Гон

        Район, в котором жил Санька, находился на севере области. И в какую сторону от райцентра не поедешь — кругом на 40-50 вёрст одни глухие леса и клюквенные болота. Даже на полях тут в последние годы росли одни ёлки да берёзы. Понятно, что работа у большей части здешних жителей так или иначе была связана с лесом. Вот и Санька устроился на работу в местный лесхоз.

        После нескольких реформ, трёх переименований и одного банкротства название этой организации, кажется, было совсем другое, но задача её, в общем, осталась примерно та же — наблюдать за порядком в лесу.

Кто там возглавлял это ведомство в Москве, досконально работникам лесхоза было не известно. Но ясно, что какое-то руководство всё же было, так как распоряжения сверху поступали исправно. Судя по характеру приказов, при назначении главы ведомства возобладала общая тенденция, по которой руководителем назначался человек, по возможности наиболее далёкий от руководимой им отрасли.

Но надо отдать должное: пока в стране старательно стирали грань между сельскими жителями и бомжами, в деле защиты леса всё было более-менее тихо.
Нет, конечно, лес пилили все кому не лень, но зато они хотя бы делали это сами, и не загромождали государственные организации лишними бумажными отчётами. Вещи порой происходили просто удивительные — к примеру, за одну ночь в лесу вдруг возникала просека, размерам которой мог бы позавидовать даже пресловутый тунгусский метеорит. Автора этой просеки обычно потом долго искали, причём с тем же результатом, что и тот самый метеорит.

Но всему — и хорошему, и плохому, однажды приходит конец. Наконец-то и в лесном деле началась борьба за модернизацию и профессионализм. Как водится, руководить борьбой за профессионализм поставили первых попавшихся под руку дилетантов. А, может, и наоборот — дилетанты были тщательно подобранные, но на результате это всё равно почему-то никак не отразилось. Видимо, в каких-то московских министерствах образовался избыток кадров, которые и перевели в лесное хозяйство. А поскольку чиновники там подобрались сплошь бывалые, поработавшие уже не в одном министерстве, забота о лесе началась нешуточная.

И вот в один прекрасный день директор лесхоза позвал к себе попавшихся ему на дороге Саньку и старого опытного мастера леса (по простому - лесника), который ещё помнил, как по заданию партии можно выполнить пятилетку в четыре года, — и поставил перед ними задачу. Оказалось, что в скором времени в лесхозе ожидалась министерская проверка, и надо было быстренько привести лес в состояние, соответствующее представлениям начальства.

Судя по всему, план проверки составлял какой-то бывший юный натуралист из спецов нового призыва, с ностальгией поглядывая из окна министерского кабинета на близлежащий парк культуры. В частности, по этому плану предписывалось соорудить в лесу оградки вокруг муравейников, а на деревьях для удобства лесных птиц и зверушек развесить скворечники.

Не то не веря в способность оградки защитить муравейник даже от самого хилого кабана, не то прикинув, что на доски для скворечников пришлось бы неделю работать приличной лесопилке, а может из-за чего-то другого, но возможность тотального благоустройства северной тайги по министерскому плану наша тройка заговорщиков даже не обсуждала.

Взамен этого директор взял на себя изготовление некоторого количества оградок и скворечников, мастеру было поручено наметить маршрут движения проверяющего, а Саньке досталась важная миссия — для полноты картины отыскать подходящую живность на роль обитателей скворечников.
Поручение это досталось Саньке неспроста. Среди знакомых он слыл парнем оборотистым и себе на уме. Повелось это с тех пор, когда Санька после окончания школы решил заняться бизнесом. Сам Санька о той поре своей биографии вспоминал вскользь и неохотно.
 
        По сохранившимся в народе смутным преданиям, однажды директор местного хлебозавода доверила Саньке реализацию полного фургона хлеба.
 
Поначалу директор терпеливо ждала от Саньки денег. Потом рассчитывала хотя бы вернуть сухари на переработку. И наконец, мечтой её стало получить хоть какие-нибудь внятные объяснения, куда могла исчезнуть целая машина хлеба. Пропавшие батоны исступлённо искали по всему району, как в годы продразвёрстки — хлеб у кулаков. Результаты поисков обескураживали. Ни хлеба, ни денег не было. В наличии был только Санька, причём всем было понятно, что на человека, в одиночку съевшего машину хлеба, или на расхитителя, обогатившегося от продажи чужой собственности, Санька нисколько не походил. Ставшая в душе мистиком директор хлебозавода при виде Саньки только пожимала плечами.

Куда делся тот фургон хлеба — осталось неизвестным до сих пор. И после того как отчаявшийся хлебозавод наконец списал убытки по статье «непредвиденные обстоятельства», история эта прочно вошла в районный фольклор наравне со страшными сказками о таящихся в лесных дебрях и охраняемых нечистой силою старинных разбойничьих кладах.
 
К решению проблемы поиска обитателей скворечников Санька подошел обстоятельно и серьезно. Перебрав в уме несколько имевшихся под рукой кандидатур, Санька вынужден был от них отказаться. Кролики с котами в лесу явно не водились, да и объяснить при случае проверяющему, каким образом в скворечнике смог поселиться ёжик, было бы, пожалуй, затруднительно.

И тут к Саньке пришла интересная мысль. У его соседей жила роскошная морская свинка, Мотя. Вернее, покупали-то её как свинку, а уже потом выяснилось, что Мотя — свин. И хотя пол у Моти кардинально поменялся, имя осталось прежнее. Мотя был толстым жизнерадостным зверем, со шкуркой из густого рыжего меха. На лбу у него рос лихой рыжий чуб, привезённый с Украины, откуда Мотя эмигрировал вместе с соседями.

По Санькиным прикидкам, из Моти можно было сделать прекрасную белку. Неумение  Моти лазать по веткам, паническая боязнь высоты и отсутствие хвоста — для сидения в скворечнике вообще расценивались как положительные качества. После коллективного осмотра выпрошенного под честное слово у соседей морского свина, комиссия в составе директора, мастера и Саньки кандидатуру Моти утвердила единогласно.

И вот в конце тёплого и сухого сентября наступил день «Икс». Солнечным утром из остановившегося на глухой лесной просеке УАЗика вышли проверяющий с сопровождавшим его мастером, и не спеша двинулись в глубь леса по тропинке, усыпанной старой хвоей вперемешку с красным и желтым палым листом. По сторонам то здесь, то там из-под листьев выглядывали розовые, мохнатые по краям, шляпки волнушек.

Вскоре тропинка вывела путешественников к прогалине, на которой стоял большой зажиточный муравейник, окруженный оградкой с аккуратной калиточкой. Размеры калитки, правда, для кабана с медведем были, пожалуй, маловаты, а для зайцев — великоваты. Муравьи вообще предпочитали шастать туда-сюда безо всякой калитки.

Из прибитого к ближайшей сосне скворечника на проверяющего благожелательно таращилась что-то жующая матёрая белка.

— Ну и здоровая! —  обрадовался проверяющий, — Как же она такую морду нагуляла, что даже из скворечника высунуться не может?
—   Да, ничего белка попалась, крупная — согласился мастер, — Год нынче хороший выпал, урожайный. Грибов и ягод в лесу — хоть косой коси. Вот белка и пошла нагулянная, отборная. А из гнезда не бежит, потому что человека не боится. Тут места глухие, зверь не пуганый, доверчивый. Ну так что, двинулись дальше?

И двинулись они по тропинке дальше, а когда уже совсем скрылись за деревьями, из кустов вылез Санька. Забравшись по прислонённой к сосне лёгкой дюралевой лестнице, он, подняв крышу, добыл из скворечника Мотю и усадил его в рюкзак. Затем, подхватив лестницу, Санька быстро двинулся в обход тропинки, ориентируясь на раздающиеся впереди голоса.
 
У второго муравейника картина повторилась. Так же по муравейнику с оградкой сноровисто бегали здоровенные лесные муравьи, опять рядом на ёлке висел скворечник, а из скворечника выглядывала толстая белка. После тряски в тёмном рюкзаке, колотящемся о худую Санькину спину, Мотя выглядел сильно взъерошенным и посматривал сверху на проверяющего весьма неприветливо.

Во время неспешного перехода к следующему муравейнику проверяющий прислушавшись, поинтересовался:

— А что это за шорохи кругом раздаются? Беготня какая-то, листьями кто-то шуршит?
— Обычная история, — охотно объяснил мастер, — Это они самые и есть, белки. У них гон начался. Вот и носятся как угорелые. Плодятся так, что скоро никаких скворечников не хватит.
— А разве гон у белок не весной бывает? — полюбопытствовал проверяющий.
— Основной конечно, весной, — подтвердил мастер, — но если, как в этом году, кормов хватает, то частенько у белок от избытка сил и осенний гон бывает. Такой вот природный феномен.

  В следующем скворечнике, к которому они подошли, белка сидела уже совсем встрёпанная, со сбившимся набок чубчиком и откровенной неприязнью во взгляде.

— Эта, похоже, только что в гнездо вернулась, гляди, как дышит тяжело! — с видом ведущего передачи «В мире животных» прокомментировал зрелище мастер. — Порой белки во время гона злые становятся, совсем дикие. Может, потом и на такую наткнёмся. Гон — он гон и есть.

А гон в лесу действительно шёл напропалую. Судя по доносящимся до тропинки звукам, белки стаями носились по шуршащим листьям, с треском пробирались через кусты и хрустели сухими ветками, а однажды, наверное, оступившись, какая-то белка ойкнула почти что человеческим голосом.

И куда бы проверяющий с мастером не пришли, порядок стоял на загляденье. Муравейники везде были ровные, ухоженные; оградки аккуратные, муравьи — хоть и осенние, а деловитые. Единственное, что каждый раз было новым — это белки. 

Чем дальше в лес — тем белки становились потрёпаннее, а поведение их несомненно претерпевало заметные метаморфозы. То белка угрюмо сидела молча, то наоборот прыгала, раскачивая скворечник и что-то вереща; на одну несчастную белку вообще напали забравшиеся в скворечник муравьи и она сражалась с ними, яростно выкусывая и вычёсывая из шкуры. А в конце обхода встретилась белка, которая твёрдо решила вылезти из гнезда и даже почти преуспела в этом, но, случайно глянув вниз, обмякла и с закатившимися глазами свалилась обратно в скворечник.

После возвращения из леса проверяющий с поджидавшим его директором сели за стол для неспешного обсуждения результатов поездки. Чокнувшись стопками, сделанными в виде узорчатых русских сапожков, проверяющий, ловя вилкой в тарелке приглянувшийся ему солёный груздь, продолжил начатую мысль:
— … И ведь правду говорят, что у всякого зверя, совсем как у человека — особый характер. Взять хотя бы обычных белок. Вот сколько мы их за сегодня перевидали? И у каждой — свой норов, свои повадки, одна на другую нисколько не похожа...

Директор, согласно кивая, наливал по второй. А в соседней комнате набегавшийся Санька, уложив в корзинку причёсанного гребешком, умаявшегося до бесчувствия Мотю, поинтересовался у мастера:
— А что, Егорыч, у белок-то и правда осенью гон бывает?
— Да может, и бывает, — подумав, ответил мастер. — В лесу вообще много чего бывает. Лес — это дело тёмное.

Ох, и тёмное же это дело — лес...