Я напишу рассвет за тебя

  Он никому и никогда не давал интервью. Хотя стать художником, которого на улице узнают, это ещё сложнее, чем стать узнаваемым писателем. И тем не менее, узнавали и его, и его картины, что он писал в весьма больших количествах. Он не признавал никаких более-менее «экспериментальных», по его выражению, течений — только классицизм. Хотя мне его творчество более напоминало соцреализм времён Великой Отечественной — с детальной, почти фотографической прорисовкой. Была у него одна особенность — абсолютно во всех его картинах присутствовала обнажённая натура, всех возрастов и комплекций, — если уж не на первом плане, то на втором. Рисовал ли он Библейские сюжеты, батальные сцены, портреты, иллюстрировал классиков или детские книжки — этот момент был неизменен.

   И вот мне, как старому другу, редакция газеты предложила попытаться взять интервью. Подружились мы с ним ещё в период студенчества. Тогда худграф и журфак были отселены в одно здание, и он в этом здании подрабатывал ночным сторожем. Я же, по своему обыкновению, приходил до первых трамваев, и торчал на крыльце, любуясь восходом. Он стал запускать меня внутрь, и мы чесали языками об угол до прихода коменданта корпуса, он сдавал ключи и шёл домой, а я оставался на парах. Потом он остался преподавателем на худграфе, а я ушёл работать на радио.

   Удивительное дело, на интервью он согласился. В свою мастерскую он никого не пускал под страхом смерти, а проверять охотников не было. Наброски с натурщиков и натурщиц он делал в учебных аудиториях, ну а доводил — у себя.

   И вот мы сидим в его «гостинке». В кухонном углу свистит чайник, хотя те звуки, что он издаёт, более похожи на сдавленные стоны.

    — Почему я согласился дать интервью тебе? Я давно знаю тебя, как человека весьма странного, способного понять мои странности, и правильно о них рассказать. Ну, какой ещё чудик будет вставать в пять утра, чтобы пройти пешком пол-города, и встречать на крыльце рассвет? -

   Он наливает чашку крепкого чая, и мы поглядываем на город за окном.

    — В чём секрет моей славы? В исключительном везении. Так не может быть. Но так было. -

   Я помалкиваю. Иногда интервьюер должен помолчать, дать высказаться до конца. Редко кто из журналистов это делает...

    — Всё дело — в преподавании на худграфе. Только в нём. Вот вопрос — дело всей жизни должно быть работой, или хобби? Притом, что такая работа тебя никогда не прокормит. Чем более гениально произведение, тем меньшее число людей способны его понять и оценить. И тем меньше шансов заработать на кусок хлеба.

   Вот мой однокурсник Ренат — помнишь? Он был куда мастеровитей меня. Но пошёл компьютеры ремонтировать — по школьной специальности. На досуге он пишет картины. Но! Во-первых, времени на художество у него исчезающе мало. Во-вторых, руку-то надо тренировать. А то забудешь и то, что умел. В-третьих, практически нет времени на раздумья! А картину надо очень долго продумывать. Тогда картины и остаются на уровне хобби.

   Есть и другой вариант — пойти по пути Чорткова. И малевать на заказ. Но не превратится ли написание стоящих картин в то же самое хобби? И не растеряешь ли навыки? Можно попытаться и настоящие картины продавать — но много ли тебе за них дадут?

   Так что мне повезло — и кусок хлеба есть, и мастерство поощряется. -

   Он немного помолчал.

    — Я не люблю вопросов об обнажённой натуре. Спросите о том Ренуара и Дейнеку. А если честно — я любые тряпки ни в грош ни ставил — редко кто может похвастаться дизайнерской одеждой, а ширпотреб — это тряпьё. Кто-то, может, что и шьёт сам, но это же редкость. Поэтому я и удаляю, по мере возможности, сей ненавистный мне элемент. А если честно… -

   Он наклоняется ко мне, будто вероятному подслушивающему это может быть интересно.

    — Не для интервью. Я ведь с отчаяния обнажённую натуру рисую. Я всегда мечтал запечатлеть рассвет. Но у меня никогда не получалось. Фальшивка какая-то… не то всё. Вот звёздная ночь у меня получалась вполне сходная. Будь ты художником, ты бы сумел написать рассвет. -

   Он проводил меня до дверей подъезда. Я пришёл домой, и решил было не писать. Никто этого не поймёт. Потом вспомнил наш разговор ещё раз. Нет. Надо. Кроме меня, никто этого не сделает, а сделать необходимо. Я включил питание на системном блоке, и прикрыл лицо ладонями, глубоко задумавшись. Потом набросал заголовок: «Я напишу рассвет за тебя».