Сердце
так-так-щёлк
так-так-щёлк.
На запястье тоже полночь, время нежно обхватывает ремешком руку, где под тонкой кожей размеренно пульсирует кровь по синеватым ниточкам вен.
Кровь – направленное движение мельчайших клеток: дископодобных подушечек-эритроцитов, амёб-лейкоцитов, пластинок-тромбоцитов и прочего бисера – стремится в ритме вальса к сердцу:
сокращение-толчок-пауза.
Сердце – живое – толкается под рёбрами крупной, беспокойной птицей, попавшей в охотничьи силки. Сердце – такое живое, такое нежное – кололи иглами обид, терзали неосторожными словами, истязали, рвали на части – и хрупкий механизм сломался. Время – лекарь-шарлатан – заштопало раны грубыми нитками и наклеило сверху бесполезные пластыри. Забыть. Простить. Не тревожить в памяти. Жить дальше. Но как жить со сломанным сердцем?
Нынче оно бьётся осторожно, не торопясь, неизбежно черствея, погружаясь в беспросветное море скепсиса и недоверия. Иначе вскроются незажившие раны – брызнет кипящая, дурманящая, алая кровь, вытечет до капли и затопит всё вокруг.
Придёт часовщик, заглянет в живой механизм, покачает головой, нахмурится и примется за дело. Заменит лопнувшие шестерёнки, смажет вал, подтянет маятник, наладит привычный ход:
сокращение-толчок-пауза.
От прикосновения чутких пальцев сердце застучит в бешеном ритме, заставляя горячую кровь веселее бежать по сосудам, жадно пульсировать под ремешком часов.
А если часовщик не придёт? Если он заболел, уехал чинить другие нуждающиеся механизмы, уволился, умер?
Вяло ворочается в грудной клетке и, словно старый цепной пёс, глухо ворчит кровоточащий ком, бывший некогда сердцем, живым, поющим, любящим. Медленно течёт тягучая кровь, хромыми черепахами ползут стрелки на холодеющем запястье, пересыхает нежно-голубая жилка у виска.
Пусто. Холодно. Мерно падают тяжёлые капли из вечно протекающего крана, отсчитывая уходящее время.
Но сердце ждёт.
Свидетельство о публикации №215121401215