не один. По другую сторону журнального столика в кресле сидела Беатрис. Она была неподвижна, но взгляд ее был ясен. В нем не было слез, не было радости. В то же время он не был чужим и безразличным. Женщина терпеливо ждала пробуждения человека, которого безнадежно потеряла много лет назад.
- Ты здесь? Зачем? – спросил Флавиан, принимая вертикальное положение.
- А ты не знаешь?
- Я думал, что нить между нами окончательно оборвалась, и связать ее вчера нам не удалось.
- Прости меня, Флавиан, но я не верила в то, что ты говорил вчера. Нет, конечно, я слышала тебя и прекрасно понимала. Но после стольких лет ожидания ты появился, как ни в чем не бывало, как будто мы расстались только вчера. Я ждала тебя во время вашей революции, потом – после той встречи в отеле, долго ждала. И все последние годы я не теряла надежду вновь увидеть тебя или хотя бы получить весточку, что ты жив. До этого ты всегда старался как-то дать знать о себе. А тут пропал на двадцать с лишним лет. Новая война мне совсем не оставила никаких надежд на встречу с тобой, а тут вдруг появляешься ты и говоришь, что приехал ко мне и навсегда. А где ты был все эти годы, почему ты мне ничего не рассказал. Почему я должна была все это услышать не от тебя, а из третьих уст?
- Беатрис, прости меня, теперь мы вместе навсегда! - он обнял ее здоровой рукой за талию и повлек к себе. Женщина, оказавшись в крепких объятиях Флавиана, прислонилась лицом к его плечу и разрыдалась. Он молча гладил ее, вдыхая почти забытый аромат любимых волос. Он целовал ее щеки и глаза, из которых струились слезы, ощущая соль на своих губах. Он уже отчетливо понимал, что это слезы счастья. Флавиан и сам был на грани эмоционального срыва – внутри все трепетало и клокотало. Против его воли к горлу подкатил ком, дыхание прервали спонтанные спазмы, а из глаз сорвались первые капли. И это тоже было от счастья. Теперь уже она, обняв его за шею, покрывала поцелуями его лицо.
Удовольствие без раскаяния
Счастье для мужчины – это состояние души, когда на смену недолгому равновесию приходит возбуждение от предвкушения чего-то нового, и в овладении этим новым рождается удовлетворение. Затем опять возникает пауза и, чтобы счастье продлилось, нужно брать новую вершину.
Флавиан Арсенин взял свою недосягаемую долгие годы вершину. В его жизни воцарились мир и покой. О большем не стоило и мечтать. Он жил в законном браке с Беатрис Уоррен. Обладая знаниями английского языка, имея достаточные представления об английской культуре и образе жизни британцев и будучи кавалером Военного Креста Великобритании, что было немаловажно, Флавиан быстро вписался в новый мир. Он устроился на работу в аэропорт помощником начальника отряда аэродромно-технического обслуживания. Со временем опыт научной работы привел его на кафедру в авиационный колледж, где его пытливому уму нашлось достойное применение.
Дома, в небольшом коттедже на окраине Лондона, его всегда ждал уют и теплая семейная обстановка, а главное – любимая женщина. Нашлось время подробно рассказать ей о своей жизни, о том перелете, после которого обещал вернуться в Англию, о лишениях и приключениях, выпавших на его долю в сталинском лагере, об отношении окружающих к нему, как к бывшему заключенному – английскому шпиону, о войне с фашизмом, страшнее которого на земле быть ничего не может.
Гимнастерка капитана советских военно-воздушных сил с боевыми наградами заняла почетное место в семейном гардеробе. Флавиан не собирался ее носить, да и со временем он заметил, что стал набирать в весе, так что вряд ли бы смог чувствовать в ней себя комфортно.
В свободные от работы дни молодожены не отходили друг от друга. Они с удовольствием общались, гуляли по городу, ухаживали за небольшим садиком. С детским упоением играли во дворе со своей любимой собакой – ирландским сеттером. Флавиан сам с удовольствием следил за домом, старался со всеми мужскими делами справляться без помощников. В скором времени в семье появился автомобиль – трофейный «Мерседес» довоенной модели. Флавиан и Беатрис исколесили на нем весь юг Британии. Благодаря подарку – фотоаппарату, который он получил от нее в день своего рожденья – пришло увлечение фотографией. В объектив попадали сельские пейзажи и городские виды, автомобили, трамваи, самолеты, цветы, деревья, кошки, собаки, птицы, бабочки – в общем, все, что окружало его и ее в те незабываемые дни. И, конечно же, на большинстве снимков была великолепная Она и ее замечательная улыбка.
О своей прошлой жизни он вспоминать не любил, однако все новости о России всегда слушал внимательно и серьезно. На удивление, комментировать события на родине он себе не позволял, во всяком случае, в присутствии посторонних. Встреч со своими бывшими наставниками и сокурсниками по летной учебе он не искал. Не хотел ворошить прошлое. Да и к чему? Прошло столько лет. О чем говорить? Вздыхать о тех временах, когда были молоды – пошло и не по-мужски. Хвалиться своим успехом, своей удачей – самой главной в жизни – он не мог себе позволить. Слишком долго он шел к ней и теперь знал, что это очень личное, никого не касающееся. Жаловаться ему было не на что и не на кого. Разве что на себя самого, а это было тоже не в его правилах. Говорить с этими людьми о работе, которая была для него теперь лишь средством к существованию, не имело смыла. Он прекрасно понимал, что любые беседы о политике с англичанами все равно обратятся к теме России, обсуждать ее с иноплеменниками ему было неприятно.
В Лондоне можно было встретить и достаточно много русских из числа эмигрантов, так называемой первой волны. Флавиан слышал, что большинство из них до сих пор ненавидят коммунистов, а кое-кто продолжает воздыхать по монархам Романовым, желая возврата к вековым российским истокам. Арсенин в партии большевиков никогда не состоял, тем не менее, как человек образованный, понимал историческую обусловленность той стихии, на волнах которой пришли к власти коммунисты. Россия была и продолжала оставаться для него родиной, в которой у него, к сожалению, осталось всего несколько человек пусть и не совсем близкой, но все же родни. А еще его там ждала перспектива вновь пойти по этапу. Но это никак не роднило его с теми, кто до конца гражданской войны воевал за белых, был вместе с англичанами, стремившимися оторвать от России кусок пожирнее. Поэтому тема отношения к родине была для Арсенина, так же как и семейная жизнь, слишком личной.
Как Флавиану ни хотелось жить в уединении, не касаясь прошлого, но во второй год своего пребывания в Лондоне он неожиданно встретился со своим бывшим коллегой по учебе в Англии, командиром учебной группы. Его звали Вальтер. Он был выходцем из старого прусского рода. Его предки когда-то переехали в Россию и, кто чем мог, способствовали ее развитию: кто-то преуспел как инженер, кто-то был хорошим врачом. Сам Вальтер, как и его отец, и сестра стал преподавателем высшей математики. Только отца уже давно не было в живых, а сестра жила в Москве. Связь с ней была потеряна еще в начале тридцатых годов.
После возвращения из-за границы он сдал экзамен на звание военного летчика, но в российской гражданской войне Вальтер участвовать не стал из принципа, считая, что не имеет права вмешиваться в дела русского народа. Он тут же снял мундир и выехал в Эстонскую республику – бывшую Эстляндскую губернию, где прошло его детство. Но Эстония тоже была втянута в вооруженное выяснение отношений с Россией, и Вальтер эмигрировал в Германию. В Мюнхене он окончил высшую техническую школу, работал на заводе, преподавал в гимназии. С приходом к власти Гитлера решил покинуть страну. Его выбор пал на Британию. Здесь он с удовольствием вновь взялся за педагогическую деятельность, много времени уделял науке, получил должность профессора. Вальтер был женат, имел двух взрослых дочерей.
Судьба свела двух бывших летчиков именно по авиационной части, но уже как ученых – на одной из научных конференций. В толпе участников симпозиума, заполнявших зал пленарного заседания, их взгляды внезапно пересеклись. Возможно, если бы этого не случилось, то один не стал окликать другого.
Как оказалось, им было о чем поговорить, не вдаваясь в прошлое. Более того, Флавиан и Вальтер внутренне были во многом похожи друг на друга. Это понимание пришло к ним с первых минут разговора. Они внимательно слушали доклады, а потом оживленно их обсуждали. Арсенин поделился с Вальтером своими идеями создания в авиационном колледже учебно-аэродромной базы, которая впоследствии могла бы стать образцово-показательной системой аэродромного обслуживания и выполнения регламентных работ на авиационной технике. Вальтер наряду с преподаванием математики был занят расчетами и проектированием перспективных авиационных двигателей и их агрегатов. Внимательно, с уважением коллеги слушали друг друга и, насколько им позволяла компетентность, высказывали от случая к случаю то одобрения, то сомнения.
Следующий раз Флавиан с Вальтером встретились на испытаниях нового авиационного двигателя в лабораторных условиях, куда Арсенин попал благодаря приглашению своего товарища. Работу реактивного двигателя он видел впервые. Его поразили пронзительно свистящий звук бешено вращавшейся турбины и проникавшая во все внутренние органы вибрация. Когда же из сопла вырвался сноп огня, Флавиан был окончательно потрясен. Необычное зрелище заворожило его настолько, что даже после остановки двигателя он еще какое-то время продолжал смотреть на конструкцию, казавшуюся ему фантастической.
Как-то раз и Вальтер побывал на аэродроме у Флавиана. Их общение постепенно переходило от взаимного уважения к дружеским отношениям. Первым пригласил к себе на уикенд Арсенина и Беатрис Вальтер. В очередной раз бывшие однокурсники прекрасно провели время, беседуя на интересовавшие их темы. Жены демонстрировали взаимную симпатию и проявляли в общении максимум активности. Позже подъехала одна из дочерей Вальтера с мужем. Молодежь привнесла в атмосферу вечера настроение романтизма, отдых завершился танцами.
Дни новой жизни Флавиана складывались в яркое мозаичное полотно бытия, насыщенное разнообразными оттенками палитры. Никогда прежде он не связывал с грядущим столько надежд и желаний, как теперь. Ему казалось, что он снова стал тем мальчишкой, который грезил небом и мечтал парить по воздуху. Ощущение от действительности было похоже на полет, в который его несли невидимые крылья, выросшие у него за плечами.
Фабиас
- Николас, скажите, а как сложились отношения между Флавианом Арсениным и семьей Беатрис? – поинтересовалась Мария у собеседника чисто из женского любопытства, когда тот сделал паузу в своем рассказе.
- Мне об этом конкретно ничего неизвестно, но из того, что я вам сообщил, мне кажется, с Майклом Уорреном у него было мало общего, думаю, что и с тетушкой Греттой тоже. Хотя она благоволила их взаимным симпатиям с Беатрис с самого начала. Что касается общения мистера Арсенина с моим дедом… Не могу сказать точно, но, возможно, их близкое знакомство могло состояться в первое Рождество, которое Флавиан застал в Англии. Беатрис предложила отмечать его с родственниками у себя дома. Кроме дяди Майкла и Гретты к праздничному столу был приглашен и мой дед. Он тогда только вернулся с войны, еще не был демобилизован. Я это знаю точно, потому что где-то в семейном архиве есть плохонькая по качеству любительская фотография. На ней все, кроме Флавиана. А на обороте – надпись с датой, сделанная его рукой. Дедушка на фотографии одет в военную форму. Он был сержантом, служил в войсках связи.
- А как звали Вашего деда?
- Почему «звали»? Он жив, хотя и не совсем здоров. Вот бабушка, к сожалению, уже ушла из жизни. А деду без малого девяносто, он часто болеет, но разум его светел. Мы сейчас не так часто с ним общаемся, но были времена, когда он был ближе мне, чем теперь. Его зовут Фабиас.
- Так он, наверно, хорошо помнит нашего Флавиана?
- Все, что я вам рассказал, мне известно с его слов через отца. Отец тоже лично общался с ним. Я об этом еще расскажу.
- Николас, простите за бестактность, после стольких лет разлуки у Флавиана с Беатрис не возникло желание стать родителями?
- Что Вы! Такой поздний брак! Ей было уже лет сорок пять, ему и того больше. К этому времени Беатрис себя уже не так хорошо чувствовала. Периодически ее мучили головные боли, были и другие проблемы со здоровьем. Но вскоре случилось совсем непоправимое. Среди белого дня в центре Лондона от полицейских пытался убежать какой-то маргинальный тип. Беатрис случайно оказалась на его пути. Он снес ее с ног и побежал дальше, как ни в чем не бывало. Она упала и ударилась головой о ступеньку при входе в какую-то лавку. Головокружение и легкое недомогание к утру прошло, и Беатрис почти совсем забыла о случившемся, осталась лишь шишка на затылке. Но через несколько дней внезапно ей стало плохо. В клинике, куда ее отвез Флавиан, ей уже помочь не смогли.
- Бедная женщина! – потрясенная трагическим финалом искренне произнесла Маша.
- Этого подонка потом все-таки поймали. Суд вынес приговор, приняв во внимание смерть миссис Уоррен. Тяжелее других перенесла эту нелепую смерть Гретта. С ней периодически стали происходить нервные срывы. В конце концов, ее пришлось определить в психиатрическую лечебницу. Недолго наслаждавшийся семейным счастьем, Флавиан стал мрачным и нелюдимым. Из всех, с кем он продолжал общаться, был сын Беатрис. Эта смерть сблизила их – Фабиас переехал в материнский дом. Он уже тогда встречался с моей будущей бабушкой, но свадьбу они сыграли через год после смерти Беатрис. Места в доме было достаточно, поэтому они жили в нем втроем. Затем родилась моя тетушка, а потом – и мой отец.
Флавиан посвятил остаток жизни воспитанию этих детей. Он часами гулял с ними во дворе или по городу, придумывал для них различные забавы. Однажды в осеннем саду он развесил на голые деревья яблоки летнего урожая, чем привел детей в неописуемый восторг. Он рассказывал им о звездах, о том, почему день сменяет ночь и многом другом. Он часто читал им книги – и детские, и взрослые. Флавиан научил их русскому языку, благодаря чему и я с вами сейчас легко общаюсь. В книжных лавках он умудрялся покупать сказки Пушкина, прозу русских классиков. Он стал для внуков Беатрис настоящим дедом. Фабиас в лице Флавиана обрел старшего товарища, члена своей семьи, почти отца.
- Николас, скажите, а Фабиас не мог быть родным сыном Флавиана? – Маша задала вопрос, который давно вертелся у нее на языке, но она не решалась его произнести, опасаясь испортить отношения с Николасом, и все ждала более удобного случая. И сейчас ей показалось, наступил самый подходящий момент для этого.
Машин собеседник не обиделся и не смутился, однако скрыть недоумение ему не удалось:
- Мария, это как-то странно звучит, ведь между знакомством Беатрис с Флавианом и рождением моего деда прошло более пяти лет.
- А Вам что-нибудь известно о второй командировке Флавиана Арсенина в Англию в начале двадцатых годов?
- Нет, абсолютно ничего, - удивленно ответил Николас, - откуда у Вас эти сведения?
И тут Марии пришлось рассказать о мемуарах Флавиана, неожиданно найденных в старой фамильной квартире Арсениных, о той памятной ночи, которую провели в лондонском отеле Флавиан и Беатрис. Николас внимательно слушал рассказ Маши о том, как его прабабка ездила в Россию в разгар гражданской войны, о том, как после удачного перелета из Лондона в Москву ее возлюбленный был арестован как английский шпион и заключен в лагерь. Для убедительности девушка попросила Романа принести и показать рукопись.
Ничего подобного Николас даже ожидать не мог. Растроганный молодой человек пообещал передать разговор отцу и поговорить вместе с ним с дедом Фабиасом. На этом Маша с Николасом попрощались, оба довольные состоявшимся разговором.
Утром Маша обнаружила в своей электронной почте письмо из Лондона с отсканированными фотографиями семейства Уорренов. На одной из них Маша долго разглядывала Майкла, Гретту и юную Беатрис – девушку лет шестнадцати. Она была действительно красива. На другом снимке, о котором упоминал Николас, было запечатлено все семейство Уорренов. Беатрис в свои сорок пять выглядела восхитительно. Было видно, как постарели Майкл с Греттой. В центре родни – высокий молодой сержант, симпатичный парень, унаследовавший от матери основные черты лица, впрочем, не все. Причудливо смотрелись его губы: верхняя – была похожа на материнскую, а нижняя – напоминала губу Флавиана. Волосы, хоть и был светлыми, как у матери, но своей копной походил на прическу Флавиана в молодости. Явно не материнскими были брови. Мария настолько увлеклась физиономическими исследованиями, что долго не приступала к работе. Наконец, она сказала себе: «Стоп, хватит выдавать желаемое за действительное. Вдруг Флавиан и Фабиас чужие по крови люди». Она действительно поймала себя на мысли, что реально хочет, чтобы между ними была родственная связь – отца и сына. Маша не могла себе самой внятно объяснить, почему ей так хочется. Девушка написала короткий ответ с благодарностью за присланные фотографии и закрыла почтовый ящик.
Через пару дней Маше пришла эсэмэска от Николаса: «Завтра вечером будьте на связи в скайпе».
Не стоит и говорить о том, с каким нетерпением Маша с Романом ждали очередной связи с далекой Британией. На этот раз Николас казался немного взволнованным. С первых секунд связи было понятно, что сегодня происходит что-то необычное. За его спиной был незнакомый интерьер. Он поздоровался с питерцами, продолжая двигаться по комнате, и извинился за возникший сумбур. После этого он объявил, что главным участником разговора станет дед Фабиас, в гости к которому внук был приглашен для установления видеоконтакта с родственниками Флавиана из России. Скороговоркой Николас успел предупредить Марию о том, что весь их прошлый разговор он передал в присутствии отца деду. После этого на экране появился Фабиас.
Старик был высок и сухощав. Вместо густой шевелюры на голове, которая у него была на послевоенном снимке, череп едва покрывал седой пух. Усаживаясь перед ноутбуком, он выспрашивал у внука, когда будет готова связь, будет ли ему видно питерских Арсениных, увидят ли они его. При этом он не обращал никакого внимания на экран, с которого совсем незаметно за ним уже минуту или две следил глазок встроенной видеокамеры.
Николас подсел к деду и еще раз поздоровался с Машей и Романом, затем официально представил Фабиаса Уоррена и предупредил, что он будет говорить по-английски. Молодые люди из России поздоровались со стариком на его родном языке, что способствовало установлению контакта с ним. Фабиас тут же оживился, увидев, что картинка на ноутбуке разговаривает именно с ним.
- Здравствуйте, дорогие мои! Я и не думал, что на старости лет мне выпадет счастье пообщаться с российскими родственниками Флавиана. Это был удивительный человек! Я знал его около двадцати лет. Мне искренне жаль о том, что мама встретилась с ним так поздно. Все эти годы я хранил в тайне все, что произошло в первую послевоенную рождественскую ночь, когда состоялось мое знакомство с мистером Арсениным. Надеюсь, что мои близкие родственники меня поймут и простят. Постараюсь вам коротко передать то же, что я рассказал им позавчера.
Семья
Когда Майкл и Гретта уехали домой, Беатрис попросила сына и Флавиана задержаться для серьезного разговора.
- Фабиас, когда-то в детстве ты часто спрашивал меня о своем отце. Я не знала, что тебе отвечать, - начала Беатрис, ее голос слегка дрожал от волнения. - Однажды, когда ты стал чуть взрослей, я сказала тебе, что папы и мамы иногда не живут вместе, так случилось с твоим отцом, который оставил нас. Не знаю, кого я тогда имела в виду – своего мужа или этого человека, но тебя мой ответ удовлетворил на долгие годы. Теперь же я хочу познакомить тебя с твоим родным отцом, он перед тобой.
Мужчины стояли друг напротив друга и молчали. Арсенин, похоже, был готов к такому повороту событий, однако от волнения не знал, как ему лучше себя повести. Нервное состояние Фабиаса в эту минуту можно было сравнить с реакцией взводимого курка – от безобидного покоя до готовности в следующую секунду мгновенно выпустить затаившуюся в нем энергию. На его щеках пурпуром играл румянец, губы были поджаты, глаза сощурены.
- И это, мама, ты говоришь мне только теперь?! – с явной обидой громко воскликнул он.
- Я могла бы тебе этого вообще не говорить. Но я живу и намерена жить дальше с этим человеком. Или, по-твоему, я не заслужила счастья? Я слишком долго ждала возвращения своего Флавиана и даже потеряла всякую надежду. Поэтому и говорить о его существовании тебе я не хотела. Зачем говорить о том, кого нет в твоей жизни?!
- Ты можешь жить с кем хочешь, но причем тут я? У меня никогда не было отца, и он мне уже не понадобится!
- Ты говоришь обидные вещи! – попыталась оборвать сына мать.
- Беатрис, не стоит, Фабиас конечно прав, ему уже не нужен отец.
- Я думала, - обратилась Беатрис к Флавиану, - что ему самому было бы интересно познакомиться с тобой хотя бы из любопытства, если не как с отцом, так хоть с человеком, которого я любила всю жизнь, не смотря ни на что, и продолжаю любить сегодня.
- Фабиас, ты можешь думать обо мне все что угодно, - Флавиан повернулся в сторону сына и жестким железным голосом продолжил, - но если только ты захочешь узнать историю моей жизни, я расскажу тебе о своих мытарствах, и тогда, быть может, ты сможешь понять меня, а может быть и простить со временем. Твоя мать перед тобой ни в чем не виновата, и она не заслуживает упреков с твоей стороны.
- Хорошо, - смирился Фабиас, - чем вы меня еще сегодня удивить хотите?
Флавиан взял инициативу в свои руки:
- Довольно на сегодня сюрпризов. Беатрис, Фабиас, я предлагаю выпить еще по бокалу шампанского за нас, за то, что мы, наконец, оказались вместе. Пусть пока что мы не такие близкие друг другу люди, но я уверен, что у нашей семьи большое будущее. После того, что мне пришлось испытать, я не вижу для себя большего счастья, чем посвятить всю оставшуюся жизнь родным людям, вам, дорогие мои.
С этими словами Флавиан наполнил бокалы и подал их жене и сыну.
- За нашу встречу! Я по тебе очень соскучилась, сынок, - со слезами умиления произнесла Беатрис.
- За встречу! – поддержал Флавиан.
Фабиас повел себя уже более сдержано и снисходительно, он не отказался от предложения родителей, хотя и выпил свой бокал молча, стараясь не пересекаться с ними взглядами. Мать подошла к сыну и нежно запустила руку в его густые волосы. Они стояли рядом – два самых близких на свете человека, а Флавиан смотрел на них не то с грустью, не то с радостью.
Первой из оцепенения вышла женщина:
- А знаешь, сын, почему у тебя такое странное имя? - и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, продолжала говорить. – Оно составлено из двух имен – «Флавиан» и «Беатрис». Я долго ломала голову, как тебя назвать. Первое, что пришло мне на ум, назвать тебя в честь отца Флавианом. Но это было бы слишком жестоко по отношению к моему первому мужу. Тогда я решила поискать что-то созвучное с этим именем. Перебрала много разных вариантов и остановилась на Фабиане. Вдруг мне на глаза попалось латинское имя «Fabius». Я решила заменить лишь одну букву, и получилось «Фабиас».
Услышав эту историю, сын обнял мать, не произнося по-прежнему ни слова. А Флавиан налил себе в бокал еще шампанского и наслаждался полноценной семейной жизнью.
Сразу после празднования Рождества Фабиас вернулся в свою часть и еще несколько месяцев продолжал числиться на военной службе. После демобилизации он не вернулся домой, а поступил в Оксфордский университет. Тем не менее, раз или два раза в год бывал в гостях у Беатрис с Флавианом. Отношения с отцом постепенно выровнялись. Флавиан был всегда тактичен, предупредителен, но не назойлив в общении с сыном.
Перед последним курсом Фабиас приехал домой не один, а с невестой. Она была уроженкой с юга Британии и тоже училась в Оксфорде. В первые минуты знакомства в ней было немного излишней застенчивости, но со временем это прошло, и к концу ее непродолжительного пребывания в Лондоне между избранницей сына и его родителями установились добрые отношения. Тогда еще молодым и в голову не могло прийти, что они в последний раз видят Беатрис живой.
Ее похоронили на известном Хайгейтском кладбище, на котором покоятся останки Карла Маркса, Джона Голсуорси и многих других знаменитостей. Фабиас находился в потрясении от случившегося. Это была первая трагическая потеря близкого и родного человека в его жизни. Флавиан, несмотря на внешнее спокойствие, невероятно переживал смерть жены, но держался достойно. Ему было не привыкать к гибели дорогих людей. О том, как он прожил в одиночестве несколько месяцев, не было известно никому. Когда же Фабиас с невестой после окончания университета приехали домой, то застали его изменившимся до неузнаваемости. Это был человек, искалеченный перипетиями судьбы, старик, выглядевший старше своего возраста лет на пятнадцать.
Фабиас и до этого помышлял вернуться в Лондон, это желание усилилось чувством долга перед памятью матери. Ему было безумно жаль Флавиана, и тогда он единственный раз назвал его отцом:
- Отец, ты не будешь против, если мы после свадьбы поселимся у тебя?
Впервые за время после гибели Беатрис на лице Флавиана едва заметно просияла тень улыбки. Он был рад решению сына вернуться в родной дом. Возможно, это событие, затем свадьба и рождение внуков вернули Флавиана к жизни.
Когда внучка с внуком подросли и перестали нуждаться в заботах деда, Флавиан вновь затосковал. Он замкнулся в себе. К этому времени он уже нигде не работал. Его обычный день традиционно проходил в саде возле дома, где когда-то они с Беатрис проводили время вдвоем или играли со своей любимой собакой. Он ухаживал за деревьями, кустами, выращивал цветы. В последние годы у него появилось странное пристрастие сажать овощи – картофель, морковь, свеклу и помидоры. Возможно, это шло у него откуда-то из детства. Скорее всего, так было заведено в семье у его родителей.
К сожалению, Фабиас не сразу заметил перемену в настроении отца и по-прежнему отдавал все силы своему бизнесу, пытаясь добиться успеха в карьере. Флавиан, видимо, понимал и принимал стремления сына, у которого была своя семья, выросли уже почти взрослые дети, были свои увлечения. Поэтому навязывать свое общество Фабиасу он не хотел.
Вечера Флавиан обычно проводил у телевизора, слушая последние новости. Он восхищался успехами человечества в освоении космоса и очень гордился тем, что первым полетел на орбиту советский гражданин. Его не оставляли равнодушным нападки Европы и Запада на СССР. Здесь, в Лондоне, было очевидно, что Россия втянулась в гонку вооружений не сама и не случайно. Если бы он мог знать истинное состояние дел в социальной сфере и в экономике своей страны, он бы, наверно, еще задолго предрек то, что впоследствии случилось с Советским Союзом.
Было похоже, что в последние годы жизни он все же очень тосковал по родине, ведь у него там осталось много знакомых, друзей, родственников. А может, он тосковал, просто подводя итоги жизненного пути. Кто знает, что было у него на душе: то ли жизнь сложилась не так, как хотелось бы, то ли смысла в ней изначально не было?
Он ушел из жизни как-то внезапно, немного не дожив до семидесяти лет. Его нашли лежавшим в саду на спине с открытыми глазами, в которых отражалось небо. Сердечный приступ, по-научному – инфаркт – такой диагноз был поставлен при вскрытии. Его похоронили в одной могиле с женой. На каменном кресте под именем Беатрис Уоррен выбили надпись «Флавиан Арсенин».
В памяти потомков рода Уорренов дед Флавиан остался отчимом Фабиаса. Не желая компрометировать свою мать, Фабиас никогда не рассказывал своим детям о том рождественском разговоре со своими родителями.
Внуки Флавиана, хоть и были в детстве без ума от него и называли его дедушкой, со временем приходили к мысли, что он им не родной. Флавиан никогда не подчеркивал свою прямую родственную связь с сыном. А то, что он был родом из далекой России, что переехал в Англию только после войны и что у него совсем другая фамилия – не Уоррен, как у всех родственников, было главным тому доказательством.
Далеко не всем молодым людям свойственно ворошить прошлое и докапываться до истины, особенно, когда рядом старшее поколение, которое надежно хранит семейное наследие – документальное и устное. Воспитанные в духе чопорности, дети не задавали Фабиасу лишних вопросов. А его внуков вопрос родственных связей Уорренов и Арсенина, которого они в жизни не видели, вообще никогда не интересовал до того момента, пока Николас не вошел в контакт с Петербургом. До этого он, если и видел на фото «заблудившегося» в Англии русского, то смутно представлял, какое место в их семье он занимал. Так и жили потомки советского летчика Флавиана Арсенина на своем Туманном острове, не зная своих русских корней.
Три желанья
Фабиас Уоррен окончил свой рассказ. Его голос слегка сел, глаза были влажными, губы подрагивали. По всему чувствовалось, что он очень устал. Во всем были виноваты эмоции, связанные с воспоминаниями, или просто излишнее общение пожилого человека, которого он давно ни с кем не имел. Возникла небольшая пауза, и наступила тишина, которую никто не решался нарушить. Маша была радостно взволнованной от того, что ей нежданно-негаданно удалось отыскать пусть далекую, но все же родню, да не где-нибудь, а в самом Лондоне. В то же время ей было грустно узнать о последних днях жизни Флавиана Арсенина.
О чем думал старик Фабиас по ту сторону экрана? Возможно, он сожалел о том, что был недостаточно внимателен к своим близким, не представив по-настоящему деда дочери и сыну, не рассказав им раньше о нелегкой судьбе человека, который через всю жизнь пронес любовь к его матери, и, несмотря ни на что, смог вернуться в Англию из далекой России. Вероятно, его мучило чувство вины перед отцом. Но, если перед детьми он еще мог покаяться, то перед Флавианом – теперь уже только там, на том свете, свидевшись с ним лично.
- Мария, я очень бы хотел прочитать воспоминания отца, о которых Вы рассказывали моему внуку, – прервал молчание Фабиас, обратившись к девушке из Петербурга.
- Разумеется, мистер Уоррен, мы сделаем для Вас электронную копию и сразу вышлем по интернету Николасу.
- Скажите, кто из родственников моего отца сегодня живет в России? – поинтересовался Фабиас Уоррен.
- Своей семьи у Флавиана Николаевича Арсенина в России, можно сказать, не было. Да и всех потомков семьи Арсениных можно пересчитать по пальцам одной руки. К сожалению, недавно умерла Ваша двоюродная сестра Мария, дочь Альвиана – брата Вашего отца. Детей у нее не было. Моя мама и я – прямые потомки одной из сестер Флавиана. Да, чуть не забыла, у Вас есть еще двоюродный племянник – мой дед. Он живет в Москве, мы – в Петербурге. У него был второй брак. Отношений с ним мама почти не поддерживает.
- Дорогие мои, я хотел бы увидеть лица всех Арсениных, если это возможно. Пришлите, пожалуйста, мне хотя бы несколько фотографий.
- Это не составит никакого труда, - пообещала Маша.
- Спасибо. Мария, я благодарен Вам и Вашему парню за то, что вы разыскали сначала Николаса, затем и меня. Я очень тронут тем, что вы сохранили память о моем отце. В последнее время я часто вспоминал и свою мать, и его. Сегодня мне пришлось заново пережить те годы, которые связали меня с Флавианом Арсениным. Я безумно сожалею, что он так поздно вошел в нашу семью. Но еще больше я страдаю от того, что так и не стал для него настоящим сыном. Он был сильным человеком, поэтому ему не нужна была опора. Тогда я понимал это, но не знал, что такое одиночество, особенно в преклонном возрасте. Хотя какой у него преклонный возраст! В сравнении с моим нынешним возрастом он был просто мальчишкой. Это я шучу. Тем не менее, я пережил его больше, чем на двадцать лет. Но сегодня мне не по себе от того, что я так мало уделял ему внимания.
- Я тоже о многом жалею в своей жизни. Например, о том, что абсолютно не интересовалась Марией Альвиановной до ее смерти. Я не помню, чтобы мы когда-нибудь с ней вообще о чем-то серьезном говорили. А ведь она еще недавно была жива и тоже могла рассказать много интересного и о своей жизни, и о Флавиане, и о всей семье Арсениных …
- Ты еще совсем юное создание, - ответил Фабиас, - у тебя есть время многое исправить. У меня, к сожалению, такой возможности нет.
- Спасибо на добром слове, - ответила Маша, - но хочу сказать, что я Вас прекрасно понимаю: если бы я не знала о Флавиане ничего, и он бы свалился мне на голову спустя двадцать лет как отец, то не представляю, как бы сложились наши отношения с ним.
- Не успокаивай меня, девочка моя, я знаю цену поступкам. С этим мне предстоит прожить остаток своих дней. Но прежде, чем я покину этот мир, у меня есть еще одно желание: я хочу обнять всех моих российских родственников.
- Мистер Уоррен, Вы можете рассчитывать на самый теплый прием с нашей стороны. Мы с Романом и мама будем Вам очень рады.
- Но уж нет, моя прекрасная Мария, был бы я помоложе… Я хочу, чтобы вы все приехали ко мне. Финансовая сторона вопроса пусть вас не смущает, я беру все расходы на себя. Скажите, можно старику рассчитывать на исполнение последнего желания?
- Ну почему же последнего! Не говорите так. Спасибо за приглашение, я обязательно передам его маме. Не знаю заранее, согласится ли она, но если говорить о нас с Романом, думаю, на новогодние праздники мы бы
смогли …
На узах крови
… Обогнав солнце на 20 минут, самолет Британских авиалиний перенес на своих крыльях Романа, Машу и ее маму из Пулково в Хитроу. Лондонский аэропорт уже устал от рождественских праздников. Мишура елочных украшений, казалось, покрылась легким слоем пыли, поблекла и потускнела. Неспешные и ленивые люди возвращались из дальних странствий для того, чтобы разбрестись по жилищам, а завтра в офисах начать новый трудовой этап в своей жизни. Даже многочисленные семьи с маленькими детьми в зале прилета не были такими заметными, как накануне Рождества. Воздух, наполненный шорохом людским движений, изредка нарушал электронный перезвон, и монотонный голос диктора не понятно для кого сообщал о прилете очередного авиалайнера.
Но если у англичан отдых уже заканчивался, то у русских он только начинался. Сердце Маши бешено стучало. Она неслась впереди всех пассажиров. За ней едва поспевал Роман, а мама безнадежно отставала. Девушка выискивала по сторонам знакомое лицо Николаса Уоррена, который обещал встретить их в Лондоне. Быстро обнаружив среди небольшой кучки встречавших его долговязую фигуру, Маша помахала ему рукой и тут же обернулась назад, собирая взглядом «под свое крыло» своих немногочисленных спутников.
- Good evening, Николас! – произнесла Маша и, повинуясь родственному инстинкту, прижалась щекой к щеке молодого человека, имитируя поцелуй. Парни обменялись рукопожатием, мама же поприветствовала Николаса более сдержано, на расстоянии, это впрочем, не означало, что она не была рада встрече.
- Прошу вас пройти за мной, - пригласил англичанин.
На выходе из здания аэропорта их ожидал черный «бентли» представительского класса с шофером за рулем. Николас помог родне из России управиться с багажом, затем услужливо открыл двери и усадил гостей, затем и сам сел на переднее кресло рядом с водителем. Столица Великобритании встречала россиян обычной для этого времени погодой: термометр показывал плюс четыре, снега не было и в помине, сумерки скрывали густую облачность, сквозь которую в дневное время почти не проступают солнечные лучи.
Дорога из аэропорта к особняку Фабиаса Уоррена заняла около пятидесяти минут. Пейзаж за окнами машины не отличался затейливостью – дорога от аэропорта была почти такой же, как из Пулково или из Внуково – потоки машин, развязки, заборы, светофоры, пробки. Затем потянулась кольцевая автомагистраль. В общем, ничего особенного, если не считать левостороннего движения. Но это было непривычно только вначале пути. По дороге говорили немного. Николас предупредил гостей, что их везут в дом к деду. Он хочет их видеть сразу по приезду. Несколько дней назад Фабиас Уоррен почувствовал себя плохо и теперь почти не встает с постели. Это известие омрачило настроение русских путешественников.
- Удобно ли нам досаждать больному человеку своим присутствием? – спросила мама Маши.
- Дом большой, кроме деда в нем живут мои родители, есть приходящая прислуга. Вам приготовлены две комнаты. Деду вы не помешаете, наоборот, даже будете в радость, - ответил Николас. – Можно было бы разместить вас и у моей тетушки. Там места тоже более чем достаточно, но Фабиас настоял, чтобы российские родственники его отца остановились у него.
Через сорок минут машина повернула с трассы М25 влево на А23. Эта дорога шла через тихий и спокойный спальный район в сторону центра Лондона. Здесь повсюду виднелись частные домики в два-три этажа. Даже непосвященному человеку было ясно, что население района – небедные представители среднего класса.
- Мы уже почти приехали, - нарушил затянувшуюся паузу Николас. – Рядом с дедом живут в основном пенсионеры, ранее занимавшие довольно высокие посты в крупных компаниях, а также некоторые бывшие государственные чиновники. Впрочем, есть тут не только частные владения, но и многоквартирные дома на небольшое количество хозяев.
Преодолев несколько кварталов по южному району столицы, машина остановилась у одного из типичных особнячков, построенных в начале прошлого столетия. Войдя в уютный холл, Маша сразу догадалась, что это был дом Беатрис, в котором поселился Флавиан после приезда в Англию. Навстречу гостям вышли родители Николаса – приятная пара лет за пятьдесят, хотя при соответствующем образе жизни им могло быть и под шестьдесят. От небольшой растерянности и усталости после перелета Маша не могла точно вспомнить, говорил ли Николас о возрасте своих родителей. После короткого знакомства гостей проводили в их комнаты, дали возможность привести себя в порядок и пригласили к ужину.
Когда гости из России спустились к столу, в гостиной уже собралось довольно много людей. Сын Фабиаса представил свою сестру – немного полноватую женщину лет шестидесяти с мужем. Они в свою очередь познакомили родственников из Петербурга со своей дочерью и внуком – мальчиком лет десяти, сыном лет двадцати пяти с молодой женой. Недавно эта пара сыграла свадьбу.
Несмотря на обилие людей в доме, кое-кого в этот вечер Уоррены все же не досчитались за семейным столом. Только завтра должна была вернуться из рождественского круиза по Европе сестра Николаса со своим бой-френдом.
Когда все формальности встречи родственников были завершены, сын Фабиаса сделал знак жене, после чего та ненадолго покинула гостиную и вернулась, толкая перед собой кресло на колесах, в котором сидел старик Уоррен. Выглядел он вполне соответственно своему возрасту, почти так же, как и в день видеосвязи, за исключением того, что он не передвигался самостоятельно.
Хозяин дома обвел ясным взглядом всех присутствующих, как будто пересчитывал всех родственников по головам, и задержал свой взор на новой, русской родне, которая уже направлялась ему навстречу. Следом поприветствовать патриарха семьи потянулись и все остальные.
Маму Марии Фабиас видел впервые и нашел ее «весьма очаровательной бальзаковской прелестницей». Он поздоровался с ней за руку, ненадолго задержав ее ладонь в своей, затем поднес ее к губам и поцеловал. Женщину из России это явно смутило, видимо ей давно никто не целовал рук.
Романа и Машу он взял за руки и привлек их к себе ближе, расположив пару по обе стороны от своего кресла. Он жестом повелел Маше нагнуться и поцеловал ее в щеку, а Романа по-отечески обнял.
Задав несколько дежурных вопросов о том, как прошла дорога, как Лондон, как устроились, Фабиас уделил внимание и остальным родственникам. Затем он пригласил всех к столу.
- Дорогие мои, - обратился Уоррен-старший ко всем присутствующим, - сегодня стены этого дома раздвинулись, и наша семья стала больше. Еще раз хочу объявить всем, что Флавиан Арсенин – мой родной отец. Наши уважаемые родственники из Петербурга являются потомками его родной сестры. Здесь в Лондоне они находятся по моему приглашению и могут гостить у нас столько, сколько им захочется.
Судя по отсутствию эмоций на лицах, информация, исходившая от старика, уже не являлась новостью ни для кого из близких. Скорее всего, Фабиас сейчас старался ради гостей.
- Судьба моего отца, - продолжал Фабиас, - была очень нелегкой. Когда-то в молодости я был не то что обижен на него, он был мне просто не нужен, я мог уже легко обойтись в жизни и без него. Но мне судьба все же приготовила подарок – встречу с этим удивительным человеком.
Уоррен сделал жест, как будто смахнул слезинку с глаза.
- Дети мои, - обратился он к дочери и сыну, - вы делали первые шаги и познавали мир, когда рядом с вами находился он. Если мне, в моей взрослой жизни, он и не стал отцом, то вам-то уж точно был настоящим и хорошим дедушкой. Я надеюсь, вы его хорошо помните.
Сын и дочь Фабиаса, сидевшие справа и слева от отца, молча закивали в знак согласия.
- Эти молодые люди – Мария и Роман – недавно нашли дневник моего отца, который он писал еще до второй мировой войны. В нем описана вся его жизнь, день за днем, год за годом. Спасибо Николасу и его отцу, что помогли мне, старику разобраться с русским языком и почерком отца. Скажу вам честно, я читал и плакал, настолько несправедлива и жестока была судьба к Флавиану Арсенину. Сегодня я хочу в вашем присутствии покаяться перед Господом в том, что был несправедлив и невнимателен к этому святому человеку. Пусть наша встреча за этим столом и воспоминания о моем отце будут искуплением моей вины перед ним. А теперь я предлагаю выпить за всех присутствующих, за наш род, пошедший от Флавиана Арсенина, и его родню из Петербурга!
Люди из России, впервые оказавшись в кругу вновь обретенных родственников, отметили, что старик говорит простые и понятные слова, без напыщенности и лишнего самобичевания. С интересом наблюдали они за реакцией потомков Фабиаса на его слова: все, от мала – до велика, слушали речь с уважением. При этом ни репликой, ни мимикой, ни жестом, ни взглядом никто не пытался выказать какое-то несогласие или недовольство. Все слушали старика Уоррена серьезно. Дочь, не стесняясь, вытирала платком слезы. Большие глаза невестки Фабиаса тоже, как говорится, были на мокром месте. Даже самый младший представитель рода – десятилетний правнук – сидел и внимательно слушал то, о чем говорил самый старший в семье дедушка.
После тоста, завершившего длинную речь мистера Уоррена, наступила тишина, которую нарушал лишь звон вилок и ножей о фарфор посуды.
- Позвольте мне, дорогие гости, поинтересоваться вашими планами на завтра, - снова заговорил Фабиас, обращаясь теперь только к русским родственникам. Думаю, вам будет интересно посмотреть Лондон. Возможно, вы захотите побывать на могиле моих родителей.
- Обязательно, - ответила за всех мама Маши. - Вы знаете, мы привезли с собой из Петербурга землю с могилы Марии Альвиановны. Традиция у нас такая, если кто-то похоронен вдалеке от родных мест или от родных людей.
- Мне очень жаль, дорогие мои, что не смогу с вами съездить на кладбище. Как только мне станет чуть легче, я сделаю это обязательно. Думаю, вы справитесь с этим и без меня. Вас будет сопровождать кто-то из наших родственников.
- Мистер Уоррен, - обратилась к Фабиасу Маша, - в вашем семейном архиве хранится талисман Флавиана – та самая тряпичная кукла, о которой писал Арсенин в своих воспоминаниях. А не сохранилось ли еще каких-то вещей или документов, принадлежавших Вашему отцу?
- Конечно, в нашей семье мы бережем все, что связано с историей нашего рода. В целости военный мундир отца, его боевые награды, удостоверение офицера советской армии, уже знакомые вам фотографии периода его учебы в Англии ...
- Очень хотелось бы подержать в руках эти реликвии, - нетерпеливо перебила почтенного старца Маша. Старик снисходительно улыбнулся:
- Ну, разумеется, дитя мое! Завтра, как у вас появится желание и время, мы обязательно пообщаемся, и я все покажу. Мне кажется, что у мне есть еще то, чем можно вас удивить. Но об этом завтра. А теперь, простите, мне пора отдыхать.
;
Наследство
Следующий день гости Лондона посвятили путешествию по городу и знакомству с его достопримечательностями. К вечеру, вернувшись в дом Фабиаса Уоррена, они узнали, что хозяин чувствует себя хуже и просит передать, что их встреча переносится на завтра. Следующий день питерцы провели в компании дочери Фабиаса и ее мужа. Встреча началась за ланчем в доме, некогда принадлежавшем Майклу и Гретте Уорренам. Маша с Романом были в восторге от того, что попали в хорошо известное по описанию Флавиана место. Они узнали старинную дверь со звонком, лестницу на второй этаж, гостиную с балконом, мебель, рояль, посуду. Почти весь интерьер состоял из старинных вещей, которых наверняка касалась рука юной Беатрис. Здесь, в этом старом семейном гнезде, с фотографий перед Машей с Романом во всей красе предстал ее неотразимый образ, пленивший Флавиана в юности…
Стоя у могилы Беатрис и Флавиана каждый вспоминал историю их любви, прочитанную на полуистлевших страницах: кто-то думал о судьбе, кто-то проклинал эпоху, а кто-то восхищался этими людьми. Когда уже собрались уходить, мама Маши вдруг спохватилась и достала из сумки пакет с землей из России. Она бросила несколько пригоршней сама, остальное отдала дочери с Романом, и они сделали то же самое.
Вечером, когда все вновь собрались в доме Фабиаса, неутешительное известие о состоянии его здоровья стало поводом для всеобщего уныния. Но ничего не попишешь. Обед – то бишь ужин – проходил в атмосфере молчания, если не считать нескольких тостов, суть которых сводилась к скорейшему выздоровлению мистера Уоррена.
Ближе к часу ночи все домочадцы, включая гостей, оказались на ногах. Фабиас, чувствуя свой смертный час, позвал к себе в комнату всех. Позвонили дочери, и, когда она появилась, отец начал свою прощальную речь.
- Дорогие мои, мне отрадно видеть всех вас у своей постели. Спасибо, что вы всегда были и остаетесь со мной. Возраст, в котором я пребываю, не оставляет мне серьезных шансов на выздоровление. Никому не дано знать заранее, когда он уйдет из жизни. Тем не менее, я чувствую, что мне осталось немного…
С этими словами слезы на глаза навернулись не только у представительниц слабого пола.
- Я никогда не скрывал ни от кого в семье своих намерений по разделу наследства между дочерью и сыном. Надеюсь, оно пойдет впрок не только им, но и их детям и внукам. В связи с изменившимися обстоятельствами, небольшую сумму я завещаю нашим русским родственникам. Прошу меня правильно понять. Это не такая уж большая сумма, чтобы она как-то серьезно сказалась на благополучии ваших семей. В то же время и Мария, и ее мать должны иметь первоначальный финансовый капитал для того, чтобы начать новую жизнь. Может быть, они захотят остаться в Лондоне, а может быть – начнут свой бизнес у себя в стране. У меня единственная просьба ко всем – живите дружно. Пусть никакие деньги никогда не стоят между вами. Я распорядился своим состоянием так, а не иначе. Примите это как должное, как будто каждый из вас нашел эти деньги на дороге. Когда придет ваш час, вы вправе распорядиться своим имуществом по своему усмотрению.
- Отец, - попытался успокоить Фабиаса сын, - ты не должен сейчас об этом беспокоиться.
- Папа, твоя воля для нас – закон, - откликнулась дочь.
Русские родственники, оказавшись в замешательстве, стояли поодаль и молчали. Кто бы мог подумать еще полгода назад, что сказочным образом отыщутся родственники в Великобритании, что будет теплый прием в Лондоне, что речь пойдет о каком-то наследстве!
Фабиас Уоррен с усилием поднял вверх ладонь, подавая всем знак помолчать, и продолжил:
- Мое последнее желание: на надгробии моей могилы должны быть две фамилии «Уоррен» и «Арсенин».
Никто не посмел возразить или, наоборот, выразить согласие. Могло показаться, что всех родственников удивило это решение уходящего из жизни старого человека. В то же время, молчание скорее расценивалось как знак согласия с его последней волей.
- Что касается моего обещания познакомить наших дорогих родственников из Петербурга с документами и личными вещами Флавиана Арсенина, они здесь, – старик сделал жест рукой в сторону старинной шкатулки, стоявшей неподалеку от его кровати на тумбочке, - познакомьтесь с этим сами потом …
Фабиас замолчал и прикрыл глаза. Он устал, но губы его продолжали шевелиться, произнося беззвучно какие-то слова. На это было больно смотреть без содрогания. Уоррен-сын жестами показал, чтобы все тихо покинули комнату. Сам же он с сестрой остался при отце. В эту ночь в доме больше никто не уснул.
Фабиас Уоррен ушел из жизни под утро, в начале пятого.
По русским меркам похороны прошли довольно скромно: кроме близких родственников на церемонии погребения присутствовало только несколько соседей. Не было траурного митинга и больших поминальных застолий. Но вечером все Уоррены собрались на обед в доме Фабиаса. Трапеза, как и подобает в данной ситуации, прошла почти при полном молчании.
А перед сном Маша с Романом с замиранием сердца сели разбирать шкатулку Флавиана. Сверху, стиснутая между крышкой и стопкой документов, писем и фото, лежала старая тряпичная кукла – Солнечный Джим. Маша и Роман встретили его как старинного друга. Несмотря на прошедшие годы, он по-прежнему сохранял особенный аромат – смесь запахов женских духов и мужского пота. Вечно улыбающийся он участвовал вместе с Флавианом в лихих воздушных боях и в блистательном перелете через Европу. Джим был очевидцем тягостных сцен лагерной жизни и изнурительной боевой работы аэродромов. Он присутствовал в бою на Эльбе и спасал жизнь хозяину, сопровождал его по дороге к своему дому, где однажды появился на свет из рук юной леди по имени Беатрис. Теперь, несмотря на то, что Джим давно перестал быть ангелом-хранителем и много лет томился в тесной коробке, Мария и Роман знали о всех передрягах, в которых ему пришлось побывать вместе с Флавианом.
- Ну, что же, дорогой Джим, отдыхай. Ты заслужил покой. Больше тебе работать не придется. Да и не хватит больше твоих сил, чтобы сберечь от лиха еще чью-нибудь жизнь, слишком тяжела она была у Флавиана…, - с этими словами Маша бережно отложила потертую и засаленную куклу в сторону.
В углу, на дне шкатулки грозным свинцом отливали почерневшие от времени боевые награды Флавиана Арсенина. И Роман, и Маша в эту минуту думали о том, что там, у себя в России они настолько привыкли к советским орденам на груди ветеранов, что в их глазах они стали обыкновенным атрибутом любого старика. Здесь, за тысячи километров от родного дома, эти реликвии страны Советов обрели совсем иной смысл и воспринимались абсолютно по-другому.
- «Красная Звезда» - это у него за освобождение Ростова и бои на Юго-Восточной Украине, - прокомментировал Роман, показывая Маше орден.
Рядом с медалью «За БэЗэ» и орденом Отечественной войны неожиданно обнаружились еще две медали – за Сталинград и оборону Кавказа.
- Неисповедимы пути Господни, - произнес Роман.
Совершенно по-особенному, необыкновенно лежал на ладони английский военный крест. Он тоже потемнел в забвении, но был по-королевски красив и великолепен. На реверсе четко читалась гравировка: «Flavian Arsenin. 1945». Эта необычная награда была своеобразным эхом из другого мира, из безвестной жизни Флавиана на берегах чужой страны.
- Красиво, - емко оценила Маша.
С удостоверения личности офицера Красной армии глядело знакомое лицо. Служебное положение и краткий боевой путь Арсенина – сначала старшего лейтенанта, а затем капитана прослеживался на следующих страницах документа. Свернутая вчетверо под удостоверением лежала справка, напечатанная на английском языке. В ней говорилось о том, что представитель союзных войск – капитан советской армии находился на лечении в американском военном госпитале на территории оккупированной Германии.
Далее лежало несколько фотографий Флавиана, уже знакомых Маше с Романом по переписке с Николасом. Глубже покоились послания Флавиана, адресованные Беатрис. Они были написаны по-английски, но с первых строк стало понятно, что содержание их в точности было воспроизведено Арсениным по-русски в его мемуарах. Любящая женщина хранила их всю свою жизнь, а после ее смерти они снова попали в руки их автора.
Вслед за письмами взору открылась не совсем обычная фотография. Это был единственный снимок, где Беатрис и Флавиан были сфотографированы вдвоем. Но не это привлекло внимание молодых людей, путешествовавших во времени с помощью волшебной шкатулки. Фотография была «говорящая». Точнее сказать, «говорящими» были запечатленные на фото люди. Глаза мужчины и женщины светились счастьем, они стояли, обнявшись, и искренне улыбались. Маша и Роман долго не могли отвести глаз от помолодевших лиц влюбленной пары.
- Как они прекрасны! – в восхищении произнесла Маша.
- Да, классная фотка, - согласился Роман.
Вслед за свидетельством о смерти Флавиана, на самом дне шкатулки лежал довольно пухлый пожелтевший конверт. Он был абсолютно чист, если не считать изображенного на нем короля Георга Шестого с соответствующей подписью и датами жизни. Маша взяла конверт в руки и извлекла из него свернутые вдвое листы бумаги, исписанные с двух сторон. Достаточно было беглого взгляда, чтобы Маша с Романом узнали каллиграфический почерк Флавиана Арсенина. В отличие от записок, адресованных Беатрис, это письмо было написано по-русски.
Крылья Флавиана
Дорогие мои и любимые Гафочка, Верунчик и Маруся! Пишу вам безо всякой надежды на то, что это письмо когда-нибудь дойдет до Питера. Ах, как бы я хотел получить от вас обратную весточку, чтобы узнать, что все вы живы и здоровы.
Гафа, ты по-прежнему строга к своим ученикам? Но ведь они тебя наверно все равно также обожают? В душе искренне надеюсь, что ты, несмотря ни на что, обрела свою вторую половину. Так хочется, чтобы тебя любили не только дети. Ты достойна этого.
Верочка, ты, вероятно, стала врачом, вышла замуж, родила уже двоих или троих ребят? Пусть они будут здоровы и счастливы, их жизнь не должна быть похожей на нашу.
Маруська, наш маленький чертенок! Боюсь ошибиться, но ты скорее всего окончила университет и стала искусствоведом или что-то вроде этого. У тебя должно быть очень интересный избранник. Представляю, как вам нескучно живется. А вашим детям несказанно повезет – вырасти в такой замечательной семье. Кем они у вас станут: актерами, художниками, писателями?
Думаю, что вы все меня давно похоронили. Даже представить себе не могу, какие вести дошли до вас из моей воинской части – погиб, пропал без вести, или что-то еще? Когда-нибудь, я уверен, вы узнаете всю историю моего исчезновения. Пока скажу одно: после стольких лет скитаний по войнам и лагерям, прозябания в одиночестве среди людей, судьба в конце войны дала мне последний шанс.
Я вновь обрел любовь и смог, наконец, обнять свою Беатрис. Мне довелось испытать счастье быть отцом. Беатрис одна вырастила и воспитала нашего сына. Я горжусь ими!
Но судьба недолго баловала меня. Да я к этому и не слишком привык. Однако я не мог и предположить, что первая моя утрата случится так быстро, и что злой рок отберет у меня самого дорогого и любимого человека. Первое время, когда ее не стало, мое сердце превратилось в старый сухарь. Много пришлось передумать о сущности человеческого бытия. Нет, я не нашел в нем чего-то особенного, отличного от того, что мы привыкли слышать. Смысл жизни для меня состоит в самой жизни, и не только своей. Кажется: просто и примитивно. Да, это так, если бы ее – жизнь – никто не портил.
Однако вскоре мне пришлось испытать несказанный восторг, когда на свет появились мои внуки. Все нерастраченные чувства, все свое свободное время я посвятил им. Глядя на них, я думал о том, что жизнь – чертовски приятная штука, и бесконечно задавал себе один и тот же вопрос: почему люди, взрослея, не хотят видеть и понимать этого? Неужели деньги, власть и все, что с этим связано, могут заменить любовь к близким, ощущение прекрасного от созерцания и познания окружающего.
Сожалею, что властью сильных мира сего мне не суждено увидеть родину, обнять вас, побывать на могилах родителей, а потом проболтать с вами до утра за столом у самовара под чай с плюшками.
В чем я могу себя укорять, так это в том, что за всю свою жизнь очень мало сделал для того, чтобы изменить мир к лучшему. Вы скажете: брось говорить ерунду, ты же все время боролся со злом, разве этого мало?
Нет, я не о том. Войн вообще не должно быть. Мы – люди – все вместе обязаны их предотвращать. Наше поколение этого сделать не успело, не смогло.
Вместо того чтобы творить прекрасное своим умом, своими руками, мы этими умами и руками убивали чужих людей, а те убивали нас.
Но если бы мне дали возможность начать все сначала, я бы все равно захотел летать. Небо и земля с высоты птичьего полета, парение над суетой – что может быть лучше! Сидя в кабине самолета одиноким странником, можно часами восторженно наслаждаться жизнью, которая становится совершенно не такой, как на земле. Исчезают обиды, становятся малозначимыми многие проблемы, которые в земных условиях видятся труднопреодолимыми.
Жизнь в воздухе обретает первозданный смысл при условии, если не глядишь из кабины сквозь прицел и не жмешь на гашетку пулемета.
Кем бы я хотел быть тогда? Может быть, летчиком дальних арктических трасс, чтобы доставлять полярникам продукты и письма из дома, чтобы совершать дальние перелеты, выжимая из себя и машины силы на все сто. Хотелось бы увидеть далекие страны, открыть неизведанные уголки нашего земного мира.
Увы, но крылья, доставшиеся мне, понесли мою судьбу совсем по другому пути.
Но была у меня где-то под кожей еще одна пара крыл, которые я долго не решался расправить. Этими крыльями было мое чувство к Беатрис. Полет на них, пусть такой короткий, был ярким и запоминающимся. Мне кажется, что это был всего лишь один вылет. Но он останется со мной до конца.
Любовь принесла мне то, чего я не смог добиться в реальном небе: оторвавшемуся от земли, пусть и ненадолго, мне посчастливилось ощутить то, ради чего стоило однажды появиться на белый свет, то, ради чего стоит жить. Этим я был обязан… Нет: этим я обязан моей дорогой Беатрис!
ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ I
Комната 5
Рукопись 11
Все продается и покупается 18
В Англию 23
Грезы 29
Учеба 32
Беатрис 40
Файв-о-клок 45
Первые полеты 54
Новая встреча 60
Знакомое лицо 65
Превратности судьбы 70
Возвращение 75
Родословная 82
Один за всех, и каждый за себя 86
Красвоенлёты 92
В плену 99
На встречу с прошлым 103
Бог располагает 109
Вопросы и ответы 116
Снова у своих 121
«For you» 127
Сюрприз 132
Женщина моей жизни 138
Ожиданье счастья – уже счастье 146
Без таможен и границ 153
Немецкий педантизм 158
Дома 163
От сумы и от тюрьмы… 168
ЧАСТЬ II
Безграничные возможности интернета 179
В недрах бесценной информации 186
Новые обстоятельства 192
Хорошая штука «скайп» 198
Нарочно не придумаешь 203
«…И за учителей своих заздравный кубок поднимает»
209
«Ах, это ли не счастье мужика…» 218
«Кто же ты, болтун влюбленный?» 224
«Пусть другой хандрит в тумане на Туманном Альбионе …»
232
Удовольствие без раскаяния 238
Фабиас 243
Семья 250
Три желанья 256
На узах крови 260
Наследство 268
Крылья Флавиана 274
;
;
Крылья Флавиана
© Copyright: Андрей Карташев, 2015
Свидетельство о публикации №215121202383
Свидетельство о публикации №215121202383
Рецензии