Крестом и скальпелем

Дм. Шибанов
Крестом и скальпелем

Пьеса в 2-х действиях.

Действующие лица

АЛЕКСАНДР ВАСИЛЬЕВИЧ БАРСКИЙ – главный врач районной больницы в Большой Мурте. 26 лет, начинающий доктор.

ПРОЛЕТАРИЙ ИВАНОВИЧ ЕПИШКИН – оперуполномоченный из Красноярска. Молодой, лет 25;

ЗИНАИДА ИВАНОВНА ВЕКШИНА – начмед больницы, в возрасте;

ТАТЬЯНА ИВАНОВНА СТАРОДУБЦЕВА – санитарка, средних лет.

САВЕЛИЙ КАРПОВ – молодой человек, лет 20, больной, которому предстоит операция;

ПЁТР ГРИБОВ – крестьянин лет 50, ему вчера сделали операцию, чудом спасли ногу. Верующий;

АННА ГРИБОВА – его жена, тоже верующая, примерно 45 лет;

ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИК, неопределённого возраста;

ГЕОРГИЙ РОГОВ – молодой человек лет 20, шалопай, под стать Карпову. Работает в колхозе, но без особого энтузиазма;

ДАРЬЯ ГРИБОВА – дочь Грибовых, самая младшая из его детей. 16 лет;

НИКОЛАЙ ЕПИШКИН – дядя Пролетария, охотник из Красноярска, около 40 лет;

ЛЕОНИД ОРЛОВСКИЙ – его друг, тоже охотник, тоже около 40 лет;

РУДНЕВ и ДОРОДНЫЙ – конвоиры с Епишкиным, дюжие молодцы.


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ.

Картина первая.
Кабинет Барского в районной больнице деревни Большая Мурта Красноярского края. Лето 1940 года. Раннее утро. За столом сидит Барский, в белом халате, читает листок – назначенные на сегодня операции. Лицо его мало-помалу становится всё более удивлённым.
БАРСКИЙ: Зиночка! Зинаида Ивановна!
ВЕКШИНА (входит в кабинет): Слушаю, Александр Васильевич!
БАРСКИЙ (показывает ей листок): Это что такое? Операции на три дня?
ВЕКШИНА: Нет, Александр Васильевич. На сегодня.
БАРСКИЙ: (крайне удивлённо): На сегодня? Три операции?!
ВЕКШИНА: Ага.
БАРСКИЙ: Гнойный остеомиелит левого колена, нагноение раны правого предплечья, язва… Хрен редьки не слаще! Профессор написал?
ВЕКШИНА: Он самый.
БАРСКИЙ: Он правда собирается всё это сделать за сегодня?
ВЕКШИНА: Вместе с вами, Александр Васильевич! Он уже помылся, ожидает вас в операционной. Серчает…
БАРСКИЙ: Но ещё… Ещё даже восьми часов нету. Я и планёрку не провёл. Собери всех быстренько.
ВЕКШИНА: Потом. Профессор дежурил, всё расскажет вам в операционной. Ничего экстраординарного.
БАРСКИЙ: Точно?
ВЕКШИНА: Совершенно точно!
БАРСКИЙ (подумав немного): Ладно. Иду. Кто первый будет? Больные подготовлены? Клизмы сделаны? Бритьё?
Векшина всё время утвердительно кивает головой.
БАРСКИЙ: Хорошо…
В кабинет вбегает сильно напуганная Стародубцева.
СТАРОДУБЦЕВА (крайне испуганно): Александр Васильевич! Александр Васильевич! Там!... Пришёл!...
БАРСКИЙ: Кто пришёл?
СТАРОДУБЦЕВА: Из края! Приехал!…
БАРСКИЙ (нетерпеливо): Да кто приехал-то? Танечка, у меня операции! Гони всех в шею, день тяжёлый будет.
СТАРОДУБЦЕВА (на одном выдохе): Оперуполномоченный из Красноярска!
ВЕКШИНА (напугано): Ты… Не ошибаешься? Какого лешего припёрся?
СТАРОДУБЦЕВА: Насчёт профессора. Вас тоже хочет видеть. Прям сейчас.
Не дожидаясь ответа, в кабинет решительно входят Епишкин, Дородный и Руднев.
ЕПИШКИН: Гражданин Барский? Александр Васильевич?
БАРСКИЙ (боязливо): Так… Так точно. А… простите, вы кто будете?
ЕПИКИН: Оперуполномоченный ВЧК.
БАРСКИЙ: Понятно… Простите, можно спросить… как к вам обращаться?
ЕПИШКИН: Товарищ уполномоченный. Этого достаточно. (Дородному и Рудневу) Вы ждёте в коридоре. Будьте наготове. (женщинам) А вы свободны. Пока.
Дородный с Рудневым, козырнув, уходят. Стародубцева тоже уходит сразу, с явным облегчением, а Векшина стоит в нерешительности.
ЕПИШКИН: Вы свободны! Оставьте нас!
БАРСКИЙ: Идите, Зинаида Ивановна. И скажите там, я скоро приду. Пусть начинают давать наркоз.
Векшина уходит.
Некоторое время царит молчание. Епишкин сидит на стуле, по-хозяйски рассматривает кабинет. Барский, стоя, в страхе перебирает бумаги на столе.
БАРСКИЙ: У нас, понимаете ли, сегодня тяжёлый день. Три плановых операции, весьма непростых… И экстренные будут, уж как пить дать. Штуки две, не меньше.
Епишкин молчит.
БАРСКИЙ: Профессор ждёт меня…
Епишкин молчит.
БАРСКИЙ: Товарищ уполномоченный, не хотите ли чаю?
ЕПИШКИН: Некогда с вами чаёвничать, гражданин Барский. Мне нужен Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий.
БАРСКИЙ: То есть… Епископ Лука?
ЕПИШКИН: Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий. И поскорее.
БАРСКИЙ: Но профессор сейчас в операционной, не сможет выйти.
ЕПИШКИН: Тогда проводите меня к нему.
БАРСКИЙ: Извините, но это решительно невозможно. Посторонние в операционной во время операции… Не могу этого допустить. При всём моём уважении к органам. Извините, но вам придётся подождать здесь.
ЕПИШКИН: Отмените операции.
БАРСКИЙ: Никак нельзя, никак. Больные тяжёлые. Уж извините, товарищ…
ЕПИШКИН (с угрозой): Вы решаетесь пойти против оперуполномоченного?
БАРСКИЙ (поспешно): Нет, конечно, что вы! Нет, нет, нет! Говорю как на духу. Видите ли… Как бы вам… У нас наблюдалось слишком много гнойных осложнений после операций. Непростительно много. Я просто не знал, что и делать, как бороться…. С этим… Прям руки опускались, чес-слово. Профессор же очень сильно помогает. Благодаря ему… благодаря мне, с его помощью, гнойные осложнения у меня резко пошли на спад. И первым делом… Посторонние во время хирургического вмешательства… Вот тут… Секундочку…(ищет на столе бумажку, наконец находит) А! Вот! Пожалуйста, отчёт мой, хорошо видно снижение, в сравнении с прошлым годом.
ЕПИШКИН (перебивает): Меня не интересуют твои цифры.
БАРСКИЙ: Понимаю… простите, могу ли я узнать... цель вашего визита? Зачем профессор? Если можно, конечно.
ЕПИШКИН: Требуется задать ему несколько вопросов.
БАРСКИЙ: Может, я смогу ответить, я ж главный врач. И вы освободитесь быстрее…
ЕПИШКИН: Сомневаюсь. Кроме того, приказано конвоировать его в Красноярск.
БАРСКИЙ: То есть… Вы его забираете?
ЕПИШКИН: Имею предписание конвоировать его.
БАРСКИЙ: Понятно… Простите…
ЕПИШКИН: Ладно, операции можете закончить. Я не изверг. Подожду.
БАРСКИЙ: Спасибо, товарищ уполномоченный. Я могу идти к профессору?
ЕПИШКИН: Никак нет. Сейчас ты мне кое-то расскажешь, гражданин Барский.
БАРСКИЙ: Что я должен рассказать?
ЕПИШКИН: Всё. Всё что знаешь о Войно-Ясенецком.
БАРСКИЙ: Да я как-то… не особо интересуюсь им… Мало что знаю. Ссыльный. И… всё. Не очень-то я с ссыльными привык разговаривать.
ЕПИШКИН: Ну и каково твоё мнение о нём?
БАРСКИЙ: Врач замечательный. От Бога.
ЕПИШКИН: Но-но! Ты мне религиозный дурман не гони!
БАРСКИЙ: Простите… невольно вырвалось… Но он действительно замечательный врач. Мне, молодому врачу, только что после института, крайне сложно. Особенно здесь, в Большой Мурте, в этом захолустье. У меня ж никакого опыта, до всего приходится доходить самому, своим умом. От него ж многому научился. Кое-что и красноярские хирурги не знают, даже так.
ЕПИШКИН: Я это уже слышал. Что-то новое будет?
БАРСКИЙ: Новое? Что именно новое?
ЕПИШКИН: Как он тут живёт, с кем общается, о чём говорит. Не ведёт ли религиозную пропаганду.
БАРСКИЙ (мнётся): Можно, я начмеда своего позову, она лучше знает.
ЕПИШКИН молчит.
БАРСКИЙ (кричит): Зинаида Ивановна! Зинаида Ивановна, можно вас?
Векшина испуганно вбегает.
ВЕКШИНА: Звали, Александр Васильевич?
БАРСКИЙ: Да.
ВЕКШИНА: Что-то случилось?
БАРСКИЙ: Вот, товарищ уполномоченный интересуется нашим профессором. Как он ведёт себя, с кем и о чём разговаривает. Вы можете что-нибудь сказать?
ВЕКШИНА (немного подумав): Знаете, гражданин начальник, я ничего плохого про него не скажу.
ЕПИШКИН: О вере говорит? Проповеди проводит?
ВЕКШИНА: Не замечала. Да у нас и церкви-то нету, снесли в 36-м.
БАРСКИЙ: Он каждое утро ходит в лес, молиться. На полянку, где березняк.
ВЕКШИНА: Никого за собой не тащит. Это же не преступление, думаю?
ЕПИШКИН: Не вам решать.
БАРСКИЙ: А мальчишки там туалет устроили. Вонища жуткая!
ЕПИШКИН: Специально?
БАРСКИЙ: Наверно.
ЕПИШКИН: А он? Жаловался?
БАРСКИЙ: Нет, кажется.
ЕПИШКИН (скрывая удивление): Да?… Ничего не говорил никогда-никогда? Не доносил ни на кого ни разу?
ВЕКШИНА: Нет. Не помню.
ЕПИШКИН: Простите, граждане, не верю. Чтобы человек так покорно переносил издевательства? Ему натурально гадят на голову, а он молчит.
БАРСКИЙ: Жаловался он. В райком. Да всё бесполезно.
ВЕКШИНА: Он никому не мешает, товарищ уполномоченный. Живёт тихо, бедно. Многого не просит для себя – еды там, белья. Ни с кем особо не разговаривает, только по делу.
БАРСКИЙ: Я даже зарплату ему не плачу. Не велено, ссыльный как-никак.
ЕПИШКИН: Ну вы гляньте, а? Просто ангел во плоти! Быть такого не может.
Барский с Векшиной смущённо молчат.
ЕПИШКИН: Не выгораживайте его, граждане. Всё плохое, что есть, выкладывайте.
Барский с Векшиной продолжают молчать, переглядываются.
ЕПИШКИН: Я жду!
БАРСКИЙ: Мне нечего сказать.
ВЕКШИНА: Мне тоже.
ЕПИШКИН: Тогда я скажу. Ваш гениальный профессор, незаменимый врач, так сказать, тайно ведёт антисоветскую пропаганду, подрывает устои нашего социалистического строя. Здесь. В Большой Мурте. На ваших глазах. Настоящий враг народа. И ссылка его не исправляет, вот что самое удивительное и непонятное. Третья ссылка, между прочим! Так вот значит, в сложившейся ситуации партия и народ требует от вас всяческой помощи и поддержки. Надо вырубить эту гидру под корень! Чтобы никакая зараза не проникла в наши стройные ряды. Чтоб ему больше не было повадно заниматься впредь подрывной работой. Никогда! Усвоили? В противном случае… В противном случае вы сами легко можете загреметь под суд. Оба! За пособничество врагу народа, за подрывную деятельность против нашей социалистической Родины, за работу на зарубежную разведку… Понимаете, к чему я?
БАРСКИЙ (напугано, тихо): Понимаю…
ЕПИШКИН: Вопросы есть?
БАРСКИЙ: Никак нет.
ЕПИШКИН: Тогда доставайте по листу бумаги и начинайте писать показания.
Барский и Векшина берут по листку бумаги, но ничего не пишут.
ЕПИШКИН: Я жду, граждане!
ВЕКШИНА: Не знаю, что писать.
ЕПИШКИН: Да что вы говорите! Чтобы такой мощный антисоветский элемент ничем не запятнал себя? Чтобы его бурная деятельность осталось незаметной? Ни за что не поверю! Давайте, быстренько пишите, не теряйте времени.
Барский и Векшина снова ничего не пишут.
ЕПИШКИН: Граждане, вам помочь? У меня есть интересные сведения о нём.
БАРСКИЙ: Какие же?
ЕПИШКИН: А вы не догадываетесь?
БАРСКИЙ: Нет.
ЕПИШКИН: Хотя бы история со Строгановым.
ВЕКШИНА: Ой, ужас! Уж до краевого центра дошла.
БАРСКИЙ: Со Строгоновым? Это о чём?
ЕПИШКИН: Не претворяйтесь, что не помните. Секретарь райсовета вашего, Строганов. Имя, вот, запамятовал. Ну не важно. Важно вот что. Операцию ему профессор ваш хвалёный делал. Грыжа, что ли.
ВЕКШИНА: Он много уже операций сделал.
ЕПИШКИН: После этой, так сказать, операции, Строганов чихнул и умер. Представляете? Что это, если не диверсия? Секретарь райсовета, напоминаю! Депутат! Всего-то чихнул!
Барский сидит, низко опустив голову. Векшина сочувственно смотрит на него.
ВЕКШИНА: Позвольте, я вам объясню. Профессор не виноват.
ЕПИШКИН: Конечно!
ВЕКШИНА: Операция сделана чисто. Это…(смотрит на Барского).
БАРСКИЙ: (глухо): Да говори уж, чего там…
ВЕКШИНА: Это жена Александра Васильевича распорядилась снять швы раньше срока. Сам он был в отпуске. Уехал из села.
БАРСКИЙ: (глухо): Я бы никогда не допустил бы такого!
ВЕКШИНА: Не сомневаюсь. Швы сняли, но рано, понимаете? Рано. Потом, да, Строганов чихнул. Некрепкие швы разошлись, и всё. Пока мы увидели это, пока вызвали профессора ночью, время упустили. Профессор его второй раз прооперировал, но ничего уже сделать нельзя было. Омертвение кишечника пошло. Большая кровопотеря.
Епишкин передёргивается от таких подробностей. Но собеседники не замечают этого.
БАРСКИЙ: Да, так оно было.
ЕПИШКИН: Почему я вам должен верить?
ВЕКШИНА: Есть заключение врачебной комиссии.
ЕПИШКИН: Да на кой мне ваше заключение? Бумага всё стерпит! Антисоветчик ваш гениальный поп! Врагом народа был, врагом народа и остаётся. Ничерта не понял.
ВЕКШИНА: Если хотите знать, он сразу же сильно отчитал Тамару Петровну. До слёз довёл. В тот же день, когда больной умер.
БАРСКИЙ: Зин, не надо.
ВЕКШИНА: Надо, Александр Васильевич, надо! Она у меня в кабинете весь вечер проплакала. Еле-еле успокоила. Профессор сказал тогда, что у неё нет хирургической души. Ещё и голосок такой гадкий сделал, с издёвочкой.
ЕПИШКИН: Так и сказал?
ВЕКШИНА: Так и сказал. Слово в слово. Он мужик прямой, суровый, особо ежели дело хирургии касается, и вообще медицины.
ЕПИШКИН: Отлично! Это тоже его не красит. Чинит препятствия молодым кадрам, не даёт им проходу. А вы говорите – нечего писать.
БАРСКИЙ: Ну да, но…
ЕПИШКИН: Что «но»?
БАРСКИЙ: Думаю, он имеет на это право.
ЕПИШКИН: Не понял! Поясните!
БАРСКИЙ (с трудом подбирает слова): Тамара пострадала заслуженно. За дело. Совершила грубую ошибку.
ЕПИШКИН (удивлённо): Она ж твоя жена.
БАРСКИЙ: Ну жена. И что? Здесь она не жена, здесь она хирург. И права на ошибки не имеет. Точно так же как Зинаида Ивановна, как мои медсёстры, санитарки.
ЕПИШКИН: И вы тоже?
БАРСКИЙ: И я – тоже. Я - в первую голову, как главный врач. Ежели что стрясётся нехорошее, сам же прибегу под суд с повинной. Немедля. Самой высшей меры наказания потребую.
ЕПИШКИН: Хе! Суровый ты мужик, Барский! Не ожидал!
БАРСКИЙ: Я коммунист, товарищ уполномоченный. За советскую страну, за наш советский народ всей душой. Сделаю всё, что партия прикажет, даже здесь, в этой чёртовой глухомани.
ЕПИШКИН (с усмешкой): Партийный, а попа держишь при себе.
БАРСКИЙ (тихо, словно бы нехотя): Он мне нужен.
Векшина удивлённо вскрикивает. Епишкин едва не падает со стула от удивления.
ЕПИШКИН: Чего? Ты… Гражданин Барский, ты в своём уме? Соображаешь, чего мелешь? Я же могу и тебя…
БАРСКИЙ: Соображаю. Он… нужен мне не как поп. Нужен его бесценный опыт, книга его. Чем больше я с ним нахожусь, тем больше понимаю – так же мне повезло.
ЕПИШКИН (насмешливо): Ты что, совсем неуч? В институте своём плохо учился?
ВЕКШИНА: Нет, нет, что вы! Александр Васильевич вполне достойно закончил мединститут. Просто профессор делает такое, чего не каждый хирург даже помыслит. Хотя бы… Ну хотя бы операция по поводу остеомиелита бедренной кости.
ЕПИШКИН: Мне это ровным счётом ничего не говорит.
Вбегает Стародубцева.
СТАРОДУБЦЕВА: Александр Васильевич! Профессор уже заждался вас. Серчает. Бежите в операционную! Прошу вас!
БАРСКИЙ: Не могу, Танечка… боюсь, сегодня я ему вообще не помощник. Так и скажите ему.
СТАРОДУБЦЕВА: Понятно…
Медленно уходит.
ВЕКШИНА: Если хотите, можем пройти в отделение, посмотрите, какие безнадёжные больные у нас выживают. Пойдёмте? Александр Васильевич, можно? А?
БАРСКИЙ: Конечно, конечно! Я вас охотно сопровожу.
ЕПИШКИН (нехотя встаёт): Ладно уж, пойдём.


Картина вторая.
Мужская больничная палата. Две простые металлические кровати, белая ширма. Двое больных – Пётр Грибов и Егор Карпов. Оба лежат на своих кроватях. Возле кровати Грибова стоят костыли.
КАРПОВ: Ты чё, дядь Петь, опух? Тебе ж нельзя.
ГРИБОВ: А чего ж тогда костыли принесли? Чтобы вставать.
КАРПОВ: Чтобы завтра вставать. Завтра. Не раньше. Я ж сам слышал, что тебе старик говорил.
ГРИБОВ: Да уж, старик… Он такое наговорит… Жить не захочешь.
КАРПОВ (тревожно): Да? Слышь, он чё, совсем страшный?
ГРИБОВ: Да не, нормальный! Резкий только. Говорит что думает. Прямой.
КАРПОВ (приподнимается в постели): Слышь, а правда, он ссыльный?
ГРИБОВ: А то как же!
КАРПОВ: Чёрт! И ты ему доверился?
ГРИБОВ: То есть?
КАРПОВ: Позволил оперировать себя ссыльному?
ГРИБОВ: А мне до фонаря, кто он. Мне надо, чтобы нога не болела, и всё. И она не болит.
КАРПОВ: Так и не болит? Вчера только резали.
ГРИБОВ: Не болит. Хочешь, встану? Прям сейчас.
КАРПОВ: Не дури. Завтра сказали же.
ГРИБОВ: А мне как-то…
Грибов медленно, кряхтя встаёт, садится на кровати, потом берёт костыли, ещё более медленно встаёт на них. Неуверенно стоит. Делает пару неуверенных шагов на костылях. Потом шагает более уверенно. На лице мало-помалу расцветает радостная улыбка.
ГРИБОВ (почти кричит восторженно): Смотри! Смотри, Егорка! Хожу! Наступаю на ногу! Смотри же! Вот она, больная! Резанная! А чтоб его, шельму, гной этот проклятый! Нет его! Нет! Думал, доканает меня, согнёт пополам! А вот шиш! Шиш тебе, понятно? Хрен!
КАРПОВ: Брешешь ведь!
ГРИБОВ: Вот те крест! (широко крестится). Я щас вообще костыли скину, попробую. А? Как думаешь? Не сковырнусь?
Карпов безразлично пожимает плечами.
ГРИБОВ: Подсобишь мне? Поддержишь?
КАРПОВ: И не подумаю.
ГРИБОВ: Ты чё?
КАРПОВ: Ничё…
Грибов на костылях подходит к своей кровати, одной рукой держится за спинку. Медленно отставляет один костыль, потом – второй. Неуверенно начинает ходить.
ГРИБОВ: А? Видал? А, чтоб вас всех перекорёжило!!!
КАРПОВ: Кого?
Грибов не слышит, топает левой ногой несколько раз.
ГРИБОВ: Видал, а? Каково? От ведь дохтур, от ведь шельмец!
(поёт частушку, скорее - орёт) Эх, топни нога, топни левая!
Девки голые купались, кожа белая! Эх-ма!
КАРПОВ (раздражённо): Ляг!
ГРИБОВ (медленно, с чувством крестится): Благодарю тебя, Господи за чудо такое! Отче наш на небеси, да святится Имя Твое, да прибудет царствие Твое, да будет воля Твоя…
КАРПОВ: Да ляг уж! Надоел!
ГРИБОВ: Ты чё такой смурной?
КАРПОВ: Как чё? Совсем ничё. Человека сейчас резать будут, а он распрыгался. Ещё и молитвы читает.
ГРИБОВ: Всё нормально у тебя будет. Не боись.
КАРПОВ: Ну-ну! Дурак ты, Петька, вот так вот! Не чувствуешь момента.
ГРИБОВ: Эт ты чего так?
КАРПОВ: А вот так! (отворачивается к стенке).
ГРИБОВ: Егор! Карпов!
КАРПОВ: (из-за спины) Отстань.
ГРИБОВ: Не раскисай! Вот увидишь, всё справится. Я ж тоже боялся. Думаешь – нет? Э! Как же не бояться-то? Ходишь-ходишь, ни о чём таком не думаешь, и вдруг – нате! Или под нож лягай, или смерть. Выбирай.
КАРПОВ: Ну ты-то уже пожил, ладно с тобой. А мне-то всего двадцать.
ГРИБОВ: Чё? Карпов, ты чего? Совсем сбрендил? Что значит «ладно со мной»?
КАРПОВ (близок к истерике): Я жить хочу, понимаешь? Жить! Как все! С девками гулять, на соседние деревни стенка на стенку ходить. А не валяться по больничным койкам!
ГРИБОВ: Хорош ныть! Сказал же – всё образуется!
КАРПОВ: Ты прям всё знаешь!
ГРИБОВ: К тебе вчера профессор заходил?
Карпов молчит.
ГРИБОВ: Заходил, спрашиваю?
КАРПОВ: Сам видел.
ГРИБОВ: Что говорил?
Карпов молчит.
ГРИБОВ: Говорил, что всё будет хорошо?
КАРПОВ: Сам слышал.
ГРИБОВ: Так за каким лешим сырость разводишь?
Карпов молчит.
ГРИБОВ: Не дуркуй, паря!
КАРПОВ: Профессоры тоже могут ошибаться. К тому же политические.
ГРИБОВ: Ну и чё, что политический?
КАРПОВ: А ничё! Он, значит, супротив власти нонешней, он тех, которые за власть, ненавидит лютой ненавистью. И будет уничтожать. Только для этого оперирует. Чтоб вырезать всех.
ГРИБОВ (растерянно): Но я же… я же вроде бы как живой.
КАРПОВ: Это пока. Посмотрим, что дальше будет. К тому ж ты веришь, а он таких уважает.
ГРИБОВ: Ой, да пошёл ты, а? Он нормальный мужик! Я мужика с полверсты чую. Он – нормальный, настоящий мужик. Усёк? И чтоб я больше ни слова не слыхал против. Усёк?
КАРПОВ (недовольно): Да усёк, усёк. Потом увидишь, что я прав. Только не было бы поздно!
ГРИБОВ: Ты чё злой такой? Молод же ещё!
КАРПОВ: Не злой, а правильный. Просто я жизнь уже узнал хорошо. И понял, что людям верить нельзя. Никому и никогда. Усёк?
ГРИБОВ (хохочет): Ой! Ой, не могу! Жизнь он узнал. Видали а? Да ты хоть бабу за титьку дёргал хоть разок? Нюхал её? Жизнь он узнал, фу-ты, ну-ты!
КАРПОВ: Не твоё дело! И кстати! (напряжённо смотрит на Грибова).
ГРИБОВ: Чего? Чё ты так на меня смотришь?
КАРПОВ (медленно): Да так. Хотел спросить кое о чём.
ГРИБОВ: О чём?
КАРПОВ (явно мнётся): Да вот… как бы это сказать… попонятнее… Как у тебя дочка поживает?
ГРИБОВ: Которая? Их у меня ого сколько.
КАРПОВ: Всего-то четверо. Подумаешь!
ГРИБОВ: А ты попробуй, прокорми, хотя бы четверых!
КАРПОВ: Ну, пошло-поехало! Знакомая песня. Если Петра не остановить, он может…
ГРИБОВ: Уж не на Дашку ты запал? На младшенькую!
Карпов, как на стену напоролся, растерянно молчит.
ГРИБОВ: Смотри у меня, Савка, ежели что-нить эдакое выкинешь…
КАРПОВ (тихо): Да я ничего… А ежели…
ГРИБОВ: Что ежели? Ей шестнадцать ещё! Какие могут быть «ежели»?
КАРПОВ: А во сколько ты старшую свою выдал? В шестнадцать, помнится. И ничего…
ГРИБОВ: Не такому дураку я её отдал! Там мужик – что надо мужик, не то что некоторые…
КАРПОВ: Да я только…
ГРИБОВ: Всё, Савка! Хорош гуторить!
Входит Стародубцева, с тряпкой и ведром в руках. Начинает протирать пыль.
СТАРОДУБЦЕВА: Здрасьте, мальчики. Как вы? Как спалось? Грибов, чего буянишь?
ГРИБОВ (радостно): Здрасьте, Танечка, здрасьте, милая! Ты припозднилась чего-то, мы уж заждались тебя. Небось, гулевала с кем всю ночь, вот и на службу опоздала.
СТАРОДУБЦЕВА: Ой, да ну тебя, Грибов. Ни с кем я не гулевала.
ГРИБОВ: Чего опоздала?
КАРПОВ (с плохо скрываемой злобой): А тебе не всё ль равно? Ты вот лучше скажи, Таня, когда меня резать будут?
СТАРОДУБЦЕВА: Чего не знаю, милок, того не знаю.
КАРПОВ: То есть?
СТАРОДУБЦЕВА: А то и есть! Не слыхал? Приехал этот… как его… с краю… Уполномоченный, вот. Сидит у главного в кабинете. Никуда его не пускает, ничего делать не даёт. Профессор того ждёт на операцию, ругается. А этот профессора ждёт. И тоже ругается.
ГРИБОВ (мрачно): Иди ты!!! Чего хочет?
СТАРОДУБЦЕВА: А кто его знает. Забрать профессора, похоже, хочет.
КАРПОВ: И правильно! Не место таким у нас, в Мурте! Общественность резко против!
ГРИБОВ: Дурак ты, Карпов! Я вот щас пойду, разъясню ему популярно, этому полномоченному. Чтоб понял, что да как.
КАРПОВ: Он ссыльный. Позор на всю нашу деревню! На весь район!
СТАРОДУБЦЕВА: Ох, сынок, да где ж сейчас ссыльных-то нету в Сибири-то! Куда не плюнь, всё в ссыльного попадёшь.
ГРИБОВ: Тише, Танька, Вот глупая!
СТАРОДУБЦЕВА: Чего мне бояться?
КАРПОВ: Счастливая ты…
СТАРОДУБЦЕВА: Чего это?
ГРИБОВ: Вот он боится.
КАРПОВ: Отвянь, сказал!
СТАРОДУБЦЕВА: Операции что ль?
КАРПОВ (нехотя): Ну, допустим…
СТАРОДУБЦЕВА: Всё хорошо будет, милый!
КАРПОВ: Если бы, если бы…
ГРИБОВ: А ты помолись наперёд, всё лучше будет.
КАРПОВ: Чего??? Молиться? Мне?
ГРИБОВ: Тебе, тебе. Помогает.
КАРПОВ: Грибов, ты совсем охренел? Я – молиться?
СТАРОДУБЦЕВА: А чего ты так? Вон, профессор каждый раз крестит больного перед операцией, и крест йодом рисует на нём.
КАРПОВ: И меня тоже будет… того?
СТАРОДУБЦЕВА: Тоже.
КАРПОВ (аж подскакивает на кровати): Да вы… Сдурели, да?… Да я… Убегу, прямо сейчас!
СТАРОДУБЦЕВА: И кому ты хуже сделаешь? Только себе.
КАРПОВ: Плевать! Не позволю, чтоб на мне кресты малевали!
ГРИБОВ (веско): Ничего страшного с тобой не случится.
Стародубцева только сейчас замечает, что Грибов стоит.
СТАРОДУБЦЕВА: Ой, Петенька, а ты чего это?
ГРИБОВ: Чего я?
СТАРОДУБЦЕВА: Тебе вставать-то разрешали? Не рано ли?
ГРИБОВ: Я чё, кого спрашивать должон?
СТАРОДУБЦЕВА: Ну как-то… Не должно оно так быть, на второй-то день.
ГРИБОВ: Но стою же!
СТАРОДУБЦЕВА (качая головой): Смотри, как бы не было худо. Ой, совсем забыла. Вот склерозница старая! К тебе ж жена грозилася придти. Сегодня.
ГРИБОВ (суетится, спешно ложится, не знает, куда деть костыли): Жена? Когда? Зачем? Какого лешего?
КАРПОВ (хохочет): Ой, не могу! Держите меня семеро, помру со смеха! Петро жены испугался!
ГРИБОВ: Да помолчи ты! Сейчас комедия будет, действие первое.
Медленно, скромно входит Анна Грибова. Она заметно напряжена, тревожно осматривается.
АННА: Мир вам, добрые люди!
СТАРОДУБЦЕВА: Заходи, заходи, Аннушка. Здравствуй, дорогая.
АННА: Мне бы… Петра Грибова. Он здесь?
СТАРОДУБЦЕВА: А как же! Вон он, жив-здоров.
Грибов, со страдальческим лицом, издаёт тяжёлый стон. Анна бросается к нему.
АННА: Петенька, как ты?
Грибов снова стонет.
АННА: Что, совсем плохо, да?
ГРИБОВ (слабым голосом): Да как-то… не очень… Но держусь. Пока. А там… Кто знает?
АННА: Ой, Петенька, Петенька! Что ж ты наделал! Нашёл время болеть! Полно работы, сенокос начинается, стайки латать надо, телегу, забор, кто всё это сделает? На дальних покосах ещё не бывали.
ГРИБОВ (приподнимается на локте): Я виноват что ль, что эти вилы проклятые… Нарочно их засадил себе в ногу, да?
АННА: Ты лежи, лежи. Не волнуйся.
ГРИБОВ: А помощники наши где?
АННА: Работают, но не успевают всё.
ГРИБОВ: Н-да… Санька с Женькой припреги! Сыновья ж, как-никак.
АННА: Так у них свои семьи, свои дела. Пока к нам приедут!
ГРИБОВ (слабым голосом): Совсем от рук отбились, дармоеды. Ну попроси Акимыча хотя бы. Небось не откажет. Пусть хоть немного… подсобит… Я… ещё неизвестно… Одному Богу ведомо… Что со мной… будет… (снова стонет).
АННА (испуганно): Не говори так.
Стародубцева и Карпов едва сдерживают смех. Грибова напряжённо смотрит на Стародубцеву.
АННА: Татьяна, зови Барского! Срочно! Ему совсем плохо, аль не видишь?
СТАРОДУБЦЕВА: Ой, да всё с ним нормально. Он просто…
Громкий стон Грибова прерывает её.
АННА (кричит): Да вы что, в самом деле? Сдурели? Он сейчас помрёт!
СТАРОДУБЦЕВА: Не боись, не помрёт. Грибов, кончай дурить!
ГРИБОВ (стонет): Ой, мамочка моя дорогая, что же это, а? Что со мной? Сделайте же что-нибудь! Кто я? Что со мной? Где я?
АННА (кричит): Да сделайте же что-нибудь!!!!
Немая сцена. Грибов медленно, со стонами, причитаниями, как бы не понимая, что делает, садится на кровати, ищет костыли, встаёт на них. Анна с испугом наблюдает за ним. Потом Грибов отставляет костыли, медленно, шаркая ногами, начинает ходить по палате.
АННА (садится, говорит испуганным шёпотом): Ой! Ой, Петенька, что это? Почему? Тебе не больно?
ГРИБОВ (делает весьма удивлённое лицо): Ого! Что это? Я что, хожу? Ой ты, Господи! Хожу, люди! Ущипните меня!
АННА (шепчет сквозь слёзы): Петенька! Петенька милый! Тебе правда не больно? Скажи! (резко меняет тон на деловой) Прекрасно. Значит, завтра ещё полежишь тут, а потом – домой. На дальние покосы. Ясно? И никаких отговорок! Никаких встреч с друзьями, и всего такого. Понял? Я с доктором поговорю.
Грибов со стоном валится на кровать.
ГРИБОВ: Ой! Заболело опять…
КАРПОВ (со смехом): Ага, так сразу всё и заболело!
Входят Барский и Епишкин. Грибов при них встаёт. У него уже ничего не болит.
БАРСКИЙ (энергичным голосом): Вот, пожалуйте, мужская палата, хирургические больные. Вот тому мужчине ещё предстоит операция, а этого уже прооперировали вчера. (Грибову) Ого, ты уже встал! И как? Не болит?
АННА (со слезами, чуть ли не в ноги бросается): Александр Васильевич, миленький, хорошенький! Александр Васильевич, как я благодарна вам! Вы себе представить не можете! А позвольте, я вас расцелую? У меня нет слов! Это же чудо! Вы с того света вернули его, с того света прямо!
БАРСКИЙ: Ладно тебе, Аннушка, не надо. Это моя работа. Ничего необычного.
АННА: Ну как же! Как же ничего необычного! Это же чудо настоящее! Я за вас молиться буду, постоянно каждый вечер!
БАРСКИЙ: А вот это уже лишнее. Не мешай, пожалуйста, мне надо осмотреть Петра твоего. (Епишкину) Вот, извольте взглянуть. Больной Грибов, Пётр Михеевич, 1889 года рождения. Застарелый перелом левой стопы, застарелая нагноившаяся рана. Три месяца назад, нет… виноват, четыре. Четыре месяца назад получил травму, работая у себя в свинарнике. К нам долго не обращался, лечился консервативными средствами, народными методами. Рана в итоге обильно нагноилась. Начался остеомиелитный процесс. Встал даже вопрос об ампутации левой стопы.
АННА (всхлипывает): Ох, помилуй, Господи!
Епишкина всего передёргивает, но он храбро делает вид, что ему не страшно. Не выдерживает.
ЕПИШКИН: Попрошу без этих ваших медицинских подробностей.
БАРСКИЙ: Конечно-конечно! Да собственно, история уже заканчивается. Вчера оперирован. Мною… оперирован… Успешно. Ампутации, как видите, удалось избежать.
СТАРОДУБЦЕВА (тихо): Профессором…
БАРСКИЙ: Чего?
СТАРОДУБЦЕВА: Профессором оперирован…
БАРСКИЙ: А… ну да, профессором. Ну а это у нас… Савелий Карпов. Непонятные боли в животе, похоже на аппендицит.
КАРПОВ: Э-э! А когда меня это…того… Ну…
БАРСКИЙ: Оперировать будут?
КАРПОВ: Ну да.
БАРСКИЙ (озадаченно): Не знаю, Карпов, не знаю… Надо бы сегодня, как можно скорее. Сделаю всё что смогу. Товарищ уполномоченный, вы позволите мне осмотреть больного? Это быстро. Петя, пойдём за ширму.
Епишкин едва заметно кивает головой. Барский уводит Петра за ширму.
ЕПИШКИН (официальным тоном, к Анне): Как, говорите, его фамилия?
АННА: Грибов, Пётр Михеевич.
ЕПИШКИН: Вы ему кем приходитесь?
АННА: Как кем… женой, все об этом знаю. А вам зачем? Сами-то вы кто будете?
ЕПИШКИН: Вопросы задаю я! Профессия?
АННА: Чья?
ЕПИШКИН: Ну не моя же! Вот глупая баба!
АННА: Дак… Это… Крестьяне мы. Всю жизнь крестьяне, и отцы наши крестьянствовали, и деды. Я думала, вы знаете…
КАРПОВ: Да их тут все знают, люди хорошие, честные, работящие. Не пьют, не буянят.
ЕПИШКИН (не замечая его): Что с ним произошло? Почему травма?
АННА: Да вот… ещё весной… Почитай, зимой… В стайке свинья, дура, дёрнулась, на него жердь повалила, да вилы воткнула в ногу. Глубоко. Вроде бы ничего, думали, обойдётся. Бабка Шурайниха шептала, божилась, что всё пройдёт. А потом нога возьми да и распухни. Петенька мой ничего не мог делать, не мог ходить. Вот, его и прооперировали вчера. Боялась, ногу отрежут … (не выдерживает, начинает плакать).
ЕПИШКИН: Вот! Вот именно! Я всегда говорил, что личное хозяйство до добра не доведёт! Никого и никогда. Ваша история - ещё одно подтверждение. В колхозе такого безобразия не случилось бы! Вы в колхозе состоите?
АННА (испуганно): Не-е-ет!
ЕПИШКИН (грозно): А почему?
АННА (ещё более испуганно): Да как-то… никто не предлагал…
ЕПИШКИН: Ещё раз спрашиваю – почему?
ГРИБОВ (из-за ширмы, с жаром): Чего мы там забыли? В колхозах этих полный бардак! Животные мрут, привеса никакого! Кто их кормит, когда, чем? Хрен его знает! Хозяина нету, и всё! Твори что хочу!
АННА: Петя! Не надо!
БАРСКИЙ (тоже за ширмой): Грибов, помолчи!
ГРИБОВ: А что, не так что ли?
КАРПОВ: Ой, дурак!
ГРИБОВ: Карпов, ты чё?
БАРСКИЙ: Я тебе потом всё объясню.
ЕПИШКИН: Понятно. Вами ещё займутся (собирается уходить).
БАРСКИЙ (сильно кричит из-за ширмы) Товарищ уполномоченный! Товарищ уполномоченный! Минуточку!
ЕПИШКИН (резко недовольно оборачивается): Ну?
БАРСКИЙ (выскакивает из-за ширмы, говорит Грибову) Одевайся! (Епишкину) Товарищ уполномоченный, позвольте, я вам объясню.
ЕПИШКИН: А чего объяснять? Тут и так всё вполне ясно.
БАРСКИЙ: Товарищ уполномоченный! Погодите!
Уходят. Из-за ширмы появляется Грибов.
ГРИБОВ: Это что ещё за чудо было?
КАРПОВ: Ты чё, так и не понял?
ГРИБОВ: Не-ет. А что?
СТАРОДУБЦЕВА: Ты не шутишь?
ГРИБОВ: Вы чего? Кого испугались? Какого-то недоумка?
Женщины тихо охают.
КАРПОВ: Ну и кто же из нас дурак?
АННА (едва не плачет): Помоги всем нам Господи, спаси и сохрани!
Грибов удивлённо смотрит на всех.

Картина третья
Декорации те же. Карпов, Грибов, Стародубцева и Анна напряжённо молчат. Некоторое время в палате тишина.
АННА: Ох! Ну кто тебя, старый, за язык дёргал? Что теперь будет, что будет?
СТАРОДУБЦЕВА: Спасаться вам надо, Аннушка! Бежать. Прям сейчас!
АННА: Куда бежать?
ГРИБОВ: Я у себя дома. От кого бежать?
СТАРОДУБЦЕВА: От особиста с края, дурья твоя башка!
ГРИБОВ: Этот? Так он же за профессором припёрся.
СТАРОДУБЦЕВА: Заодно и тебя сожрёт. С семьёй. Раз на крючок попался.
ГРИБОВ: Подавится!
СТАРОДУБЦЕВА: Не подавится! Щас начнёт копать под тебя, всё моментом разузнает!
ГРИБОВ: Что узнает? Откуда?
КАРПОВ: Узнает!
АННА: И о чём же, интересно.
КАРПОВ: Ну, хотя бы… Кто председателя колхоза обматерил трёхэтажно, с вилами прогнал со двора.
ГРИБОВ: Так это когда было? Пять лет, считай! Он уж забыл. И неча в колхоз силой гнать! Сказал – не пойду, значит, не пойду!
КАРПОВ: Спорим, что не позабыл!
ГРИБОВ: Ты что ль ему напомнишь?
КАРПОВ: А кто увёл две телеги дров для общественной бани прошлым летом?
ГРИБОВ: Не я! Железно!
АННА: Чё на людей зря валишь? Кто это видел?
КАРПОВ: Не видели, но догадались!
ГРИБОВ: Не доказано!
СТАРОДУБЦЕВА: Докажут, ежели захотят. Даже если ты не брал. А ты не брал, я уверена. Опасно, ох опасно, Петенька!
КАРПОВ: А кто колхозных коров прогнал с луга? Пастуха чуть не угробил, напугал до смерти?
ГРИБОВ (немного озадаченно): Коровы? Пастух? Какой? А! Так чего он попёр коровами на мой покос? Я ору: уходи, урод, и коров своих уродских уводи. Нет, мы всё одно гоним. Ну так получи!
КАРПОВ: А кто…
ГРИБОВ: Слышь, я не понял! Ты что ль шпионить за мной нанялся? Специально копаешь?
КАРПОВ: Нет, но… само как-то получается. Все же у нас на виду.
АННА: Само?
КАРПОВ (резко): Я, между прочим, имею кое-какой вес в Мурте! Так что ссориться со мной не рекомендую! Особенно не совсем порядочным и довольно подозрительным субъектам.
ГРИБОВ: Фу-ты ну-ты! Как мы хвост распушили! Смотри, не лопни от собственной гордости.
КАРПОВ: Комитет деревенской бедноты – это тебе не фу-ты ну-ты!
АННА: Слышь, беднота! Ты избу себе хотя бы починил? Утеплил? Завалинку сделал? Зима придёт – чё делать будешь?
ГРИБОВ: Да уж, избёнка-то твоя – кошмар просто. Смотреть страшно, не то что жить. Проще новую поднять.
КАРПОВ: Я что сделаю, если нам с матерью такая досталась? И этому рад будешь. В нашем положении.
АННА: Это какое же ваше положение-то?
КАРПОВ: Известно какое. Нищенское.
АННА: А-а! Точно, я и забыла! А ты слыхал? Говорят, под лежачий камень даже вода не течёт.
СТАРОДУБЦЕВА: Ой ты, батюшки! Всё там живёте? В этой малюсенькой развалюхе? Страсти-то какие, Господи! Я пять лет назад те говорила – поставь новую хату. Сможешь ведь, руки-ноги есть. Голова соображат. Мужики подсобят, ежели чё. Хозяйство заведёшь потом. Глядишь, и женишься. Пять лет! И чё? Зато ходим, ворчим, вздыхаем, страдаем  – чего это на меня девчонки не смотрят.
АННА: И правда, чего это не смотрят? Уж не знаю даже.
КАРПОВ: Знать, были причины не ставить хату!
ГРИБОВ: Какие? На заседания бедноты каждый день бегать?
КАРПОВ: Веские! И вообще! Мы сейчас не обо мне говорим. Тут некоторые резко противопоставляют себя обществу, не принимают новых законов, новых реалий. Не участвуют в общественной жизни посёлка. Что с ними делать прикажете? Это, небось, куда серьёзней прогнившей хаты.
ГРИБОВ: Не боись, за себя отвечу сам.
АННА: Некоторые работают от зари до зари, не покладая рук. Ходить на всякие сборища им просто некогда.
КАРПОВ: Некоторые почти открыто чужой труд используют, загоняют советских людей в рабство.
СТАРОДУБЦЕВА: Чего болтаешь, ты, олух царя небесного! Побойся Бога!
КАРПОВ: Игнат Коромыслов, Стёпа Думчик, знакомы тебе? Работали всё прошлое лето на тебя. Говорят, и сейчас тоже…
ГРИБОВ: Я им хорошо заплатил. И к тому ж они сами попросились.
СТАРОДУБЦЕВА: Не наводи на людей напраслину!
КАРПОВ: Эксплуататор!
ГРИБОВ: А ты-то чего добился в жизни? А? Не эксплуататор! Сколько помню, ты никогда не работал. Всё шастал по деревне с гармошкой, горло рвал, да приключений искал на свою…
АННА: Петя!
ГРИБОВ: Ни одного дня!
КАРПОВ: Это моё дело! Моё, личное, понял? Как хочу, так и живу. Не тебе учить меня жить.
ГРИБОВ: А почему бы и нет? Сколь тебе лет, а сколь мне?
АННА: Петя! Петенька!
ГРИБОВ: Погодь, женщина! Видишь, тут дело серьёзно пошло! Молоко на губах ещё не обсохло, а туда же! Учить его нельзя, видали, а? Здрасьте-приехали! По тебе давно хворостина плачет, лоботряс ты эдакий! Не, не хворостина. Вот такенная оглобля!
КАРПОВ (лёжа на койке, сжимает кулаки): Щас покажу, у кого молоко обсохло, у кого не обсохло! Щас поясню – кто лоботряс, да по ком оглобля плачет!
АННА (испуганно): Саввушка, не надо!
ГРИБОВ (усмехается): Валяй давай!
Карпов пытается встать, делает несколько попыток, но отчего-то не может. Наконец тяжело встаёт, но стоит некрепко, пошатываясь, вдруг со стоном валится на койку.
ГРИБОВ (уже открыто смеётся): Чего ослабел? Силёнок не осталось?
АННА: Петька, заткнись!
СТАРОДУБЦЕВА: Правда, Петро, хорош!
ГРИБОВ: А! Пошёл он! Повезло тебе, не в настроении сегодня я. Больных не бью.
КАРПОВ: Фу-ты, ну-ты, испугались мы как!
ГРИБОВ: Руки марать неохота!
КАРПОВ: Я ещё с тобой поговорю, кулак ты недобитый! Найдём на тебя управу, найдём! Не боись! Погодь, вот только выйду отсюда!
СТАРОДУБЦЕВА (вздыхает): Ох… Пойду-ка я, ребятки, у меня ещё много делов.
В палате вдруг появляется Загадочный старичок. Никто не заметил, как он появился.
СТАРОДУБЦЕВА (вздрагивает, замечая его): Ой, батюшки! Дедушка, ты кто такой? Откуда взялся?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Да вот…
СТАРОДУБЦЕВА: Ты как сюда прошёл?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Ну как… Шёл, шёл, да вот прошёл. Как-то так.
КАРПОВ: Заболел что ль? К нам положили?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (хитро улыбается): Не-е.
ГРИБОВ: Пришёл кого попроведать?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (так же хитро улыбается): Не-е. Тож не угадал.
СТАРОДУБЦЕВА: Дедушка, пожалуйста, уходи. Здесь тебе делать совершенно нечего.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: А можа, есть что! Можа, слово к кому имею.
СТАРОДУБЦЕВА: Какое слово?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Обыкновенное. Здравое. А то без него всякое может случиться, ох, всякое… А так… мож, что и изменю тут у вас. К лучшему. Уж постараюсь, сделаю что смогу.
СТАРОДУБЦЕВА: Загадками говоришь, дедушка. К кому слово-то?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Вы сами для себя загадки.
АННА: Чего?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: А то – нет что ли, Аннушка милая? Ни ты, ни Пётр, муж твой, никто не знает себя полностью. Каждый для себя – самая большая загадка. Каждый может сделать такое, что сам от себя никак не ждёт.
КАРПОВ: Дед, давай, поворачивай, и так тут без тебя тягомотина.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Уж извини, Саввушка, не угодил и тебе. Я мало кому могу угодить, поверь мне, старику. Мало кому нравлюсь.
КАРПОВ: А ты откудова меня знаешь?
ГРИБОВ: Да, кстати, и нас с женой – откель?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Да вот, как-то знаю, и всё. Знаю ещё, что с тобой, Савва, всё ладно будет. Только за ум возьмись, и всё замечательно пойдёт.
ГРИБОВ (хохочет): Видишь, Карпов, как твоё безделье тебя прославило!
Карпов медленно встаёт, угрожающе надвигается на старика. Тот стоит неподвижно, беззлобно улыбается.
АННА: Э-э! Карпов! Ты чего? Не тронь его!
КАРПОВ: А чего он? (к старичку, строго) Ты кто такой, дед? А? По правде? Я тебя и в соседних деревнях не помню! Тем более, здеся.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Да я говорю ж, сынок, просто мимо пробегал…
КАРПОВ: Это мы уже слышали! К кому шёл? Чё надо?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Можа, главного вашего надо, а можа – ещё кого. Кто знает? Разве что Бог один.
Молчание.
СТАРОДУБЦЕВА: Тут нет Александра Васильевича, видишь же.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Щас нет, а щас раз! И будет.
КАРПОВ: Не будет.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Это с чего так?
КАРПОВ: Оттого что он уже был с обходом. И второй раз на дню в палаты не заглядывает.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: А если заглянет, что тогда скажешь?
КАРПОВ: Тогда? Ну… Не знаю.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Ну всё же?
КАРПОВ: Да не придёт он.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: А ежели придёт?
Карпова уже разбирает любопытство.
КАРПОВ: Ежели придёт… Ежели он придёт… Если он заглянет сюда в 5 минут, я… я на работу устроюсь. Ну, хотя б… Истопником сюда, в больницу.
Стародубцева покатывается со смеху. Все тоже хохочут.
КАРПОВ: Чего ржёте? Не боись, не будет у вас истопника!
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Все слышали? По рукам?
ГРИБОВ: Давай-давай! Раз уж такое дело завертелось…
КАРПОВ (с неохотой): Ну по рукам. Время пошло.
Общее молчание.
СТАРОДУБЦЕВА (со смешком): Истопники нам-то нужны.
КАРПОВ: Да не буду я работать у вас!
АННА (с небольшой издёвкой): Труд, кстати, облагораживает человека. Не знал?
КАРПОВ: Время, время... Ещё полторы минутки…
Вбегает Барский с озабоченным лицом. Увидев Стародубцеву, чуть ли не подскакивает.
БАРСКИЙ: Татьяна Ивановна, вон ты где! Наконец-то! Всю больницу обегал.
Все просто падают со смеху. Карпов со стоном валится на кровать. Барский стоит, серьёзный, ничего не понимая.
БАРСКИЙ: Вы чего?
КАРПОВ: Ничего! Не бери в голову.
СТАРОДУБЦЕВА: Мы только что заполучили истопника.
БАРСКИЙ: Чего-чего?
СТАРОДУБЦЕВА (медленнее): Мы только что заполучили истопника в больницу.
КАРПОВ: Ага, конечно! Никого вы не получили!
БАРСКИЙ: Вы о чём вообще?
ГРИБОВ: Ты обещал!
КАРПОВ: Вы всё подстроили! Специально! Это заговор!
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (незаметно подходит к Барскому): Понимаешь, сынок, мы тут договорились, ежели ты сейчас заглянешь сюда, Саввушка идёт к вам работать истопником.
БАРСКИЙ: Татьяна Ивановна, почему в палате посторонние? Чей он родственник?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Ничей.
БАРСКИЙ: То есть как?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: А вот так, сам по себе. И всё тут.
СТАРОДУБЦЕВА: Правда, Александр Васильевич. Мы тоже спрашивали, ничего не говорит.
КАРПОВ (по-прежнему на кровати, недовольный): Только ерунду всякую гундит.
АННА: Говорит, главного хочет видеть.
БАРСКИЙ: Главного? Ну я главный. И чего?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: А я знаю, сынок. Знаю.
БАРСКИЙ: Дедушка, попрошу вас говорить чётко и конкретно. У меня мало времени. Комиссия ходит, и всё такое.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Вот про комиссию пару слов и имею. Ты, Василич, не серчай на него, всё образуется. Всё сегодня будет хорошо у тебя.
БАРСКИЙ: На кого?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: На уполномоченного вашего. На Епишкина.
БАРСКИЙ: А ты-то откуда знаешь?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Уж знаю.
БАРСКИЙ (в сердцах) Ой, дед! Чего ты говоришь! Какое хорошо? Он уже все соки из меня высосал, и ещё требует! Я не переживу! Меня в любом случае определят куда-то. Либо по этапу, либо в психушку. Одно из двух.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Переживёшь! С тобой всё будет хорошо. Это он пусть беспокоится за сегодня.
БАРСКИЙ: Да что с ним станется именно сегодня?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (загадочно-неопределённо улыбается): Всяко может быть. И с ним тоже. Он ведь тоже человек, тоже родственников имеет.
БАРСКИЙ: Он не человек, он машина! Без жалости и понимания! Ладно дед, спасибо, я тебя понял. Можешь идти. (обращается к Стародубцевой) Татьяна Ивановна! Я собственно чего от тебя хочу. Срочно пробегись по деревне, собери наших работников, кто отдыхает. Зови сюда.
СТАРОДУБЦЕВА: Александр Васильевич, у меня ещё пол-отделения не мыто.
БАРСКИЙ: Бросай! Этот требует! Показания брать будет. У всех работников. У всех!
СТАРОДУБЦЕВА: Да чтоб ему провалиться! Всё мало! Чего копает?
Барский только неопределённо пожимает плечами.
ГРИБОВ: А нас будет спрашивать? Уж я ему скажу! Я ему такое скажу!
АННА: Петя! Тебе мало?
БАРСКИЙ: Ой, ладно вам! Татьяна Ивановна, поняла? Сначала пусть все зайдут ко мне, я объясню ситуацию. И проводи сперва этого, гостя нашего.
СТАРОДУБЦЕВА: Старичка? А где он?
Все удивлённо смотрят по сторонам. Старик исчез.
БАРСКИЙ: Что за…



Картина четвёртая
Лесная опушка неподалёку от посёлка. Заросли малины. Дарья Грибова и Георгий Рогов полулежат на расстеленном покрывале. Возле них – 2 корзины с грибами, разложена еда. Яркий жаркий солнечный день.

РОГОВ (весьма довольный): Ох, Дашка, хорошо же, а? Хорошо же, правда?
ДАША (мрачно): Ага.
РОГОВ: Не понял! Ты чего смурная такая?
ДАША: Да ничё. Нормально всё.
РОГОВ: Но всё же?
ДАША: Да нормально всё, не бери в голову!
РОГОВ: Ой, ну типа я тебя не знаю! Что стряслось, говори!
ДАША: Ничего…
РОГОВ: Дома что?
ДАША: Не-а…
РОГОВ: Тогда чего? Не нравится тут?
ДАША: Нравится.
РОГОВ: Ой, ну ладно, не хошь – не говори. Тепло, солнце светит, грибов вон сколько набрали. Первые! Чё ещё надо?
ДАША: А ты типа не понимаешь?
РОГОВ: Не-а…
ДАША: Совсем что ли? Дома полно работы, а я тут с тобой не знамо чем занимаюсь.
РОГОВ: Отца что ль боишься?
Даша хмуро молчит.
РОГОВ: Так отец в больнице. Не узнает.
ДАША: Тем боле. Что с ним, как он там?
РОГОВ: Всё с ним нормально. Железно. Его старик резал?
ДАША: Какой старик?
РОГОВ: Ну этот, ссыльный… Поп который.
ДАША: Не знаю. Наверно.
РОГОВ: Всяко, он. Значит, всё путём у старика твоего.
ДАША: Думаешь?
РОГОВ: Железно! Уж как меня в драке порезали, пару месяцев назад. Ты бы видела! Думали – всё, помру. А он собрал меня по кусочкам, вот. Теперь, вот, бегаю как конь. Хочешь, шрамы покажу? Спина – вообще мрак!
ДАША (испуганно): Не, не надо!
РОГОВ: Жаль! Такое не часто показывают.
ДАША: Я крови боюсь.
РОГОВ: Да какая там кровь!
ДАША: Всё равно. Меня выворачивает всю, когда вижу… А уж касаться… Бр-р!
РОГОВ: То есть ты хочешь сказать, что ежели, допустим… со мной что случится, ты ко мне даже и не подойдёшь?
ДАША: Да ну тебя! Нашёл о чём говорить.
РОГОВ (нетерпеливо): Ёлки-палки! Да забудь ты, хотя б на пару часов. Отвлекись.
ДАША: Не могу.
РОГОВ (игриво): Сейчас забудешь! Через пару минут!
Рогов начинает приставать к Даше, та отворачивается.
ДАША: Жорка, отстань!
РОГОВ: А чё? Никого рядом. Ты мне нравишься. Обещалася. Какие проблемы?
ДАША: Отстань!
РОГОВ: Почему? Кто-то, помнится, обещался замуж за меня. Обещался? Или как?
ДАША: Ну… обещался. Обещала… Только осенью, осенью! Забыл?
РОГОВ (продолжает наседать на неё): А на кой ждать осени? Или вы уже не любите меня, Дарья Петровна? А?
ДАША (отталкивает его): Потом, ладно? Давай потом.
РОГОВ: Почему?
ДАША: Не могу.
РОГОВ: Почему?
ДАША: Не трогай меня. До свадьбы не могу. Нельзя.
РОГОВ: А я могу. И хочу.
ДАША: Не трогай, говорю! Закричу.
РОГОВ (насмешливо): Кричи. Кто тебя тут услышит? Десять вёрст от села.
ДАША (вырывается): Да отстань, бесстыжий! (кричит) Люди! Эй! Ау! Люди добрые! Кто-нибудь! Помогите! Караул!
РОГОВ (ещё более насмешливо): Ну и чё? Помогли?
Незаметно появляется Загадочный старичок. Рогов продолжает наседать на Дашу, не замечая его.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (не очень громко): Жорка! Не трогай её!
РОГОВ (напугано вскакивает, отскакивает от Даши): А? Ой! Ты кто? Откуда? Пшёл отседа!
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Не трожь её, говорю! Она правильно делает.
РОГОВ: Ты кто таков, чтоб мне приказывать?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (хитро улыбаясь): Я… Хм… Мне можно приказывать.
РОГОВ: Это с чего это?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: А хотя б с того… Хотя б с того, что я куда старше тебя. Ты даже не представляешь, насколько старше.
РОГОВ (уже оправился от испуга): Дед, а дед? Иди своей дорогой, а? По-хорошему. Пока не накостыляли.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Одни вот тож пыжились накостылять давеча.
РОГОВ (насмешливо): И чё? Видать, успел убежать. Повезло те.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Как видишь, жив - здоров.
РОГОВ: Так это когда было-то? Лет 200 назад? При царе-горохе?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Когда было, тогда и было.
РОГОВ (угрожающе направляется к старичку): Короче, дед! Шуруй давай! Чтоб тебя не видели тут! Я не шучу! А то сейчас не успеешь убежать.
ДАША (испуганно): Жора, не надо! Дедушка, вы бы правда, отошли бы!
РОГОВ (дразнит её): Жора, не надо! Жора, не надо! Запомните! Георгий Семёнович не обязан никого слушать! И не собирается никого слушать. Он сам решает, что ему надо, а что – не надо. И никто ему не указ, тем более старые трухлявые пни. Понятно?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Следил бы за словами, Семёныч! И учился бы почитать старших. Не помешает.
РОГОВ (угрожающе): Ещё слово, и…
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: (насмешливо) И чё будет?
РОГОВ: Чё будет, того ты уже не увидишь! Железно! Жаль мне тебя, ох, жаль! Но иначе никак. Сам заставил.
ДАША (дёргает Рогова за рукав): Жорка, всё! Пошли к телеге!
РОГОВ (грубо): Отстань! Дед, или ты извиняешься немедля, или… Усёк?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Может, тебе извиниться надобно?
РОГОВ: Чё? Мне? Извиниться? Ты чё, старый? С дуба рухнул?
Рогов лезет в драку. Начинается потасовка. Даша кричит, отталкивает Рогова, тот отталкивает её. Не понять как, но скоро Загадочный старичок побеждает Рогова. Заламывает ему руку, валит на землю. Рогов кричит от боли.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Говорили тебе, что надобно уважать старших?
РОГОВ (кричит): А-а! Отпусти!!!!
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Говорили, или нет? Ну?
РОГОВ: Ну говорили, говорили!
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Запомнил ли ты это?
Рогов что-то кричит невнятное.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Запомнил, спрашиваю! Иль ещё повторить?
РОГОВ: Запомнил, запомнил!
Загадочный старичок отпускает Рогова. Тот кряхтит, утирает лицо.
РОГОВ: Не, ты всё-таки кто таков? Откуда?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Кто я и откуда – про то сам ведаю. Тебе же вот что надобно знать. Скоро тут случится важная история. И от того, что вы с Дашей сделаете, будет зависеть судьба многих людей.
РОГОВ: Чё???
ДАША: Что мы должны сделать?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Спасти человека.
РОГОВ: Кого кого?
ДАША: Кого спасти?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Сами поймёте. Запомните – от вас скоро многое будет зависеть.
ДАША: Дедушка! Что мы точно должны сделать?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Сердце твоё доброе подскажет.
Даша с Роговым удивлённо переглядываются, а Загадочный старичок незаметно исчезает.
ДАША: Кого мы должны спасти?
Рогов пожимает плечами.
РОГОВ: Дед! Кого? Где ты? Исчез…
ДАША: Может, нам приснилось?
РОГОВ: Один сон на двоих? Ох! Хорош сон, от которого всё болит!
Пауза. Рогов прикладывается к бутылке. Стонет.
РОГОВ: Поехали! Никому не говори, поняла?
ДАША (усмехается): Поняла!
РОГОВ (кричит): И ничего смешного! Поехали, говорю!
ДАША: Может, не поедем? Дед сказал тут быть.
РОГОВ: Мне плевать, что сказал какой-то старый дурак!
ДАША: По-мне так, он не дурак вовсе.
РОГОВ: Как хочешь. Можешь оставаться.
ДАША: Ты меня бросаешь? Здесь? За 10 вёрст от села?
РОГОВ: Километров. Дашенька, километров. Поехали.
ДАША: Ну километров. Всё одно, бросаешь?
Слышатся шаги, разговоры.
РОГОВ (недовольно): Да кого ещё несёт? Как в Москве народу!
ДАША: Ой, ты чё, в Москве был? И как там?
На поляну выходят Николай Епишкин и Орловский, в охотничьих костюмах, с ружьями. Уставшие. Осматриваются.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (радостно-оживлённо): О-о-о! Люди! Наконец-то! Здрасте, дорогие, моё вам почтение и нижайший поклон!
РОГОВ: Здрасьте…
ОРЛОВСКИЙ: Вы позволите, мы тут немного отдохнём?
РОГОВ: Валяйте!
Епишкин и Орловский с лёгкими стонами, причитаниями «ох, ноги мои ноги», «наконец-то бросим якорь» валятся на землю. 
ОРЛОВСКИЙ: А скажи-ка, любезный юноша, куда это нас занесло? До ближайшего жилья сколь будет?
РОГОВ: 10 километров, 11 с хвостиком, точнее.
Орловский свистит.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Сколько – сколько? 11 километров?
Даша с Роговым кивают.
ОРЛОВСКИЙ: А что за село будет, как называется?
ДАША: Большая Мурта. Слыхали?
Орловский с Епишкиным медленно и удивлённо переглядываются.
ОРЛОВСКИЙ: Чего?? Большая Мурта???
ДАША: Она самая.
Орловский с Николаем Епишкиным начинают хохотать. Даша с Роговым смотрят на них, ничего не понимая.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (сквозь смех): Ну мы дали! Это же совсем в другой стороне!
ОРЛОВСКИЙ: А всё ты! «Короткую тропинку знаю, короткую тропинку знаю»! Вот удружил, так удружил! Ну спасибочки тебе, товарищ Епишкин!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Да не за что, товарищ Орловский. Всегда рады вам. Ежели что – обращайтесь, завсегда поможем. Ну заплутали малость, с кем не бывает?
ОРЛОВСКИЙ: Хороша малость – полсотни вёрст. Со мной такого чего-то не случалось. Ни разу!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Не гоношись! Так даже веселее.
ОРЛОВСКИЙ: Хорошенькое веселье!
РОГОВ: А куда вы хотели выйти?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: А вот этого тебе, мальчик, знать не надобно.
РОГОВ: Какой я вам мальчик?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Юноша, поживи с моё, поймёшь – кто есть кто.
РОГОВ: Ты чего дерзишь?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Не «ты», а «вы». Это раз. А второе – я и не собирался тебе дерзить. Если бы я начал дерзить…
ДАША: Жорочка, я боюсь. Кто они?
РОГОВ: Разберёмся! Значит так, граждане! Или вы говорите, кто такие, откуда, с какой целью здесь находитесь, или с вами будут говорить совсем другие люди. В другом месте.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Ого! Серьёзно!
РОГОВ: Да, серьёзно!
ОРЛОВСКИЙ: Тихо, тихо, друзья, не надо!
РОГОВ: Какой я тебе друг?
ОРЛОВСКИЙ: Тихо, говорю! Слухай сюда. Мы – простые охотники, из города. Никакой опасности не представляем.
ДАША: С Красноярска?
ОРЛОВСКИЙ: С Красноярска. Хотели выйти к Бузиму. Да вот, малость заплутали. Всё! Вопросы?
ДАША (удивлённо): К Бузиму?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (строго): Лёня! Тебя просили?
ОРЛОВСКИЙ: Да, к Бузиму. Можете взглянуть – у нас ничего такого с собой нет.
ДАША: Это ж совсем в другой стороне!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (усмехаясь): Уже поняли. Виноват, товарищи местные! Уж простите меня, охламона, не прогоняйте.
РОГОВ: Значит так, граждане. Сейчас вы пойдёте с нами. И всё это расскажете председателю.
ОРЛОВСКИЙ: А это обязательно?
РОГОВ: Обязательно! Вы арестованы.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Но мы же не какие-то там подозрительные субъекты. Всё вам рассказали.
РОГОВ: Разберёмся. Прошу следовать за нами.
Собирает вещи, продукты, пакует сумки.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Погоди, погоди, паренёк! Давай без суеты. Может, договоримся? Ты нас не видел, мы тебя не видели. Выводишь нас на тракт, и мы тихо уходим. Спокойно обходим твою Мурту. Всё!
ДАША: Вот, председатель и выведет. Ежели сочтёт нужным.
РОГОВ: Не-не, договориться никак не можно.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Почему ж не можно? Всё всегда можно уладить. Была б на то добрая воля сторон.
ДАША: Только не с нами. (Рогову) Они и мне не нравятся.
РОГОВ: Во-во! И не мечтайте даже.
ОРЛОВСКИЙ: Не хотелось бы тревожить вашего председателя. У него много дел, забот. Посевная, корма, и всё такое…
РОГОВ (громко смеётся): Какая посевная! Июль месяц!
ОРЛОВСКИЙ (примирительно): Хорошо, хорошо! Не спорю. Я человек сугубо городской, мало что понимаю в агрономии. Но всё равно. Не думаю, что председатель ваш семечки щёлкает на крылечке.
ДАША: Да, он очень занят. И одна из его забот – ловить шпионов.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Да не шпионы мы! Говорю же – не шпионы!
Рогов замечает ружьё, валяющееся на траве. Быстро хватает его, взводит затвор. Направляет на Николая Епишкина.
РОГОВ (решительно): Всё, граждане, всё! Разговоры закончены. Шагом марш за мной! Даша, бери вещи!
Даша подбирает вещи, корзинки с грибами.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (напугано): Э! Парень! Ты это… Не шути так!
РОГОВ: Я и не шучу! Стреляю, ежели не пойдёте! Ну?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Да идём мы, идём! Всё, Лёха! Не спорь.
ОРЛОВСКИЙ: Погоди, Коля! Погоди-ка… Ишь, прыткий какой! Слышь, пацан! Ты думаешь, на свете только одно ружьё имеется?
Орловский наводит своё ружьё на Рогова. Даша визжит, падает на землю. Рогов растерян, медленно опускает своё ружьё.
ОРЛОВСКИЙ: Сейчас мы уйдём, и вы забудете о нашем существовании. В вашу дурацкую Мурту заходить не будем. Вопросы есть?
ДАША: Пусть идут, Жора! Пусть идут!
РОГОВ: Катитесь ко всем чертям!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Ружьё отдай!
РОГОВ: Не отдам! Моё!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Это хорошее ружьё, больших денег стоит!
РОГОВ: И чё?
ОРЛОВСКИЙ: Пошли, пошли! Шут с ним, с ружьём этим!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Как это шут с ним? Я не собираюсь всяким там первым встречным ружья свои раздаривать!
ОРЛОВСКИЙ (силой утаскивает друга): Пошли! Я тебе другое куплю!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Ага, дождёшься от тебя! Жди!
ОРЛОВСКИЙ: Уходим, Коля, уходим!
Уходят.
РОГОВ (кричит им вслед): Идите тише! Осторожнее! Бойтесь медведей!
Николай Епишкин  с Орловским резко останавливаются в далеке.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Медведи? Какие медведи?
РОГОВ: Шатуны которые! Не слыхали о таких?
ДАША (тихо): Чего болтаешь? Какие шатуны летом?
РОГОВ (тихо одёргивает её): Тихо!
Николай Епишкин с Орловским машут руками, ворчат «Надоел», уходят за сцену.
ДАША (посмеиваясь): Зачем медведей-то приплёл?
РОГОВ: А-а, сам не знаю. Захотел. Пусть побоятся.
ДАША: Ну даёшь! Мне бы такое в голову бы не пришло.
РОГОВ (прикладывается к бутылке): А то! Эх! Зря мы всё-таки их отпустили.
ДАША: А как иначе? Когда на тебя ружьё нацелено, что делать прикажешь?
РОГОВ: Как – как? Кое-чем об косяк! Сдрейфил я! Прошляпил! Испугался! Диверсантов упустил.
ДАША (смеётся): Ой, не могу! Диверсантов он отпустил. Чё они тут забыли, диверсанты твои?
РОГОВ: Ладно, ладно. Дашка, давай быстренько, а?
ДАША: Чего быстренько?
РОГОВ: Ты чё, совсем тупая? Не понимаешь?
ДАША: Не-а, не понимаю.
РОГОВ: Ой, ну не могу я с тебя! Ты невеста моя, или как?
ДАША: Ну, если невеста, что с того?
РОГОВ: Вот! А что невеста должна делать?
ДАША: Что? Рушник вышить жениху. Рубаху. Я ещё не начинала…
РОГОВ: Да какой рушник! Вот глупая!
Рогов пытается обнять и поцеловать Дашу. Даша отталкивает его.
ДАША (возмущённо): Так ты вот зачем меня привёз сюда! Только для этого? Чтоб никто не мешал! Грибов пособирать, видите ли, захотелось!
РОГОВ: Ну… грибы тоже пригодятся.
ДАША: Дурак! Не можешь подождать?!
РОГОВ: А чё ждать-то? Ты меня любишь, я тебя люблю. Родители согласны. Дело решённое.
ДАША: Ничего не решённое! Я могу всё отменить!
РОГОВ: Ну и дура!
ДАША: Сам такой!
РОГОВ: Я ж всей душой к тебе! Я ж думаю только о тебе. Я ж на танцах ни с кем не танцую боле. На других девок не смотрю вообще. А меня просят, между прочим, сильно просят! Обижаются! А ты…
ДАША: Ну и вали к той, кто обижается!
РОГОВ: Да ничего нет страшного в этом, пойми, глупая! До свадьбы, после свадьбы – какая разница!
ДАША: Для меня есть разница!
РОГОВ: Ой, ну какая? Что, помрёшь? Тут же, на месте?
ДАША: Раз говорю, значит есть.
РОГОВ: Не, я тут помру со смеху! Ну давай, просвети меня, дурня, что за разница?
ДАША (вдруг говорит тихо и серьёзно): Не по-церковному это как-то…
РОГОВ (смеётся): Фу-ты ну-ты, надо же! Не по-церковному! Ещё скажи, ты тайно молишься!
ДАША: Ах, так! Вон оно что! А я-то думала, ты вовсе не такой. Какая же я дура! Дура, дура! Куда смотрела?
РОГОВ: Какой не такой?
ДАША: Не такой!
РОГОВ: Ну уж, извиняйте, барышня! Каким мамка с папкой сделали, таким и остался. Другого не имеем.
ДАША: Я пошла. Не провожай меня.
РОГОВ: Куда это ты?
ДАША: Домой.
РОГОВ: Пешком? Всю дорогу?
ДАША: А что такого?
РОГОВ: Давай, хоть отвезу. Приставать не буду, не бойся.
ДАША: Не надо.
РОГОВ: Ну, как знаешь! Шуруй!
Даша собирается уходить, но вдруг останавливается. За сценой слышны мужские крики, вопли, медвежий рёв, выстрелы. После нескольких выстрелов рёв прекращается. На сцену выбегает Орловский, весь в крови, на себе тащит сильное раненого Николая Епишкина. Тот стонет.
ОРЛОВСКИЙ: Врача, быстро!
ДАША (вскрикивает): Что это?
ОРЛОВСКИЙ: Что-что? Медведь, не слыхала разве?
ДАША (в ужасе): Ой!
РОГОВ: Врёшь! Какие сейчас тут медведи?
ОРЛОВСКИЙ (показывает на свои раны, на Николая Епишкина): А это кто сделал? Пушкин, да?
РОГОВ: Ясень пень, не Пушкин.
ДАША: Ой, он же сейчас придёт!
ОРЛОВСКИЙ: Кто? Пушкин?
ДАША (кричит): Медведь!!!!
ОРЛОВСКИЙ (спокойно и уверенно): Не придёт!
РОГОВ: Откуда ты знаешь?
ОРЛОВСКИЙ: Не придёт, и всё. Спорим?
РОГОВ: Слышь, не дури! Видишь, девчонка совсем напугана.
ОРЛОВСКИЙ: Тютя она, девчонка твоя.
РОГОВ: Да я тебя…
Снова лезет в драку.
ОРЛОВСКИЙ: Но-но-но! Без рук! Раз сказал, не придёт, значит не придёт!
ДАША: Ага, не придёт! Прибежит!
ОРЛОВСКИЙ: Да я застрелил его. Пух-пух!
РОГОВ: Брешешь всё, ой, брешешь! Другана ты подстрелил, а не Потапыча. А на него спираешь.
ГОРЛОВ: Э! Малец! Заткнись!
РОГОВ: А чё? Он заблудился, завёл тебя чёрти куда…
ГОРЛОВ: Слышь, пацан! Реально тебя прибью!
ДАША (уже успокоилась): Тихо, тихо! Не надо. Сейчас всё уладим. Жора, помоги им!
РОГОВ: С чего это я буду помогать диверсантам? Он в меня стрелять хотел!
ОРЛОВСКИЙ: Совсем охренел?
ДАША: Жора!!! Не время считаться.
РОГОВ: Не помогу!
ДАША: Ну ты вообще! Гад последний! (Орловскому): Тут у нас телега с лошадью, недалече. Поедем к врачу. И вот… (снимает с себя платок, перевязывает его) надо перевязать его. Хотя бы этим.
ОРЛОВСКИЙ: Вот это дело! Родина не забудет тебя, красавица. Как тебя звать-величать?
ДАША: Дарья… Ой, а тебе на что?
ОРЛОВСКИЙ: Да мало ли… Всякое может приключиться. Ладно, Дарья, взяли дружно!
Даша с Орловским взваливают на себя Николая Епишкина, тащат. Глядя на это, Рогов, ворча и ругаясь, перехватывает ношу у Даши. Все уходят.



Картина пятая
Кабинет Барского, как в первой картине. За столом сидит Епишкин, один, изучает истории болезни. Он очень недоволен.
ЕПИШКИН (раздражённо листает бумаги): Чёрт! Не могу уже… Что за… Тридцатая история, и всё одно и то же. Не, сорок шестая уже. Одно да по тому, как под копирку писано. Вылечивается очередной безнадёжно тяжёлый больной. Обычная, рутинная работа. Они что, все повально больны тут что ли? Как это… Слово есть такое медицинское, специальное… Во! Эпидемия поголовная у всех? Как может один человек столько наоперировать? За такой короткий срок. Это же нереально просто! Невозможно! (Небольшая пауза) Стоп! А если… Погодите-ка… погодите-ка... Мне сейчас подумалось… (в радостном предвкушении щёлкает пальцем) Ага!!!! Вот оно! Всё более чем ясно. Как на ладони. Куда ты только смотрел, товарищ Епишкин всё это время? Прекрасненько… Пойдёшь ты у меня, гражданин Барский, прямиком под суд. Пойдёшь, непременно пойдёшь! Побежишь!  Сегодня же…
Входит Барский, с кипой бумаг.
БАРСКИЙ: Товарищ уполномоченный, вот ещё истории. Надо?
ЕПИШКИН (морщится, но скрывает это): Нет, мне уже всё ясно.
БАРСКИЙ: Вы не заметили? Это что-то потрясающее. Как у него всё чётко написано, лаконично, грамотно. Очень точные медицинские наблюдения. Ничего лишнего. Ни убавить, ни прибавить. Я просто в восхищении.
ЕПИШКИН (хмуро): Заметил.
БАРСКИЙ: Мне бы так вести записи. Хоть чуть-чуть, хоть немного приблизиться к нему. Может… (очень нерешительно) Товарищ уполномоченный, может, не будем губить светило мировой медицины? Ему и так досталось немало…
ЕПИШКИН; Гражданин Барский! Вы думайте, что говорите! Хотите вместе с ним, по этапу? Могу устроить.
БАРСКИЙ (крайне напуган): Нет-нет, что вы, товарищ уполномоченный! Поступайте как считаете нужным….
ЕПИШКИН: Не как я считаю нужным, а как требует буква закона! Усёк?
БАРСКИЙ: Так точно…
ЕИИШКИН: Ты народ собрал?
БАРСКИЙ: Так точно, товарищ уполномоченный. Сидят, ждут, уже давненько.
ЕПИШКИН: Зови первого. А сам уходи. Наедине говорить буду.
Барский уходит. Тихо входит Векшина.
ЕПИШКИН: Фамилия?
ВЕКШИНА: Векшина, Зинаида Ивановна.
Всё время Епишкин усиленно записывает.
ЕПИШКИН: Должность?
ВЕКШИНА: Товарищ уполномоченный, вы же уже знаете.
ЕПИШКИН (нетерпеливее): Ваша должность?
ВЕКШИНА: Начальник по медицинской части.
ЕПИШКИН: Что вы можете сказать о профессоре Войно-Ясенецком?
ВЕКШИНА: Я уже всё сказала вам утром. Больше нечего добавить.
ЕПИШКИН: Он предлагал вам лично обратиться в религию? Исповедаться?
ВЕКШИНА: Н-нет…
ЕПИШКИН: Точно? Вы уверены?
ВЕКШИНА: Уверена.
ЕПИШКИН: Может, между слов, иносказательно как-нибудь?
ВЕКШИНА: Даже иносказательно не было.
ЕПИШКИН: Сомневаюсь.
ВЕКШИНА: Товарищ уполномоченный! Мне совершенно нет никакого смысла вам врать. Ну разве что… Разговор о мясе. И всё, пожалуй. Это единственное, что напомнило мне о религии.
ЕПИШКИН: О мясе?
ВЕКШИНА: Так точно, о мясе. В первый же день, когда мы сели обедать все вместе, он не стал есть котлету.
ЕПИШКИН: Как котлета связана с религией?
ВЕКШИНА: Он сразу же сказал, что монах, и поэтому не ест мяса. И попросил не давать ему ничего мясного.
ЕПИШКИН (со смешком): Вот несчастный! Бедолага! Ни жаркого с подливочкой, ни шашлычка, ни холодчика с водочкой – ничего нельзя!
ВЕКШИНА: Ну да. Только он совсем не страдает от этого. И несчастным не выглядит.
ЕПИШКИН: Ладно. Отвлеклись немного… Меня вот что интересует, гражданка Векшина. Вот это… (он широким жестом показывает на кипу историй болезни на столе).
ВЕКШИНА: Это? Это истории болезней наших больных, основной документ…
ЕПИШКИН: Зинаида Ивановна! Ну не совсем же я туп в медицине, кой-что понимаю. Меня интересует следующее: насколько тут написанное является правдой.
ВЕКШИНА: Как насколько? Это же главный документ больного. Тут не может быть ничего кроме правды.
ЕПИШКН: А вот с этим позвольте не согласиться. Как можно за столь короткий период пролечить столько людей?
Векшина молчит, искренне не понимая – он серьёзен или шутит.
ЕПИШКИН: Как можно сделать столько операций за такое малое время? Просто нереально!
ВЕКШИНА: Можно. Я подтверждаю. Тут нет ни одной липовой истории. «Мёртвых душ» нет, все реальные люди. Валентин Феликсович очень много работает, много оперирует.
ЕПИШКИН (всё же не верит): Не знаю, не знаю… Не уверен.
ВЕКШИНА: Нам нет выгоды заниматься приписками.
ЕПИШКИН: Ладно. Вернёмся ещё к этому. Скажите, как он к вам лично относится, к другим врачам?
ВЕКШИНА: Хорошо относится. Вежливо. Видимо, понимает, что он ссыльный, и не лезет со своими советами…
ЕПИШКИН: Угу…
ВЕКШИНА: Хотя мне он кое-что подсказал по хирургии. Очень дельное. Мне, хирургу со стажем, и то было полезно.
ЕПИШКИН: Что подсказал?
ВЕКШИНА: Ну… Это сугубо медицинское, вам оно не будет интересно.
ЕПИШКИН: Гражданка Векшина, не вам решать, что мне будет интересно, а что не будет. Слушаю вас.
ВЕКШИНА: Новый разрез при апендэктомии. И при других абдоминальных операциях. Который не так уродует живот пациента.
Епишкин ничего не понял, но с умным видом старательно записывает.
ЕПИШКИН: Понятно. Вы теперь его используете?
ВЕКШИНА: Нет.
ЕПИШКИН: Почему?
ВЕКШИНА: Александр Васильевич не велел. Говорит, нельзя так сразу новое использовать на больных. Поэксперементировать надо, понаблюдать.
ЕПИШКИН: Хм… Интересно. Почему это так?
ВЕКШИНА (нерешительно): Думаю, зависть. Обычная врачебная зависть к успехам коллеги. И ревность. Такое частенько у нас наблюдается, к несчастью.
ЕПИШКИН: Погодите-ка. Только что, сегодня утром, вы говорили, что главврач Барский несказанно рад тому, что у него появился Войно-Ясенецкий.
ВЕКШИНА: Это так, но…
ЕПИШКИН: Что значит «но»?
ВЕКШИНА: Не знаю. Спросите его самого. Александр Васильевич как-никак главный врач, и я не могу обсуждать его действия. Не имею права.
ЕПИШКИН: Но всё же вы объяснили хоть как-то происходящее. Для себя, не для начальства.
ВЕКШИНА: Так точно… Объяснила. Попыталась, по крайней мере.
ЕПИШКИН: И что же вы решили для себя?
ВЕКШИНА: Я не уверена, что права.
ЕПИШКИН: И всё-таки я настаиваю. Рассказываете.
ВЕКШИНА: Разве моё мнение так важно?
ЕПРИШКИН: Мне важно мнение каждого.
ВЕКШИНА (очень медленно и тихо): Видите ли… Мне иногда думаются странные вещи. Что-то у нас в стране идёт не так, как надо бы. Где-то ошибки. А какие – не пойму.
ЕПИШКИН: И что же такого у нас в стране не так?
ВЕКШИНА: Не знаю. Не знаю. Но уже одно настораживает – когда ТАКИЕ люди попадают под следствие, это разве нормально?
ЕПИШКИН: Какие ТАКИЕ люди? Ярые враги новой власти? Которые спят и видят, как бы задушить страну советов, да так, чтобы она вообще не возродилась? Никогда?
ВЕКШИНА: Валентин Феликсович не такой. Он ни слова не сказал против власти.
ЕПИШКИН: То есть вы считаете, что компетентные органы такой большой и мощной страны не достаточно компетентны? Не способны отличить виновного от невиновного? И вдруг какой-то врач в какой-то маленькой больнице в маленьком никому не известном посёлке всё расставляет по своим местам. Она, видите ли, права, а мы все не правы, так?
ВЕКШИНА: Никак нет, товарищ уполномоченный. Мне просто хотелось бы, чтобы услышали моё мнение.
ЕПИШКИН: Ну, слушаю ваше мнение. Дальше что?
ВЕКШИНА: Валентин Феликсович, думается, никак не может быть врагом советской власти. Он весь в медицине. Гениальный врач, я не побоюсь этого слова. Показывал нам с Александром Васильевичем отрывки своей книги.
ЕПИШКИН: Какой книги?
ВЕКШИНА: «Очерки гнойной хирургии». Он над ней постоянно работает, уже вторую редакцию делает. Изумительная вещь. Такое не может написать злой человек.
ЕПИШКИН: Гениальный врач вполне может ненавидеть советскую власть. Одно другому не мешает.
ВЕКШИНА: Не знаю. Вам, конечно, видней. Только мы, врачи, ничего не принимаем на веру. Если ставишь диагноз, будь добр, докажи его.
ЕПИШКИН: Вы к чему это?
ВЕКШИНА: Да к тому, что я не вижу чётких доказательств его виновности.
ЕПИШКИН: Товарищ Векшина, вы соображаете, что говорите? Да за то, что вы мне тут успели наговорить, я могу вас немедленно арестовать. И должен арестовать. Люди попадали в ссылки за куда менее грубые высказывания.
ВЕКШИНА: И что? В Сибирь сошлёте? Так мы вроде бы уже.
ЕПИШКИН: В Сибири, уважаемая начмед, поглуше места есть, чем ваша деревушка. Даже у нас в крае. Считайте, что я этого не слышал. Итак, Зинаида Ивановна, что вы можете сказать по поводу антисоветской деятельности Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича у вас в Большой Мурте?
ВЕКШИНА: Ничего.
ЕПИШКИН: Точно?
ВЕКШИНА: Точно. Я таких фактов не знаю.
ЕПИШКИН: Вы понимаете, что покрываете преступника? Что я легко могу этапировать вас в Красноярск, и там с вами будут говорить совсем другие люди, и совсем по-другому!
Пауза.
ЕПИШКИН: Ну так что? Вы продолжаете настаивать на своём?
ВЕКШИНА: Так точно.
ЕПИШКИН: Хорошо…
Яростно пишет. Векшина напряжённо молчит. Потом прочитав написанное, Епишкин удовлетворённо кивает головой.
ЕПИШКИН: Вот, прочтите и подпишите. Ваши показания.
Векшина читает. Постепенно её лицо становится всё более удивлённым и мрачным.
ВЕКШИНА: Позвольте, но тут всё не так.
ЕПИШКИН: Что не так?
ВЕКШИНА: Я совсем не то говорила. Это… Это же полная ерунда!
ЕПИШКИН: Разве?
ВЕКШИНА: Конечно. (читает) «Я, Векшина Зинаида Ивановна, начмед»… всё такое… это ладно… Вот. «Утверждаю, что ссыльный Войно-Ясенецкий Валентин Феликсович продолжает вести антисоветскую агитацию в нашем селе, находясь в третьей ссылке. Но он хорошо научился скрывать и шифровать свою провокационную деятельность, поскольку никаких сведений о его деяниях до меня не доходило. И до главного врача, насколько я понимаю. Но это вовсе не значит, что их, таковых деяний, нет вовсе. Такой человек не может остановиться. Сознаю свою вину перед законом. Впредь обязуюсь больше и лучше интересоваться деятельностью своих сотрудников, особенно во внерабочее время»… Это что такое? Я не подпишу этого.
ЕПИШКИН: Это то, что вы сейчас сказали мне.
ВЕКШИНА: Вы ошибаетесь. Я такого не говорила.
ЕНИШКИН: Мне лучше знать. Подписываете, и до свидания.
ВЕКШИНА: Не буду.
ЕПИШКИН: Тогда собирайтесь. Тридцать минут на сборы.
ЕПИШКИНА: (напугано): Куда?
ЕПИШКИН: В город, куда же ещё. Повторяю: тридцать минут на сборы. Вопросы есть?
ВЕКШИНА: Никак нет…
ЕПИШКИН: Сейчас вы идёте домой, собираете вещи. Возвращаетесь в больницу. Ожидайте меня в этом коридоре. С вещами. Ясно?
ВЕКШИНА (тихо, понуро): Ясно.
ЕПИШКИН: И смотри, не выкини там никакого номера! Не вздумай бежать! У меня свои люди везде. Найду – только хуже будет. Понятно?
Векшина кивает «понятно».
ЕПИШКИН (кричит): Дородный! Руднев! Кто там?
Из коридора в дверь заглядывает огромная хмурая морда Руднева.
РУДНЕВ: Я здесь, товарищ уполномоченный.
ЕПИШКИН: Вот что, Руднев. Эту даму сопроводишь домой, пусть она соберёт манатки, и оба бегом сюда. Ясно?
РУДНЕВ: Так точно!
ЕПИШКИН: Время… Полчаса, думаю, вам хватит?
Векшина молчит.
ЕПИШКИН: Я кого спрашиваю?
ВЕКШИНА: Час можно?.
ЕПИШКИН: Хорошо, час. Руднев, задача ясна?
РУДНЕВ: Так точно! (Векшиной) Пройдёмте-с!
ЕПИШКИН: И зови следующего. Кто там?
Векшина делает значительные усилия, чтобы не расплакаться. Уходят с Рудневым.


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Картина шестая.
В кабинет тихо входит Стародубцева.
СТАРОДУБЦЕВА (тихо, боязливо): Здравствуйте, товарищ уполномоченный. Разрешите войти?
ЕПИШКИН (сухо, официально): Здравствуйте. Присаживайтесь.
Стародубцева не садится.
ЕПИШКИН: Присаживайтесь, присаживайтесь! В ногах, как говорится, правды нет.
СТАРОДУБЦЕВА: Да я уж как-нибудь… Постою…
ЕПИШКИН: Ну как угодно. Итак… Ваша фамилия, имя, отчество?
СТАРОДУБЦЕВА: Стародубцева. Татьяна Ивановна.
ЕПИШКИН (пишет): Татьяна Ивановна… Угу. Уборщица, кажется, да? Техничка?
СТАРОДУБЦЕВА: Санитарка я.
ЕПИШКИН: Санитарка? Ну пущай будет санитарка. Какая разница?
СТАРОДУБЦЕВА: Позвольте! Разница большая. У санитарки важнее работа. Больного перестели, больного накорми, передачу передай. Выслушай его, пожалей, утешь. Уберись во всех корпусах. А уборщица-то чё? Помахала полчаса тряпкой, да и почесала домой. Смех, да и только. Это чё, работа?
ЕПИШКИН: Хорошо… Итак, Татьяна Ивановна…
СТАРОДУБЦЕВА (перебивает его): Я даже в операционной была. Да! Ох, и насмотрелася, скажу я вам! Страсти-то какие! Мать честная! Кровища, стоны, крики! Долго потом не спала. А они меня хвалили. Сказали, без меня гораздо бы дольше возились бы. Вот.
ЕПИШКИН: Хорошо, хорошо. Я понял, гражданка Стародубцева. Понял. Что вы можете сказать о Войно-Ясенецком Валентине Феликсовиче?
СТАРОДУБЦЕВА: А потом привыкла. Ничего. Даже сама просилась туда. А? Валентин Феликсович? А что Валентин Феликсович? Хороший он.
ЕПИШКИН (чуть заметно, снисходительно улыбается): Не сомневаюсь в этом. А вам, лично вам что он сделал? Хорошего или плохого?
СТАРОДУБЦЕВА: Мне? (задумывается) да… вобщем-то… ничего.
ЕПИШКИН: А тогда отчего вы говорите, что он хороший?
СТАРОДУБЦЕВА: А чем он плох?
ЕПИШКИН: Ну…, думаю… Человек, родившийся в прошлом веке, человек царской закалки, настроенный резко против нынешней власти, не может быть хорошим. Или как?
СТАРОДУБЦЕВА: Ой, не знаю. Вам видней. Я в политику не лезу. На кой оно мне? Моё дело маленькое – перестели, покорми, подушечку взбей, помоги на операции…
ЕПИШКИН (перебивая): Ладно. Скажите лучше вот что. Вы его не обижаете ненароком? Медсёстры? Врачи?
СТАРОДУБЦЕВА: Он вам что-то говорил нехорошее?
ЕПИШКИН: Ну… допустим.
СТАРОДУБЦЕВА: Да что вы! Кто его мог обидеть? Упаси Бог! Мы-то, медсёстры да санитарки, его любим. Обида его не от нас будет.
ЕПИШКИН: А от кого?
СТАРОДУБЦЕВА: А хотя б от начальников наших муртинские. Слыхала, профессор даже в райком ходил, с жалобой, мол мальчишки наши нарочно гадят в роще, где он молится. Дак секретарь-то наш ему знаете что ответил? "Мы, говорит, свою церкву взорвали ещё в 1936-м. И нечего нам тут религию разводить".
ЕПИШКИН: И совершенно правильно ответил.
СТАРОДУБЦЕВА: Не, неправильно.
ЕПИШКИН: Правильно! Нечего тут религию разводить.
СТАРОДУБЦЕВА: Ой, а чего плохого-то она вам сделала?
ЕПИШКИН: Кто?
СТАРОДУБЦЕВА: Церква?
ЕПИШКИН: Татьяна Ивановна! Вы понимаете, с кем разговариваете? Что сейчас тут происходит? Допрос. Ваш допрос. А веду его я. И вопросы задаю тоже я! Никак не вы!
СТАРОДУБЦЕВА: А-а! Ну так бы и сказали с самого начала.
ЕПИШКИН: Ой, ну что мне с вами делать, с деревенскими… Сено-солома… Ладно уж… (Яростно пишет. Стародубцева испуганно молчит). Сено-солома… Да-с. Скажите ещё, гражданка Стародубцева… Как вы сами относитесь к церкви?
СТАРОДУБЦЕВА: Что значит – как отношусь?
ЕПИШКИН: Ну… одобряете, или нет? Как? Вы только что сказали «Упаси Бог». Почему? Вы верите?
Стародубцева не знает, что ответить.
ЕПИШКИН: Ну вот, если, скажем… Что, если Войно-Ясенецкий вдруг заговорит с вами о церкви? Вы поддержите такой разговор? Или уйдёте?
СТРОДУБЦЕВА: А разве нельзя говорить об этом?
ЕПИШКИН: Пасху дома отмечаете, небось. Рождество?
СТАРОДУБЦЕВА: Конечно.
ЕПИШКИН: «Господи, спаси», орёте постоянно.
СТАРОДУБЦЕВА: Я – не. Не всегда.
ЕПИШКИН: Хм.. Правда что ли?
СТАРОДУБЦЕВА (со вздохом и грустью): Давно перестала молиться. Отошла от церквы. Профессор шибко ругался, как только рассказала… Даже не сказала всего… Не успела… А он уже заругался. Да я и сама понимаю…
ЕПИШКИН: Вы не довольны?
Стародубцева молчит, только вздыхает.
ЕПИШКИН (неожиданно мягким тоном) Не переживайте. Зато теперь сколько у вас свободного времени появилось! Подумайте хотя бы об этом! С детьми, с внучатами побродить по лесу, покупаться на речке. Лето у нас такое короткое. Разве не здорово?
СТАРОДУБЦЕВА: Нам тут некогда купаться.
ЕПИШКИН: Ну чем другим можно заняться, полезным для себя. Но не стоять часами в душном, полутёмном помещении, бормоча себе под нос непонятные словеса, креститься каждую минуту, будто мухи одолевают. Это разве интересно? По-моему – нет. И совершенно никому не нужно.
СТАРОДУБЦЕВА: Интересно. И нужно. Идёшь потом домой после службы, на душе так радостно, так спокойно. И все вокруг такие добрые, улыбаются. И ты тоже улыбаешься. Чувствуешь, что есть кто-то, кто заботится о тебе, оберегает тебя. Что ты не один. И домашние дела лучше делаются, ловчее. И мамка не так сильно ворчит, как обычно.
ЕПИШКИН: У вас же нет церкви.
СТАРОДУБЦЕВА: Так это тогда ещё! Меня мама на службы водила девчонкой. До сих пор помню. А сейчас… Эх! Всё бросила. Всех предала.
ЕПИШКИН: Но вы же только что говорили, что Пасху отмечаете.
СТАРОДУБЦЕВА: Да какое там отмечаем. Так только говорится. Утром скажу мужу да детям «Христос воскресе», подарю по яичку крашенному. Всё. Отметили! То ли дело раньше … Вся деревня гуляла на Пасху! Все друг к другу в гости ходили. А этот… Буркнет «спасибо», потом неделю дуется. Дуростью считает. Хорошо, хоть ест яичко, не выкидывает.
ЕПИШКИН: Татьяна Ивановна, последний вопрос, и я вас не держу. Вам лично предлагал Войно-Ясенецкий помолиться где-нибудь? Хотя бы раз? Может, он тайно собирал народ у кого на квартире?
СТАРОДУБЦЕВА: Не помню.
ЕПИШКИН: Подумайте хорошенько.
СТАРОДУБЦЕВА: Да не было такого.
ЕПИШКИН: Уж вам-то, Татьяна Ивановна, он непременно должен был что-нибудь предложить.
СТАРОДУБЦЕВА: А пошто именно мне?
ЕПИШКИН: Женщина вы малограмотная, всему легко верите. Не то что Векшина ваша. Ей всё доказывать надо, да по нескольку раз, с разных сторон. А вы пойдёте за любым, кто посулит золотые горы.
СТАРОДУБЦЕВА: Никуда я не пойду. Мне тут работы хватат. И не малограмотна я. А вы, товарищ уполномоченный, никого толком не спросили, ничего не узнали, а уже всех тутошних грязью облили. А за что, спрашивается? Чего мы вам плохого сделали? А?
ЕПИШКИН: Ещё есть что сказать? Как Барский к нему относится? Мне показалось – дружественно.
СТАРОДУБЦЕВА: Не, что вы! Какое там! Александр-то Васильевич, он у нас партейный. Гордо чувствует себя. А этот старичок - ссыльный. А к нему, к ссыльному, народ чуть не со всей Сибири. Вот наш-то и завиствует ему.
ЕПИШКИН: Да? Удивительно…
СТАРОДУБЦЕВА: А и чему тут удивляться-то?
Епишкин сидит хмурый, долго что-то обдумывает. Потом быстро дописывает бумагу, даёт её Стародубцевой, расписаться.
ЕПИШКИН: Распишитесь. И всего хорошего.
Стародубцева расписывается не читая, быстро уходит. Но тут же возвращается.
СТАРОДУБЦЕВА: Скажите, а старику вы ничего плохого не сделаете?
ЕПИШКИН: Об этом вам знать не положено.
СТАРОДУБЦЕВА: Знаете что? Послушайте меня, старую мудрую женщину. Я плохого не посоветую. Уезжали бы вы отсюда. Прям сейчас. И хлопцев своих забрали бы. А то весь коридор затоптали мне. Как потом отмывать буду? И когда?
ЕПИШКИН: Татьяна Ивановна! Достаточно!
СТАРОДУБЦЕВА: Всё равно вы тут ничего не найдёте. Зря стараетесь.
ЕПИШКИН: Следующий кто там?
Стародубцева уходит, махнув с досады рукой.



Картина седьмая
Входит Савелий Карпов, опасливо озираясь. Молчит.
ЕПИШКИН: Вы кто будете, молодой человек?
КАРПОВ: Карповы мы. Савелий. Ага…
ЕПИШКИН (записывает): Савелий Карпов… А отчество у тебя есть?
КАРПОВ (не понял): Отчество?
ЕПИШКИН: Ну отчество, ну?
КАРПОВ: А эт что такое?
ЕПИШКИН (тихо стонет). О!... Ну отца твоего как зовут?
КАРПОВ: Отца? Вроде бы Андреем.
ЕПИШКИН: Савелий Андреевич, значит.
КАРПОВ: А может – Михайлой.
ЕПИШКИН: Михаилом? Каким ещё Михаилом? Чего ты тут ерунду порешь? Как по правде зовут отца?
КАРПОВ: Да не знаю я! Не помню. Мамка одна меня ростила. Может, чё и говорила про отца, да забыл я. Сейчас спрашиваю, так она молчит, только плачет.
ЕПИКИН: Ой, сено-солома. Ладно. Работаешь где? В больнице?
КАРПОВ: Не-а.
ЕПИШКИН: Тогда где? И кем?
КАРПОВ: А нигде! И никем!
ЕПИШКИН: То есть как это так?
КАРПОВ: А вот так! Не хочу работать, и всё! И не буду!
ЕПИШКИН: Чем же ты, интересно, живёшь?
КАРПОВ: Да так… чем Бог пошлёт.
ЕПИШКИН (удивлённо): И ты тоже веришь? Вот уж не подумал бы.
КАРПОВ (испуганно): Что вы! Ни в жисть!!!! Не-а!
ЕПИШКИН: Чего ж тогда Бога вспоминаешь?
КАРПОВ (смущённо): Не знаю … Само как-то соскочило.
Епишкин ухмыляется, но ничего не говорит. Потом резко смывает с лица улыбку.
ЕПИШКИН: Ближе к делу. Зачем тогда пришёл, если не работаешь в больнице.
КАРПОВ: Я слышал, вы про попа спрашиваете. Про ссыльного нашего.
ЕПИШКИН: Ну… допустим. У тебя что-то есть по этому вопросу?
КАРПОВ: Есть.
ЕПИШКИН: Слушаю.
КАРПОВ: Нехороший он. Злой.
ЕПИШКИН: Почему? Поп должен быть хорошим. Так положено. Да и все ваши говорят…
КАРПОВ: Мало ли что все говорят. Он меня недавно отругал, как пацана нашкодившего. Будто мне десять лет, и я у него весь покос повытоптал. Или плетень повалил. Он не орал, понимаете, а ехидно так, издевался. Тихим голосом. А я кто ему? Сын что ли? Не-а! Правов он не имеет так говорить с людьми. Никаких! К тому ж ссыльный.
ЕПИШКИН (оживляется): Так. Интересно. За что это он тебя отругал?
КАРПОВ (жмётся): Да так… за ерунду.
ЕПИШКИН: Говори, за что. Быстро!
КАРПОВ (долго жмётся, но всё-таки тихо говорит): Да... Это самое… Что не работаю. Туне… Как это… Тунеядствую.
ЕПИШКИН: Ну, молодой человек, ты даёшь! Он тут прав. Я бы тоже тебя отругал. При коммунизме все должны работать. Все! Понимаешь? По возможности. И при социализме – тоже.
КАРПОВ: Не ваше дело – меня осуждать. И не его! Моя жизнь, как хочу, так и живу. Не граблю же никого, не убиваю. И шабаш.
ЕПИШКИН: Ещё грабежа нам не хватало! Смотри, Карпов, нарвёшься. Вот скоро с контрой покончим, тогда и за таких как ты возьмёмся. Недолго тебе гулять осталось, попомнишь потом мои слова. Тунеядцы стране Советов не нужны. Ясно? А вас много по стране развелось, дармоедов.
Карпов угрюмо молчит.
ЕПИШКИН: Что-то ещё есть?
КАРПОВ: Ага. Этот недавно другана моего чуть не убил.
ЕПИШКИН: Та-аак! Ну-ка, ну-ка! Поподробнее
КАРПОВ: А они разбирали церкву в соседнем селе, так дружбан мой слетел с крыши, покалечился. Позвали врача. Пришёл он. И вдруг как зыркнет, да как крикнет! Церковь, говорит, рушил, значит? Не буду тебя лечить, говорит. И не стал ведь, ушёл!
ЕПИШКИН: Отлично! Неоказание помощи пострадавшему. Молодец, Карпов, то что надо. Хвалю. Друг помер?
КАРПОВ: Не-а. Жив. Поп всё-таки вылечил его, хотя всё время ворчал. Сказал, что в другой раз уж точно ничего не будет делать.
Епишкин яростно пишет.
ЕПИШКИН: Эх, жаль… Такой материал… было бы лучше... Ну ладно. И этим воспользуемся. Уже что-то. Так… Слушай, Карпов, а верующие у вас в Мурте есть?
КАРПОВ: Верующие? Да я как-то… Ну бабки крестятся иногда…
ЕПИШКИН: Бабки – ладно. А молодёжь верующая есть?
КАРПОВ: Что вы, товарищ уполномоченный! Мы же нормальные советские люди. Понимаем, что к чему.
ЕПИШКИН: Ну… верю, верю. А вот есть такой… С тобой в палате лежит. Как его?
КАРПОВ: Петька Грибов?
ЕПИШКИН: Да, Грибов. Что он за человек?
КАРПОВ? Мужик как мужик. Нормальный.
ЕПИШКИН: Не пьёт?
КАРПОВ: Не! Какое пить? У него хозяйство большое. Семья большая.
ЕПИШКИН: Он как? Верит? Мне показалось, что да.
КАРПОВ (некоторое время колеблется): В Бога? Не знаю. Не, не верит. Точно, не верит.
ЕПИШКИН: У тебя какие с ним отношения?
КАРПОВ: Отношения? Это как?
ЕПИШКИН: Ой, сено-солома! Ну злишься ты на него, или уважаешь? Что вообще о нём думаешь?
КАРПОВ: Я, как член комитета деревенской бедноты, могу сказать, что он… (напряжённо молчит).
ЕПИШКИН (нетерпеливо): Ну?
КАРПОВ: Он… Ну это… как оно…
ЕПИШКИН: Э-э! Вона как! Что ж это ты, Карпов? Такая важная фигура, член комитета, а двух слов связать не можешь.
КАРПОВ: Да я это… Не знаю, что говорить. Работает мужик, и всё.
ЕПИШКИН: В колхозе?
КАРПОВ: Не-а.
ЕПИШКИН: Почему?
КАРПОВ: У него спросите.
ЕПИШКИН: Вы говорили ему?
КАРПОВ: Тыщу раз!
ЕПИШКИН: А он?
КАРПОВ: А что он? Не идёт, и всё.
ЕПИШКИН: Плохо, значит, говорили. Плохой ты комитет получаешься.
КАРПОВ: Да я…
ЕПИШКИН: Хватит якать, Карпов. На него батрачит кто-нибудь?
КАРПОВ: Чего?
ЕПИШКИН: Ну… Работал кто-нибудь у него, или нет?
КАРПОВ: Не-ет.
ЕПИШКИН: Сам же говорил – хозяйство у него большое. Как он управляется сам?
КАРПОВ: Так у него двое сынов взрослых. И девок четверо. Младшая всё ещё с ними живёт. Красивая…
ЕПИШКИН: То есть, он не эксплуатирует никого? Нет? Или да? Или ты слова такого не знаешь?
КАРПОВ: Не, товарищ уполномоченный, знаю. Он никого не эксплуатирует. Эксплуатация – это плохо. Эксплуатацию надо выкорчёвывать. С корнем.
ЕПИШКИН (усмехаясь): Молодец, хоть это понимаешь. Ещё есть что сказать?
КАРПОВ: Да… Вот … Наверное…
ЕПИШКИН: Ой… Ладно. Подписывай бумагу, и до свидания. Вот тут. Сможешь? (даёт ему протокол).
За дверью слышен шум, возня, голос Дородного «Не велено пущать без вызова», голос Грибова «А мне надо». Дверь резко открывается, виден Дородный, за ним – Грибов.
ДОРОДНЫЙ: Товарищ уполномоченный, тут вас видеть хотят. Я ему говорю, а он… одно твердит.
ЕПИШКИН: Кто?
ГРИБОВ (отталкивает Дородного «Отойди», быстро идёт к столу Епишкина, нависает над ним).
ГРИБОВ: Я… Это самое… Без приглашения тут… Уж извиняй, уполномоченный, но дело важное… Не трогай нашего профессора. Езжай домой с Богом. Прям сейчас. Лады?
Епишкин долго думает, что ответить.
ЕПИШКИН: А если нет? Тогда что?
ДОРОДНЫЙ: Товарищ уполномоченный, его вывести?
ЕПИШКИН: Свободен. Сам разберусь. Будь на страже. Понял?
ДОРОДНЫЙ: Так точно!
Дородный уходит.
ЕПИШКИН: Ну так что, Грибов? Угрожаем представителю власти, или как?
ГРИБОВ: Никак нет, просто… Разговор есть. Отстань от него. Просто прошу, по-человечески. Отстань. Ради Христа.
ЕПИШКИН: И на каком же основании я должен отстать?
ГРИБОВ: А на каком основании ты к нему пристал?
ЕПИШКИН: Имеется таковое.
ГРИБОВ: Вот и найди таковое, чтобы его не трогать.
КАРПОВ: Петя, остынь.
ГРИБОВ (словно бы впервые замечая Карпова): О! Ты уже здесь! Быстро! На кого успел накапать? Всю грязь про профессора вылил? Иль чё забыл?
КАРПОВ: Товарищ уполномоченный, не слушайте его. Он сам не врубается, чего базарит.
ГРИБОВ: Врёшь, гад, я прекрасно врубаюсь. Ты тут ему всех нас уже выдал, с потрохами.
КАРПОВ: Что ты! Я не могу… Односельчан!
ГРИБОВ: Можешь, можешь! Ещё как можешь! Думаешь, я не вижу, что ты на девку мою запал? Отца сплавить куда подальше, воспользоваться случаем. А её – в охапку, и шабаш!
ЕПИШКИН: Граждане, граждане! Попрошу не устраивать балагана. Свои отношения выясняйте не здесь.
ГРИБОВ: Вот только хрен тебе с маслом, а не Дашка, понятно? За такого урода я её не пущу!
ЕПИШКИН: Гражданин Грибов! Попрошу лучше объяснить, почему вы до сих пор не состоите в колхозе?
ГРИБОВ: Слушай, уполномоченный! Я ж тебе говорил уже. На кой ляд он мне сдался, этот ваш колхоз?
ЕПИШКИН: Помню, помню. Полный там бардак и всё такое.
ГРИБОВ: Ну вот! А дураком прикидывался.
ЕПИШКИН: Вот ты бы и возглавил бы колхоз, раз знаешь, как дела вести надо.
Грибов явно не ожидал такого, молчит.
КАРПОВ: Да кто ему колхоз доверит-то? Все с ума сойдут!
ГРИБОВ: Уж чья бы корова мычала…
КАРПОВ: Он свою семью загонял, как сидоровых коз, роздыху не даёт никакого, а дай ему волю – всю Мурту загоняет.
ГРИБОВ: Так и надо, дурья твоя башка! Я и сам от зари до темна работаю, не разгибаясь. Не то что некоторые…
ЕПИШКИН: Граждане, граждане, не отвлекаемся. Мы отошли от темы.
ГРИБОВ: Так ты отпускаешь его?
ЕПИШКИН: Мы сейчас говорим о тебе.
ГРИБОВ: Нет, о нём…
ЕПИШКИН: С ним всё и так ясно. Вон сколько материала уже имеется (показывает на толстую тетрадку). Не могу я его отпустить, ну не могу никак! Меня самого после этого… того…
ГРИБОВ: Меня твоя вонючая шкура не волнует. Поставят к стенке – значит так тому и быть. Собаке собачья смерть.
ЕПИШКИН И КАРПОВ (практически в один голос): Грибов!
ГРИБОВ: А чё Грибов? Ну чё Грибов? Я знаете, сколько лет Грибов?
ЕПИШКИН: Грибов! Ты веришь? С чего тут Христа приплёл?
ГРИБОВ: А чё? Ну да, верю. За это что, расстрел на месте? Давай, валяй! Хоть сейчас.
КАРПОВ (тихо): Контра!!!
ЕПИШКИН: Ну и как оно?
ГРИБОВ: Что как?
ЕПИШКИН: Верить – это как?
ГРИБОВ: Замечательно!
ЕПИШКИН: Да ну!!!
ГРИБОВ: Ну да! Пойми, уполномоченный, на вере христианской земля русская только и держится. На вере! И на таких, как наш профессор. На него молиться надо, понимаешь? В ножки кланяться каждую минуту! Славу петь! А вы его гнобите. Дружно, хором. Негоже так! Негоже!
ЕПИШКИН: Да, на вере. Согласен. На вере в светлое будущее нашей страны, в неизбежную победу коммунизма! Не только в СССР, но и по всей планете. И в коммунистическую партию большевиков. Вот настоящая движущая сила истории! Не тупое мракобесие, которое ты пропагандируешь.
КАРПОВ: Ну, пошло-поехало…
ГРИБОВ: А что ваш хвалёный коммунизм говорит о спасении? О загробной жизни?
ЕПИШКИН: Нет никакой загробной жизни. Наукой доказано, и не раз.
ГРИБОВ: (с усмешкой): А! Ну да, ну да! Раз наука говорит – это серьёзно. Не поспоришь. Вот помрёшь, встречу я тебя на небесах, что тогда запоёшь? Специально высматривать буду!
ЕПИШКИН: Всё, Грибов! Я твоего бреда не слышал.
ГРИБОВ: Погоди! Ты ещё не такое услышишь! Держись, уполномоченный! Мы ещё покажем, кто тут хозяин!
ЕПИШКИН: Всё, Грибов! Моему терпению пришёл конец (кричит) Дородный! Или кто там?
В дверь просовывается голова Руднева.
РУДНЕВ: Слушаю, товарищ уполномоченный.
ЕПИШКИН (показывает на Грибова): Этого товарища – в коридор, под твой личный контроль. С нами поедет. Глаз с него не спускай!
ГРИБОВ: Очумел, уполномоченный? Опух?
КАРПОВ: Приказ есть приказ, ничего не попишешь. Говорили тебе, Петенька! Говорили, аль нет?
РУДНЕВ: Слушаю! (Грибову) Пройдёмте, товарищ!
В кабинет врывается Векшина. Её требуется момент для оценки ситуации. Она кидается к Грибову.
ВЕКШИНА: Вот ты где, гадёныш! Куда драпанул! Мы его ищем-ищем, а он вот куда подался. Глотку драть не с кем?
ЕПИШКИН Гражданка Векшина, в чём дело?
ВЕКШИНА: В том, что у этого больного строжайший постельный режим. Если он встал, это ничего не значит. Быстро в палату!
ЕПИШКИН: Он арестован, товарищ начмед. Поедет в город.
ВЕКШИНА: Никуда он не поедет! Он тяжело болен. Если он скончается по пути, это вам выйдет боком, товарищ уполномоченный!
ГРИБОВ: Нехрена я не болен!
ВЕКШИНА (ему тихо): Заткнись идиот! Жить расхотелось?
ЕПИШКИН: Не вам решать…
ВЕКШИНА: Нет, как раз мне. Пока его история не закрыта, пока он у меня в больнице, за него отвечаю я.
Епишкин несколько смущён таким напором. Грибов же, тем временем, понимает всю  серьёзность ситуации, начинает изображать из себя больного.
ГРИБОВ (слабым голосом): Да, Зинаида Ивановна, вы правы. Пойдёмте. Мне и прям чевой-то похужило.
Начиная хромать, двигается к двери. Векшина – за ним.
ЕПИШКИН: Куда? Я тебя не отпускал.
ГРИБОВ: Извини, уполномоченный, мне правда плохо. Помру перед тобой, тебе понравится?
ЕПИШКИН: Зинаида Ивановна, вы за это ответите по закону!
ВЕКШИНА: А я уж и так арестована! Чего мне терять!
КАРПОВ (изумлённо): Чё, правда? Нифига себе!
Но его никто не слышит.
ЕПИШКИН: Не усугубляйте своего положения!
Но Векшина с Грибовым уже у двери. Руднев жестом спрашивает Епишкина «Пропустить?» Тот так же жестом говорит: «Пусть идут куда хотят». Руднев скрывается за дверью, после Векшиной и Грибова.
КАРПОВ (после их ухода, потрясённо): Товарищ уполномоченный, можно вопрос?
ЕПИШКИН: Чего тебе?
КАРПОВ: Я вот не понимаю кой-что.
ЕПИШКИН: Чего ты ещё не понимаешь? Всё и так предельно ясно.
КАРПОВ: Ну, вот, поп, ясно, антисоветский элемент, контра, туда ему и дорога. Но Зинаиду-то Ивановну за что? Чего она плохого сделала?
ЕПИШКИН: Значит, сделала.
КАРПОВ: Это же золотой человек! Добрейшая душа! Таких у нас в селе…
ЕПИШКИН: Не задавай лишних вопросов! Раз арестована, значит, есть за что. Могу и тебя арестовать.
КАРПОВ (напугано): За что меня-то?
ЕПИШКИН: Найду. Хотя бы за тунеядство. Мне начальство ещё премию за тебя выдаст. Таких мы очень любим… Перевоспитаем. В соответствующем заведении… Коль ты такой молодой…
КАРПОВ: Да я это… Если надо, пойду работать… Только скажите… Всё сделаю…
ЕПИШКИН: Поздно, Карпов! Ты уже записан куда следует. Был бы человек, а статья найдётся.
Карпов тихо стонет, бессильно садится на стул.
ЕПИШКИН: Иди пока, ладно уж. Подпиши бумагу. И помни – ты на крючке.
Карпов быстро чиркает, пулей выскакивает из кабинета.
ЕПИШКИН (кричит): Эй, кто там? Барского ко мне! Скорее!



Картина восьмая.
Другое место в лесу. Дорога. Телега, у которой слетело колесо. На земле лежит Николай Епишкин, возле него хлопочет Дарья. Леонид Орловский и Георгий Рогов пытаются починить колесо.

НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (стонет): Ох! Да это же это? Что ж вы делаете, черти? Кто так лошадью правит? Ещё деревенские называетесь! А, чтоб вас!
ДАША (вытирает ему пот со лба): Тише, миленький, тише! Потерпи! Всё нормально!
ОРЛОВСКИЙ: Какое нормально? Лошадь убежала, ось поломалась. На кой так гнать?
РОГОВ: Лошадь дорогу домой знает. Не боись!
ДАША: Не понимаешь? Чтоб друга твоего спасти, до больницы поскорей доехать.
ОРЛОВСКИЙ: Какое благородство! Надо же!
ДАША: Ты не веришь в доброту людей?
Рогов молчит, сосредоточенно рассматривая колесо.
ОРЛОВСКИЙ (Рогову): И чё? Можно что-нибудь сделать?
РОГОВ: Шплинт потерялся, колесо держал. Найдём – починимся.
ОРЛОВСКИЙ: И где же он?
РОГОВ: Шут его знает. Можа, в траве где рядом, можа, раньше где выпал.
ОРЛОВСКИЙ: Как он хоть выглядит?
ДАША: Николай Угоднику помолиться надо, он поможет. Я, когда опаздываю, или заплутаю, всегда ему молюсь. Святой отче Никола, моли Бога о нас, грешных, помоги нам сегодня!
ОРЛОВСКИЙ (недовольно): Это обязательно?
ДАША: Не. Только помогает.
ОРЛОВСКИЙ: Ага, конечно. Сейчас он, нарисуется в воздухе, шплинт этот дурацкий!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (стонет): Братцы! Делайте что хотите, молитесь кому хотите! Только довезите меня скорей! Не могу! Хреново!!!
ДАША: Сейчас, сейчас, потерпи, родимый!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Пить!
ДАША: Нету пить, миленький!
РОГОВ: Даша!
ДАША: Чего?
РОГОВ: Он уже миленький для тебя?
ДАША: Для меня все миленькие. Всех любить надо. А иначе как?
РОГОВ: Кто-то говорил, что не может видеть кровь…
ДАША: И чё? Ему плохо, понимаешь?
РОГОВ: Да да, конечно! Ох, Дашка, если бы не они…
ДАША (строго): Если б не они, неизвестно, что бы со мной было бы!
РОГОВ: Ути-ути, какие мы нежные недотроги! Городская, что ль?
ОРЛОВСКИЙ: А чего было бы?
Даша долго пристально на него, потом отворачивается.
ДАША: Неважно! Тебя это не касается.
ОРЛОВСКИЙ (сурово смотрит на Рогова, многозначительно поигрывая ружьём): Ты, Дашка, слухай, чего скажу… Ты, если что, не бойся! Если кто тебя обидит – только намекни мне. Я ему обижалку-то оторву.
ДАША (испуганно): Что ты, что ты! Не надо! Никто меня не обижает!
ОРЛОВСКИЙ (мрачно, не сводя взгляда с Рогова): Да? А то смотри…
РОГОВ: А чё на меня-то уставился?
ОРЛОВСКИЙ: А ничё! Не нравишься ты мне. Чем дальше – тем больше.
РОГОВ: Здрасьте-пожалте! Приплыли! Я их везу в больницу, я их с тайги вытащил, не дал с голоду помереть, время своё на них трачу, и вот нате-получите!
ОРЛОВСКИЙ: Странно ты везёшь, однако! Колесо сломал. Лошадь упустил. Погибели нашей хочешь? Говори, чего задумал!
РОГОВ: Я нарочно колесо сломал, да? Мне тут нравится, в тайге, без жратвы, огня, тёплой одёжи, куковать, на ночь глядя, да?
ОРЛОВСКИЙ: Может и нравится, откель я знаю. Но согласись – совпадение интересное.
РОГОВ: Сдались вы мне!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (тихо стонет): Слышь, не ерунди!
ДАША: Ничего интересного. Кто-то сдуру начал палить по кустам, вот лошадь и понеслась. Телега наехала на большой камень. Всё! Скажешь, не так было, Лёня?
РОГОВ (Орловскому): Да, а за каким лешим ты стрелять начал?
ОРЛОВСКИЙ (после долгого молчания): Медведь был там. Ну и… не выдержал. Погоди… Ты откуда моё имя знаешь?
ДАША (смеётся): Я чё, совсем дура выгляжу? Вы ж называли друг друга по именам. Ты да Коля Епишкин.
ОРЛОВСКИЙ (озадаченно): Не помню, чтобы… Я обычно…
ДАША (подозрительно): Ты всё хорошо скрываешь обычно, да?
РОГОВ: Давай, лучше про медведя прогунди. Какой он был? Это тот, которого ты убил?
ОРЛОВСКИЙ: Не… Ты чё? То уже не может никуда пойти.
РОГОВ: Да ну! Точно? Брешешь ты, паря. Нет тут медведей, понимаешь? Давно не было. Перевелись, глубже в тайгу ушли. А сейчас, в середине лета, к людям вообще не выходят.
ОРЛОВСКИЙ: Ну конечно!
РОГОВ: Нахрена? В тайге жратвы хватает.
ОРЛОВСКИЙ: А кто, по-твоему, Колю покромсал? Пушкин?
РОГОВ: Ты и покромсал. Мало ли какие между вами тёрки. Он тебя завёл чёрти куда, вот и осерчал ты. Хотя бы так.
ДАША: Жора, не ерунди!
ОРЛОВСКИЙ: Ха, Шерлок Холмс недоделанный!
РОГОВ: Кто? Что за тип?
ОРЛОВСКИЙ: Кто надо! Эх, дерёвня ты дерёвня! Неисправимо!
ДАША: Обижаешь! Уж про Шерлока Холмса мы слыхали, и «Собаку Баскервилей» читали. И даже «Пляшущих человечков»!
Орловский пристыжено молчит, а от телеги послышался тихий надсадный смех.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Что, Лёха, получил? Ох-ох! (стонет).
ДАША (кидается к нему): Его надо перевязать!
РОГОВ (строго): Даша!
ДАША: Ну?
РОГОВ: Ты его уже перевязывала.
ДАША: И чё? Ещё надо.
РОГОВ (строже): Даша!
ДАША: Егор! Если он помрёт, я никогда этого себе не прощу! (рвёт свой платок, перевязывает им Николая Епишкина).
РОГОВ: Какое благородство! Платок! Аа-х, падаю! Держите меня!
ДАША: Ты лучше шплинт свой ищи. Или новый делай.
РОГОВ: Где я его тебе найду?
ДАША: Значит делай.
РОГОВ: Чем я его тебе сделаю?
ДАША: Чем-чем? Руками. Правда что ль заночевать тут решил?
РОГОВ: А почему нет? Стог сена найдём. Ночи сейчас тёплые, короткие…
ДАША: Урод! Постыдился бы посторонних!
ОРЛОВСКИЙ: Даша, тебе помочь?
ДАША: Сами разберёмся. Не лезь!
ОРЛОВСКИЙ: А то смотри, я быстро раз-два… (вскидывает ружьё, направляет его на Рогова).
РОГОВ И ДАША (почти одновременно): Э-э! Ты чего?
ОРЛОВСКИЙ: Говорю же – не нравишься мне ты!
ДАША (быстро шепчет): Ой, Господи - Иисусе помоги нам, спаси и сохрани!
Горлов снова вскидывает ружьё, но вдруг бессильно бросает его, стонет, тихо садится на землю.
ОРЛОВСКИЙ: Чёрт! Всё-таки заболело!
ДАША: Что заболело?
ОРЛОВСКИЙ: Не знаю. Всё сразу. Ох! Похоже, царапнул меня этот медведь ваш дурацкий. Думал – пронесло. А-а! А ты говоришь – нету их.
РОГОВ: Не прикидывайся.
ДАША: Он не прикидывается.
РОГОВ: Ну и что же мне делать с вами, такими больными?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Спасать. Ох! Да поскорей. Дайте же пить, черти полосатые!
РОГОВ: Может, бросить вас, и уйти домой со спокойной совестью?
ОРЛОВСКИЙ: Ещё чего придумаешь?
РОГОВ: А чё? Дорога прямая, до деревни доползёте уж как-нибудь. Не заблудитесь, чай. А заблудитесь – и ладно.
ДАША: Жора! Они же ранены.
РОГОВ: Сказать, куда они ранены? Как оружие на людей направлять, так совсем не ранены.
ДАША: Жора, прошу! И без тебя страшно. Господи, спаси и сохрани нас, грешных!
РОГОВ: Да шучу я, шучу! Не брошу их. Из-за тебя.
ДАША: Чего?
РОГОВ: Того! Ты стала плохо слышать? И можно эти свои мрачные бормотания прекратить?
ДАША: Какие бормотания?
РОГОВ: Мрачные. Аж плохо от них.
ДАША: Они не мрачные, и не бормотания!
ОРЛОВСКИЙ: Молодые люди! Может, не будем ссориться? Как-то не очень хочется вникать в чужие семейные отношения.
ДАША (резко): Мы не семья!
РОГОВ: Неприятно – катись отсюда! Больно ты нам нужен!
ОРЛОВСКИЙ: Да с радостью.
РОГОВ: Вперёд!
ДАША: Мальчики, перестаньте!
Слышен тихий стон Николая Епишкина.
ОРЛОВСКИЙ: Тихо, тихо! Егор… да? Так кажется?
РОГОВ: Ну…
ОРЛОВСКИЙ: Понимаешь, Егор, какая ситуация у нас тут складывается. Буду честен перед тобой. Ты мне неприятен, чего скрывать. Я тебе, полагаю, тоже неприятен. Так?
РОГОВ: Ну…
ОРЛОВСКИЙ: Значит, согласен. Я и не собираюсь с тобой дружить до самой смерти. Нужен ты мне… Но при этом… смотри… Вы нам с Николаем очень – очень нужны. Без вас, без вашей телеги мы просто пропадём. А пропадать, сам понимаешь, как-то не… И что будем делать?
РОГОВ: Теперь послушай меня. Какая мне выгода тебя спасать? Ты сломал мою телегу…
ОРЛОВСКИЙ: Но-но! Я бы попросил…
РОГОВ: Сломал! Из-за твоих выстрелов лошадь понеслась. И непонятно, где она сейчас. Всё было так, как говорила Даша. За такое у нас в деревне хорошо лупцуют. Дальше. Ты так и не сказал, кто вы и откуда. Я не уверен, что ты не немецкий, или американский шпион.
ОРЛОВСКИЙ: Говорил я уже. Не шпионы мы! Не шпионы!
РОГОВ: Так я и поверил.
ОРЛОВСКИЙ: Ну не знаю, как тебе сказать. У нас нет с собой никакой секретной аппаратуры, видишь? Может, это тебя устроит?
РОГОВ: Спрятать её можно, аппаратуру твою. Самое главное – как можно было так промахнуться! На полсотни километров. Объясни, как? У меня в голове не умещается. Только специально.
ОРЛОВСКИЙ: Я отказываюсь с тобой говорить. Всё.
РОГОВ: Нет, не всё. Самое интересное ещё будет. Ты, сволочь, за каким-то лешим подкатываешь к моей невесте. Внаглую. Не стесняясь меня. А за такое у нас просто бьют морду. До крови.
ДАША: Тебе кажется, Егорушка, милый! Успокойся! Никто не пристаёт.
РОГОВ: Правда? А я вот видел немного другое. Только что.
ОРЛОВСКИЙ: Ну ты и ревнивец!
РОГОВ: Так на кой мне вас спасать? А?
ОРЛОВСКИЙ: А милосердие, сострадание к ближнему? Как у вас в деревне с этим?
РОГОВ: Я те покажу сейчас сострадание! Я такое тебе милосердие устрою!
Рогов рвётся в драку, Даша его успокаивает, держит. Орловский постепенно отходит от него. Рогов неожиданно успокаивается.
РОГОВ: Тьфу! Да пошёл ты! Дашка, пошли!
Подбирает своё ружьё.
ДАША: Куда?
РОГОВ: Куда-куда! На кудыкину гору! Домой, куда ж ещё?
ОРЛОВСКИЙ: Как домой! А мы?
РОГОВ: А вы как знаете. Сам научись сначала сострадать!
ДАША: Их нельзя бросать!
РОГОВ: Ещё как можно! Пошли! Я тебя с ними одну не оставлю.
ДАША: Егорка! Милый, хороший! Нельзя же так! Не по-человечьи это!
РОГОВ: Пойдём. Кликнем кого подсобить из деревни.
ДАША: Так вечереет же! Когда они придут? И кто?
РОГОВ: Плевать. Пошли! Ночи нынче тёплые.
ОРЛОВСКИЙ: Не уходите!
Рогов с Дашей уходят, Даша постоянно оглядывается. Орловский пристально смотрит им вслед. Некоторое время на сцене тишина.



Картина девятая.
Декорации те же.

ОРЛОВСКИЙ: Всё-таки ушли, гады. Гады! И что нам теперь делать? А, Коля?
Растерянно смотрит в обе стороны дороги, на телегу, потом – на Николая Епишкина. Тот снова стонет.
ОРЛОВСКИЙ: Что, Коля, совсем плохо?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (тихо): Не знаю. Спать хочется.
ОРЛОВСКИЙ: Э-э! Не засыпай, слышь? Не засыпай, говорю!
Орловский с силой тормошит Николая Епишкина, кричит «Не засыпай».
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Перестань! Не сплю я.
ОРЛОВСКИЙ (со вздохом облегчения): Фу-у! Живой.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Да живой, живой. 
ОРЛОВСКИЙ: Идти можешь?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Не.
ОРЛОВСКИЙ: Ну хоть по-немножку!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Даже по-немножку.
ОРЛОВСКИЙ: Чёрт, что, правда тут застряли? Как специально, ни одной рожи не проползает мимо!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (тихим голосом): А чего ты с ними грубил?
ОРЛОВСКИЙ: Я грубил?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: А кто? Пушкин, что ли? Вот и получи.
ОРЛОВСКИЙ: А чего он, молокосос, вопросы задаёт? Кто вы, откуда, какого лешего нарисовались здесь, да не шпионы ли вы? Его просили?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Лёха, Лёха! Ты так и не убрал свой начальственный тон. Ну и что, что ты главный инженер крупного завода. Ой…(стонет). Дай воды!
ОРЛОВСКИЙ: Нету, Коля.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Чтоб тебя!
ОРЛОВСКИЙ: Ну да, я инженер. И что из этого? Пусть все знают, и относятся ко мне подобающе. Даже здесь.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Здесь ты никто.
ОРЛОВСКИЙ: Это с каких щей?
НИКОЛАЙ ЕПИШКН: С таких. Закон природы. Деревенские ценят не то, кто ты по положению, а какой ты есть человек. Ох…
ОРЛОВСКИЙ: Да ну!
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Ну да. А если бы ты починил телегу, пацан этот не огрызался бы с тобой.
ОРЛОВСКИЙ: Я спец по самолётам, по станкам, а не по телегам.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: А что, телега сложнее самолёта?
Орловский хочет что-то сказать, но начал прислушиваться.
ОРЛОВСКИЙ: Кто-то идёт. Возвращаются? Наконец-то.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Смерть моя идёт. Ах!... (стонет).
Орловский взводит ружьё.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Зачем?
ГОРЛОВ: Да так. На всякий пожарный.
Появляется Загадочный старичок.
ОРЛОВСКИЙ (с досадой, опускает ружьё): А чтоб тебя! Думал – помощь идёт настоящая.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (посмеиваясь): А чего ж ружо на помощь направил?
ОРЛОВСКИЙ: Проходи, дед, у нас для тебя ничего нет. Сами в беде
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Вижу. Вижу, что в беде. Токмо это не та беда, о которой шибко печалиться след.
ОРЛОВСКИЙ: Чего?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Помогут вам. И тебе, Лёха, и Коле твоему. Не волнуйся.
ОРЛОВСКИЙ: Ёлки-моталки! И этот всё про нас знает! Что за местность? Ничего не скроешь!
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Ты лучше пройдись немного назад.
ОРЛОВСКИЙ: На кой это?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Увидишь две осинки, скрученные у дороги. По праву руку.
ОРЛОВСКИЙ: И на кой мне эти осинки?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Увидишь подле них кой-что интересное.
ОРЛОВСКИЙ: Что там должно быть интересного?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Увидишь. Ступай шибче!
ОРЛОВСКИЙ: А ты почто мною командуешь? Кто ты таков вообще? Почему я должен куда-то идти?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Потому что от этого многое зависит для тебя.
ОРЛОВСКИЙ: Что же?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН (стонет): Воды!
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (кидается к нему): Что, любезный, совсем занедужил, да?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Вода есть?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (Орловскому): Беги! Кому сказано? (склоняется с флягой над Николаем Епишкиным) Пей, любезный, пей. Настрадался чай, ни за что ни про что. Ну да ничё, страдания, они нам, грешным, порой ой как нужны.
Орловский молча наблюдает за ними. Загадочный старичок снова грозно глядит на него.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Ну? Кому велено?
ОРЛОВСКИЙ: А ты ему ничего не сделаешь такого? В моё отсутствие?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Бежи шибче! Одна нога там, друга – здесь!
Орловский убегает. Загадочный старичок снова склоняется над Николаем Епишкиным.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Ничё, ничё, Коленька! Ты выдержишь, всё будет хорошо. Но к дохтуру всё же надобно, и немедля. Храни тебя Господь!
Загадочный старичок крестит Николая Епишкина, и уходит. Через некоторое время вбегает крайне возбуждённый Орловский.
ОРЛОВСКИЙ: Слышь, старик ты откуда знал, что там клин этот валяется? А? Эй, старик! Ты где? Старик!!! Что за ерунда? Коля, тут был старик?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: А? Старик? Наверно. Не помню.
ОРЛОВСКИЙ: Куда ушёл?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Не помню.
ОРЛОВСКИЙ: Тебе опять хуже?
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Не… Вроде… Вроде лучше.
ОРЛОВСКИЙ: Идти сможешь?
Николай Епишкин пожимает плечами. Снова слышатся голоса – Даши и Рогова.
ОРЛОВСКИЙ (удивлённо): Не понял. Возвращаются что ли?
На сцене появляются Даша с Роговым. Даша сразу же бросается к Николаю Епишкину.
ДАША: Коля, как ты? Мы вернулись. Извини, что бросили тебя.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Нормально.
ОРЛОВСКИЙ: Чего вернулись? Совесть замучила?
РОГОВ: Пришли, и всё. Радуйся.
ОРЛОВСКИЙ: Ой, конечно же, конечно, радость просто переполняет меня.
РОГОВ: Прекрати!
ОРЛОВСКИЙ: Вы видели старичка?
ДАША: Какого старичка?
ОРЛОВСКИЙ: Только что был тут. Пошёл в вашу сторону.
ДАША: Не, никого не видели. Да, Жора?
Рогов замечает в руках у Орловского клин, чуть ли не бросается на него.
РОГОВ: Ты нашёл шплинт? Где?
ДАША: Ой, как хорошо!
ОРЛОВСКИЙ: Вот этот?
РОГОВ: Ну.
Орловский начинает хохотать, Рогов смотрит на него обижено и непонимающе.
ОРЛОВСКИЙ: Какой же это шплинт? Это… Ха-ха, ой , не могу… Вот дерёвня так дерёвня!!!!
РОГОВ: А что это?
ОРЛОВСКИЙ: Это обычный деревянный клин. Шплинт металлический, согнутая проволока, проще говоря. Маленькая.
РОГОВ: Всё равно он колесо держит.
ОРЛОВСКИЙ: А я понять не могу – какой шплинт, как он может держать колесо. Смотрю вокруг и ничего такого не нахожу.
НИКОЛАЙ ЕПИШКИН: Ребята, ребята! Давайте технические детали обсудим на ходу. Ставьте колесо.
ОРЛОВСКИЙ: Да да, Коля, сейчас. (Рогову) Учись, парень, технике, учись! Пригодится.
РОГОВ: Давай колесо ставить!
Горлов и Рогов поднимают упавшую телегу, ставят колесо, пробуют – телега катится.
ДАША (радостно): Умочки вы мои! Починили!
Николаю Епишкину помогают залезть на телегу.
ОРЛОВСКИЙ: Так это… Лошади-то нет. Что делаем?
РОГОВ: Эх, город ты, город! Толкать будем. Тянуть за оглобли.
ОРЛОВСКИЙ: Кто тянуть?
РОГОВ: Мы с тобой, кто же ещё? Не Дашке же напрягаться.
НИКОЛАЙ ЕПШКИН (смеётся): Главный тягловый инженер! Вот расскажу ребятам!
ОРЛОВСКИЙ: Но как-то…
ДАША: У тебя есть другие идеи?
ОРЛОВСКИЙ: А далеко?
РОГОВ: Ближе чем было. Всё, взяли. Хорош болтать. Ты слева, я справа.
Оороловский ворчит, но берётся за оглобли. Уезжают с телегой со сцены, Даша идёт за ними.




Картина десятая.
Кабинет Барского. За столом главного врача сидит Епишкин, напротив него – Барский.
БАРСКИЙ (продолжая начатый разговор): Как мы с ним познакомились? Да тут рассказывать нечего, товарищ уполномоченный. Постучался ко мне в кабинет, вошёл. Я, говорит, Войно-Ясенецкий. Банально и неинтересно.
ЕПИШКИН: И всё-таки, можно поподробнее?
БАРСКИЙ: Поподробнее? Ну… Поздним вечером, где-то в начале марта…
ЕПИШКИН: Этого, 1940-го года?
БАРСКИЙ: Да-да. Я тогда долго засиделся здесь, в кабинете, готовился к предстоящей завтрашней операции. В двенадцатом часу ночи стучит наш фельдшер, Бельмач, Иван Павлович. Он, растерянно извиняясь, сказал, что ко мне хочет прийти какой-то профессор... Прямо сейчас. Фамилию этого профессора Иван Павлович выговорить не смог. Ладно, пусть войдёт. Мне интересно даже стало, что это за профессор, и что он делает в нашем захолустье в полночь. Вошел высокий мощный старик с белой окладистой бородой, представился: "Я профессор Войно-Ясенецкий". Знаете, товарищ уполномоченный, я просто обомлел.
ЕПИШКИН: Почему? Что, ты никогда профессоров не видел?
БАРСКИЙ: Понимаете ли, его фамилия очень знаменита, а я её знал только по книжке, которая вышла несколько лет назад - "Очерки гнойной хирургии". А больше ничего о нём я не знал. И вот он, самолично стоит передо мной, да ещё в роли просителя. Сказал, что приехал только что сейчас из Красноярска на подводах с очень большой группой бывших заключённых, жертв тридцать седьмого года, которых послали в Большемуртинский район на свободное поселение... Он, как хирург, решил, прежде всего, обратиться в районную больницу и просил дать ему только бельё и еду. Помощь обещал в хирургической работе. Я был просто ошеломлён и обрадован такой помощью и такой встречей.
ЕПИШКИН: И ты так просто обрадовался политическому?
БАРСКИЙ: Для меня он, прежде всего, врач, хирург, с огромным опытом, от которого можно очень многое взять. И только потом уж политический. Вы считаете, что он не должен был работать у меня? А я не должен был его принимать?
ЕПИШКИН: Гражданин Барский, не слишком ли много вопросов у вас к представителю власти?
БАРСКИЙ: Извините.
ЕПИШКИН: Дальше что было?
БАРСКИЙ: Дальше… Дальше мы не спали до четырёх часов. Вначале он расспрашивал о литературе последних лет, о достижениях советской хирургии... Затем спросил, какую хирургическую работу я веду, к какой операции готовлюсь. Когда я сказал, что на завтра назначена операция по поводу рака нижней губы с иссечением регионарных лимфоузлов на шее, он тут же очень хорошо представил мне на рисунках анатомию подчелюстной области. Он просто прекрасно рисует, его схемы выглядят как схемы из классических атласов по нормальной анатомии.
Епишкина снова коробит от этих медицинских подробностей, но он усиленно делает заинтересованный вид.
ЕПИШКИН: Да-да… я тебя понимаю. Сложная эта операция?
БАРСКИЙ: Конечно же! Ещё какая сложная!
Епишкин молчит, а Барский несмело, потом смелее продолжает.
БАРСКИЙ: Домой тогда я ушёл по-настоящему счастливым. Следующий день, однако, чуть не расстроил всю идиллию. Наша заведующая райздравом, женщина очень энергичная, но безо всякого медицинского образования и почти совершенно безграмотная. Это между нами, товарищ уполномоченный, ладно? Ну правда, такое ощущение, что она умеет только подписывать свою фамилию. Когда я рассказал о том, что вот у меня имеется такой профессор, она замахала руками и сказала, что никак нельзя допустить, чтобы он работал в районной больнице.
ЕПИШКИН: Она совершенно права. Слишком хорошо он тут устроился, слишком комфортно. Нечего тут ему делать. Его надо ещё севернее заслать. Погоди-ка… Что же это получается – ты не выполняешь приказов своего непосредственного начальства? Или как?
БАРСКИЙ: Ну-у… Я потом всё же получил разрешение, с самого верха. Подключил секретаря райкома, тот – начальника райотдела НКВД. Они решили, что профессор всё же может работать у меня. Я обещал не давать ему никаких поблажек, и не даю. В штат не зачислил. Плачу самые малые деньги. А больных сначала сам смотрю, и только потом направляю к нему, и то только в случае крайней необходимости.
ЕПИШКИН (несколько удивлённо усмехается): Ну ты деловой, гражданин Барский! Далеко пойдёшь!
БАРСКИЙ: Я вырваться хочу отсюда, товарищ уполномоченный! Хотя бы в край. А может – и дальше, в Москву. Но прозябать в этой дыре всю жизнь я не намерен, понимаете? Не намерен!
ЕПИШКИН: Понимаю тебя, прекрасно понимаю. Вполне естественное желание.
БАРСКИЙ: Ну вот, так мы и живём тут… Я всё рассказал, как на духу. Мне скрывать совершенно нечего, товарищ уполномоченный.
ЕПИШКИН: Правда?
БАРСКИЙ: Так точно.
ЕПИШКИН: Ой, Барский, ой не ври мне! Только хуже будет.
БАРСКИЙ: Никак нет, не вру.
ЕПИШКИН: А как ты объяснишь вот это? (указывает на большую кипу историй болезни).
БАРСКИЙ (удивлённо): Это? Истории болезни. А что не так?
ЕПИШКИН: Вижу, что истории болезни.
БАРСКИЙ: А что с ними не так?
ЕПИШКИН: С ними много что не так. Хотя бы количество.
БАРСКИЙ: Количество? Мало? Тут не все, могу ещё принести, если надо. Вам за год надо? За какой период?
ЕПИШКИН (едва скрывая удивление, он явно не ожидал такого)? Мало? Сколько же вы лечите больных?
БАРСКИЙ: Много.
ЕПИШКИН: Слишком много. Тут историй в 2 раза больше, чем народу у вас в Мурте. Тебе не кажется? А ты ещё хочешь принести. У вас что, эпидемия тут какая-то? Откуда столько больных?
БАРСКИЙ: А-а! Так то потому что к профессору идут со всей округи, не только с Мурты. Чуть ли не со всей Сибири едут.
ЕПИШКИН: Вижу. Вот, пожалуйста, читаю. Место жительства – Ачинск, Боготол, даже Красноярск. В Красноярске исчезли все врачи, и надо сюда переться, да?
БАРСКИЙ: Люди идут, мы их принимаем. Мы не имеем право отказать.
ЕПИШКИН: Нет, уважаемый Александр Васильевич, тут  нечто другое.
БАРСКИЙ: Что именно?
ЕПИШКИН: Поедешь со мной, гражданин Барский. В Красноярск.
БАРСКИЙ: За что?
ЕПИШКИН: А ты не понял? (медленно и чётко) За подрыв экономического строя родного государства путём приписок и очковтирательства. И за постоянный обман вышестоящего руководства.
БАРСКИЙ: Какие приписки? У меня всё точно. Статистику веду чётко, уж поверьте мне.
ЕПИШКИН: Я-то, может, и поверю. А вот моё начальство – вряд ли. Как всем стало известно, что в таком захолустье работает Войно-Ясенецкий? Объяснишь? Ты по радио объявил? Или в «Красноярский рабочий» написал?
Барский вяло пожимает плечами. Он уже окончательно раздавлен.
ЕПИШКИН: И кстати, где всё-таки этот ваш профессор? Скажешь – оперирует?
Барский только кивает утвердительно.
ЕПИШКИН: Уже половина пятого! Ты хочешь сказать, он всё ещё в операционной?
БАРСКИЙ (тихо): Наверное.
ЕПИШКИН: Ах, наверное: А может, его предупредили, и он давно уже сбежал через окно? Тоже скажешь – наверное?
БАРСКИЙ (так же тихо): Никак нет. У нас сегодня много дел.
ЕПИШКИН: Где у вас операционная?
БАРСКИЙ: Зачем вам?
ЕПИШКИН: Значит надо.
Епишкин быстро направляется к выходу, Барский бросается за ним.
БАРСКИЙ: Товарищ уполномоченный! Туда нельзя! Нельзя посторонним! Я ж говорил! Он там, поверьте мне! Прошу вас! Я не могу допустить…
Епишкин никак не реагирует на него. Оба выходят. Некоторое время сцена пуста. Потом появляется Загадочный старичок, не через дверь.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Ох, люди, люди! Что же это вы так, а? Зачем? Ведь сказано же «Возлюби ближнего своего». А вы что? Ох-хо-хо! Кому это сказано, а?
В дверь вбегает злой Епишкин.
ЕПИШКИН (кричит): Барский! Барский, ко мне! А, чтоб тебя! Смылся! (кричит в дверь) Дородный! Барского ко мне, срочно! Найди!
ДОРОДНЫЙ: Есть Барского к вам срочно!
ЕПИШКИН: Это ж надо, а? Такое сказать мне! Мне, представителю властей, при исполнении. Видел же погоны у меня, видел. И такое заявить! Как мальчишку, отчитал!
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Чай осерчал, служивый?
ЕПИШКИН (смотрит на него опешенно): Ты кто такой?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Кто я такой – не так важно. Ведь что есть имя? Только звук. Верно? Ежели ружо наречь одуванчиком, или васильком, оно от этого убивать не разучится. Так? Ружом и останется.
ЕПИШКИН: Дед, хоть ты не задавай мне загадок! И без тебя тошно.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: А я не даю тебе загадок. Я отгадки даю. Чтоб тебе легче жить стало.
ЕПИШКИН: Какие ещё отгадки?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Как тебе надлежит поступить сейчас.
ЕПИШКИН: Ну и как же мне надлежит поступить сейчас?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Отпусти их всех, Пролетарий, с миром. И старика, и глав врача. Всех. Всем только легче будет. В перву голову – тебе. А я научу, что сказать начальству, чтобы оно не заругалось.
ЕПИШКИН: Как ты сказал? Пролетарий? Ты откуда моё имя-то знаешь?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Я многое о тебе знаю, Пролетарий Епишкин. Как твои родители горячо поддерживали революцию, потому и сына Пролетарием назвали. Как они церкви первые рушили, графские имения разоряли. Помнишь, с какой радостью они рассказывали об этом? Отец твой ещё спрашивал тебя – пойдёшь, мол, сынок со мной, когда вырастешь. И ты с радостью говорил: да, папочка, пойду.
ЕПИШКИН: Не помню.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Было такое, было. Не след отрицать.
ЕПИШКИН: Знаешь что, старик! Не мешай мне, а? Топай, давай, откуда пришёл. Да, а откуда ты пришёл? И как сюда вошёл?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Куда я иду - про то я ведаю, и Бог. А остальным не надобно знать. Много будут знать – весьма скоро состарятся. Слухай сюда, что скажу. И внимай. Ты не понимаешь, с кем тебя свёл случай. И Барский не понимает. И все остальные.
ЕПИШКИН: Чего это мы все не понимаем?
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК (со значением): Это святой человек.
ЕПИШКИН: Всё, старик, всё. (открывая дверь, говорит туда): Кто там? Руднев? Руднев, ко мне!
Входит Руднев.
ЕПИШКИН: Барский где?
РУДНЕВ: Сейчас будет, товарищ уполномоченный.
ЕПИШКИН: Что-то долго он идёт. Слушай, Руднев, за время моего отсутствия никто в кабинет, не заходил?
РУДНЕВ: Никак нет, товарищ уполномоченный. Никто.
ЕПИШКИН: Так ли?
РУДНЕВ: Так точно!
ЕПИШКИН: А как ты объяснишь явление этого гражданина?
Епишкин показывает в сторону, где стоял Загадочный старичок, но там уже никого нет.
РУДНЕВ: Товарищ уполномоченный, обижаете. Я служу честно. Там никого.
Епишкин, явно смущённый, отворачивается от Руднева.
ЕПИШКИН: Барского ко мне.
Входит Барский.
ЕПИШКИН: Руднев! Дородного найди, и ко мне оба.
Руднев уходит, Барский напряжённо смотрит на Епишкина, а тот молчит.
БАРСКИЙ: Товарищ уполномоченный, вы что-то ещё хотите от меня?
Епишкин молчит.
Входят Дородный и Руднев.
ДОРОДНЫЙ: Товарищ уполномоченный, по вашему приказанию, прибыли.
ЕПИШКИН: Вольно. Слушай мою команду. Дородный, разузнай, где тут у них райотдел НКВД, вызови начальника. Достань из-под земли, если понадобится.
ДОРОДНЫЙ: Есть!
ЕПИШКИН: Нет, отставить. Обойдёмся без них. Найди телеграф, или лучше – телефон. Свяжись с управлением, пусть пришлют сюда в помощь два десятка сотрудников. С оружием. Скажи, выявлена большая преступная группировка. Срочно! Понял? Повтори!
БАРСКИЙ (потрясённо): Какая группировка? Вы о чём?
Но Епишкин делает вид, что его не слышит.
ДОРОДНЫЙ: Есть найти телефон, связаться с управлением, вызвать двадцать сотрудников с оружием!
ЕПИШКИН: Десять минут на выполнение.
ДОРОДНЫЙ: Есть!
Дородный поворачивается кругом, быстро выходит из кабинета.
ЕПИШКИН: Руднев, найди двух понятых, тащи сюда. Две минуты на выполнение!
РУДНЕВ: Есть!
Руднев так же быстро выбегает из кабинета.
БАРСКИЙ: Товарищ уполномоченный, объясните, пожалуйста, ваши действия.
ЕПИШКИН: Гражданин Барский, молчите. Вы уже всё что надо сказали. Мне всё про вас понятно.
БАРСКИЙ: Но ведь мы ничего противозаконного не делали. Ни я, ни Зинаида Ивановна…
ЕПИШКИН: Там разберутся.
БАРСКИЙ: На кого ж тогда я больницу оставлю? Больных?
ЕПИШКИН: Он только сейчас думает о больных. Раньше надо было о них думать, раньше!
Входят Руднев и двое понятых: Мария Прибельская и Егор Карпов.
РУДНЕВ: Вот, товарищ уполномоченный, привёл.
ЕПИШКИН: Хорошо. Итак, товарищи понятые, сразу к делу. Вы сейчас будете присутствовать при обыске в кабинете главного врача. Мною обнаружена преступная троцкистская группировка, во главе которой стоит небезызвестный вам Барский Александр Васильевич, главный врач Большемуртинской районной больницы. Целью данной группировки является экономический и политический подрыв Советского Союза. Одна из промежуточных целей – укрывание от справедливого возмездия врага народа, политического преступника Войно-Ясенецкого Валентина Феликсовича. Пока всё. Остальные подробности выявятся при обыске, здесь, и дома у гражданина Барского.
ПРИБЕЛЬСКАЯ: Батюшки-светы! Такой молодой!
КАРПОВ: Он мне никогда не внушал доверия.
Епишкин и Руднев начинают обыск – просматривают медицинские книги в шкафу, бросают их на пол.
Вбегает встревоженная Стародубцева.
СТАРОДУБЦЕВА: Александр Васильевич! Александр Васильевич! Там народ собрался, целый митинг.
ЕПИШКИН: Что за народ?
СТАРОДУБЦЕВА: У входа. Профессора нашего хотят защитить.
ЕПИШКИН: Руднев! Разогнать их всех немедленно! Кто их собрал?
СТАРОДУБЦЕВА: Никто. Они сами.
ЕПИШКИН: Как сами?
Стародубцева только неопределённо пожимает плечами.
Епишкин, Руднев, а за ними все остальные быстро выходят из кабинета. Последними – Барский и Стародубцева.
БАРСКИЙ: Зачем ты их собрала?
СТАРОДУБЦЕВА: Я не собирала. Правда! Сами как-то узнали. Ой, Господи, что с нами будет-то? Спаси и сохрани нас, грешных!
Уходят.



Картина одиннадцатая.
Крыльцо перед главным входом в больницу. Собралась большая толпа, все взволнованы. На крыльце Грибов. В толпе – Анна Грибова, другие мужики и бабы.

ГРИБОВ (кричит): Мужики! Мужики! Это что же делается-то, а? Таких людей теряем! Великих!
1-я БАБА: А чё стряслось-то?
ГРИБОВ: Как чё стряслось? Ты чё, только что проснулась? Запамятовала? Припёрся с краю какой-то пацан, молокосос, хочет забрать нашего профессора. Сидят сейчас тут, в больнице.
1-я БАБА: Всего-то! Эка невидаль. Пущай забирает!
ГРИБОВ: Ты совсем уже из ума выжила? В ссылку он его пошлёт, дальше на север!
1-й МУЖИК: Да ладно, Петро! Поп есть поп. Туда ему и дорога. Тебе-то что?
АННА ГРИБОВА: Видать, тебя никогда не заставляли выбирать – нога или жизнь?
1-й МУЖИК: С чего нога-то? С каких щей?
ГРИБОВ: А с таких. Не дай Бог кому такой выбор, мужики. А профессор меня спас. И ногу мой спас, видишь?
1-й МУЖИК: Брешешь!
ГРИБОВ: Я? Брешу? Ты видел, какая она была, неделю назад? Вот такенная! (показывает руками толстую ногу).
2-й МУЖИК: Нишиша он не брешет! Я вот что скажу, робя. (пробирается к крыльцу, встаёт возле Грибова) Вот что скажу. Я пришлый, с соседнего села. Так вот. Как-то недавно у меня заболел живот. Болит и болит, не перестаёт. И что ты прикажешь делать? И тут меня будто кто надоумил, прям ночью. Пошёл я сюда, в Мурту. Ночью и пошёл. Ногами. Пришёл утром, а живот болит ещё шибче. Лёг я тут, на крыльце, и лежу, помирать собрался. Вот так вот лежу (ложится, показывает. Все посмеиваются). Чё ржёте? Мне не до смеху было. Никто не подходит. Первомай, похоже, отмечают. Всё, думаю, помирать время пришло. Гляжу - из леса выходит старичок, мощный такой старик, прямой, с белой бородой. И с иконой. Прикинь? Ну, думаю, точно смерть моя пришла.
Народ хохочет.
2-я БАБА: Пить надо меньше! С утра уже набрался! Хороший!
2-й МУЖИК: Да не пил я! Сейчас трезвый. И тогда.
1-й МУЖИК: Ну-ну. Ладно, бреши дальше.
2-й МУЖИК: Ну, думаю, смерть моя пришла. Ещё с иконой.
1-й МУЖИК: Да ты не про икону давай!
2-й МУЖИК: Ну не про икону, так не про икону. Лады. Глянул мой живот старик тот, и говорит. Как же он сказал… Сейчас… А-а! "Из тысячи, говорит, одного человека такого удаётся спасти. Ты погиб". Во!
ГРИБОВ: Да ну! А ты?
2-й МУЖИК: А чё я? Погиб так погиб, говорю, лады. Тогда и не надо баловаться, один укол - и чтобы всё. Я со своими попрощался-то уже. Ещё как пошёл сюда. Как чувствовал.
1-й МУЖИК: Да брешишь ты всё! Чего тогда здесь?
2-й МУЖИК: Так порезал меня старик-то. Сразу же. Ох, и натерпелся я, братцы! Орал от боли так, что себя не помнил. Все звёзды на небе пересмотрел. Зато жив. И вот, здесь стою.
1-я БАБА: И чё с того?
2-й МУЖИК: А ничё! Я его защищать буду, хирурга этого.
АННА ГРИБОВА: Тебя Бог спас, через профессора. Знать, зачем-то ты ему ещё понадобился здесь.
ГРИБОВ: Да-да!
2-й МУЖИК: Старику? Да на кой…
ГРИБОВ: Богу, балда осиновая!
2-й МУЖИК: Не знаю. Сие мне не ведомо. Жив, и лады.
ГРИБОВ: Молись за него теперь всю жизнь.
В толпе слышен непонятный ропот.
2-й МУЖИК: Молиться? Это как?
ГРИБОВ: Я тебя потом научу.
2-й МУЖИК: Да не буду я молиться, вот ещё!
Спешно сбегает с крыльца.
ГРИБОВ: А как же ты защищать его собрался?
2-й МУЖИК: Как-нибудь.
ГРИБОВ: Ну чё, мужики! Чё делать-то бум?
1-й МУЖИК: Ты пьян? На кого руку хочешь поднять?
2-я БАБА: Ещё заберёт всех НКВД-шник этот, чтоб ему пусто было.
ГРИБОВ: За воротами видели грузовик? Ихний. Возле него никого.
АННА ГРИБОВА: Петя! Петенька! Что ты удумал?
ГРИБОВ: Разобрать этот грузовик к едрене фене, чтоб никуда не двинулся.
1-й МУЖИК: Ну разберёшь ты его! И чё? Соберёт. И тебе всыпет так, что родных не узнаешь. И нас прихватит заодно.
ГРИБОВ: Ты чего испужался?
На крыльцо из двери выходит Векшина, слушает.
1-й МУЖИК: У меня всё ж семья дети. Боязно как-то. Да и у тебя Петро, тоже. Есть что терять. Али как?
АННА ГРИБОВА: Петенька, замолчи, пожалуйста! Хорош! Пошли домой!
ГРИБОВ: Анечка, милая! Мужики! Да вы чего! Не узнаю я вас.
ВЕКШИНА: Грибов, Грибов, не бузи давай.
ГРИБОВ: Ой! Зинаида Ивановна! Откуда вы?
ВЕКШИНА: Оттуда. Шли бы вы все по домам, робя.
ГРИБОВ: А ежели не уйдём?
ВЕКШИНА (очень тихо и серьёзно): Худо будет, Петро, ой, худо. Он помощь вызвал с Красноярска. Солдат. С оружием. Сама слышала приказы.
Толпа ошарашено молчит. Бабы тихонечко начинивают выть и плакать.
ВЕКШИНА: Всё, всё, муртинцы! Быстренько по домам! Пока вас не видели. По-человечески прошу!
Но она не успевает. Дверь больницы резко открывается, выходят Барский, Стародубцева, Епишкин, Карпов, Руднев.
ЕПИШКИН: Так! Что тут происходит? По какому праву собрались? Кто распорядился?
БАРСКИЙ: Батюшки-светы! Сельчане, вы чего это?
1-я БАБА: Александр Васильевич! А правда, что попа нашего забрать хотят?
БАРСКИЙ: Не знаю. Как товарищ уполномоченный решит, так и будет.
1-я БАБА: Может не надо бы, а?
2-я БАБА: Ой, бабоньки, что же это будет-то?
БАРСКИЙ: Расходитесь, расходитесь побыстрее.
Толпа начинает двигаться к воротам, но Епишкин их резко останавливает.
ЕПИШКИН: Стоять! Стоять на месте! Руднев, переписать всех присутствующих! Фамилия, имя, возраст, где живёт. (Руднев начинает ходить в толпе, спрашивать народ) Напоминаю, граждане, неподчинение властям влечёт за собой серьёзные последствия. Поэтому настоятельно рекомендую плотно сотрудничать со следствием. То есть со мною. Это, надеюсь, понятно, граждане деревня?
РУДНЕВ: Товарищ уполномоченный!
ЕПИШКИН: Ну? Что такое? Забыл, как буквы пишутся?
РУДНЕВ: Какая-то ерунда получается, товарищ уполномоченный. Они все называют себя Иванами и Марьями Родства-не-помнящими. Так и говорят. Все. Такого быть не может, по-моему.
ЕПИШКИН: Как это ты верно подметил, вот наблюдательный! Граждане, в чём дело? Почему молчим? Не увеличивайте свою вину. И не теряйте времени.
Народ по-прежнему молчит.
ЕПИШКИН: Карпов где?
Тишина.
ЕПИШКИН: Карпов!
КАРПОВ (глухо): Ну здеся.
ЕПИШКИН: Помнишь, я обещал тебя арестовать?
КАРПОВ (так же глухо): Ну помню.
ЕПИШКИН: Так вот. Есть замечательная возможность реабилитироваться в глазах следствия.
КАРПОВ: Чего?
ЕПИШКИН: Оправдаться. Хочешь?
Карпов угрюмо молчит.
ЕПИШКИН: Так хочешь, или нет?
КАРПОВ: Ну хочу.
ЕПИШКИН: Назови всех присутствующих. Имя, фамилия, чем промышляет. Быстро!
Карпов угрюмо молчит.
ЕПИШКИН: Ну! Я жду.
КАРПОВ: Я… Не знаю никого…
ЕПИШКИН: Как это не знаешь? Ты ж деревенская беднота.
КАРПОВ: Не знаю, и всё тут.
ЕПИШКИН: Как так может быть?
КАРПОВ: Ну вот так-то так.
ЕПИШКИН (вытаскивает из толпы Грибова): Его хотя бы знаешь?
КАРПОВ: Не-е.
ЕПИШКИН: Грибов, Пётр, местный богатей. Как же его можно не знать?
Карпов хмуро молчит.
ЕПИШКИН: Ну всё, Карпов, поздравляю. Профукал ты свою реабилитацию. Как придёт транспорт, поедешь первой партией.
КАРПОВ: Ку-куда?
ЕПИШКИН: Куда-куда. На кудыкину гору. Барский! Векшина! Ко мне!
БАРСКИЙ (с крыльца): Мы здесь, товарищ уполномоченный.
ЕПИШКИН: Барский, ну хоть ты-то можешь сказать кто есть кто? Ты ж лечишь их всех, должен знать.
БАРСКИЙ: Товарищ уполномоченный, как бы вам это сказать… Я не запоминаю фамилии, мне они не так важны. Я помню диагнозы. А кого лечу – я порой и не спрашиваю, особенно если больной без сознания поступил.
ЕПИШКИН: Не говори ерунды!
В ворота вбегает Дородный.
ДОРОДНЫЙ: Товарищ уполномоченный! Товарищ уполномоченный!
ЕПИШКИН: Ну!
ДОРОДНЫЙ: Докладываю. Со связью не получилось. Нету связи у них.
ЕПИШКИ: Как нету? Не нашёл телефона?
ДОРОДНЫЙ: Телефон нашёл. Обрыв связи у них. Ещё две недели назад.
ЕПИШКИН: Как две недели назад?
ДОРОДНЫЙ: Две недели.
ЕПИШКИН: И они две недели сидят без связи?
ДОРОДНЫЙ: Ну, видать так.
ЕПИШКИН: Ой, бардак, ой, бардак! Где председатель сельсовета?
ДОРОДНЫЙ: Не могут найти. Ушёл с утра, и не сказал, куда. Дальние покосы проверять, что ли? Никто толком не знает.
ЕПИШКИН: Да чтоб вас! А начальник рай НКВД?
ДОРОДНЫЙ: Тоже не могут найти.
ЕПИШКИН: Этого куда понесло?
ДОРОДНЫЙ: Не могу знать, товарищ уполномоченный.
ЕПИШКИН: Ой, бардак, ну, бардак! Я такого ещё не видел! Даже в самой захудалой деревеньке!
Епишкин задумывается.
РУДНЕВ: Товарищ уполномоченный, что делать будем? Может, квартирку подыщем? Вечереет, да и жрать хочется.
ДОРОДНЫЙ: Да-да, я тоже так же думаю.
ЕПИШКИН: Жрать, говорите? А кто дело будет делать? Вы и на корку хлеба не заработали сегодня. Сидишь у операционной, ждёшь попа. Не всю же ночь он будет оперировать.
РУДНЕВ: А потом?
ЕПИШКИН: Потом? Суп с котом! Арестовываем его, берём остальных. И едем в Красноярск. Понятно?
Дородный уходит в дверь больницы.
РУДНЕВ: Даже если в 11 часов поедем? На ночь глядя?
ЕПИШКИН: Ты чем-то недоволен?
РУДНЕВ: Никак нет, товарищ уполномоченный! Но дорога тяжёлая…
ЕПИШКИН (что-то пишет на планшете): Ничего, справишься. (ко всем) Значит так, граждане. Слушайте все! Здесь остаются Барский, Векшина, Грибов. Они арестованы. Как только ваш поп закончит операцию, все мы едем в Красноярск. Остальным разойтись! Но учтите! Учтите, граждане! Вы под наблюдением теперь! Ни один ваш шаг не останется без внимания. А теперь свободны!
Теряет листок, но никто этого не замечает.
ВЕКШИНА: Вы же совсем обезглавили больницу.
ЕПИШКИН: Ничего, без вас ничего не случится страшного.
Народ начинает шевелиться. Но не расходится.
АННА ГРИБОВА (бежит к мужу, обнимает его): Петенька! Петенька, я с тобой! Я тебя никуда не отпущу!
РУДНЕВ (отталкивает её): Гражданочка, отойдём от арестованного! Свидания запрещены!
ЕПИШКИН: Граждане! Расходимся, расходимся! Не создаём толпы!
Народ не уходит.
ЕПИШКИН: Граждане сельчане, ну в чём дело?
За сценой слышится шум, женские крики «помогите». Вбегает до невозможного встревоженная Даша.
ДАША: Помогите! Люди, помогите! Доктора!
АННА ГРИБОВА: Доча? Что случилось?
Даша наконец-то узнаёт Барского, бежит к нему.
ДАША: Александр Васильевич! Вы… Там… Телега… Раненный…
БАРСКИЙ: Кто раненный?
ДАША: Медведь…
БАРСКИЙ: Какой медведь?
ДАША: Медведь подрал… Ему похужело!!!! Скорей, телега!
Несколько мужиков, и Барский бросаются за ворота.
ЕПИШКИН: Барский, стоять!
Но Барский его не слушает.
ЕПИШКИН (Даше): Ну девка, за провокацию ответишь! Кто такая? Имя, фамилия?
ГРИБОВ: Не трожь ребёнка!!!!
ЕПИКШИН (насмешливо): Она – ребёнок! Ну насмешил!!!! Ответит по всей строгости! Никаких поблажек!
Мужики ввозят телегу. На ней лежат Николай Епишкин и Орловский. Рядом устало бредёт Рогов. Рогов бессильно валится на крыльцо.
РОГОВ (выдыхает): Дошли!
Барский осматривает раненых, возле него крутится Даша. Епишкин, вроде бы не особо интересуясь, тем не менее, с интересом наблюдает за происходящим.
ДАША: Мы их в лесу встретили, потом медведь их порвал. Сами слышали. Лошадь наша убежала. Этот всю дорогу почти прошёл. Только перед деревней ему похужело.
БАРСКИЙ: Фамилии их случайно не знаешь?
РОГОВ: Николай Епишкин, Леонид Орловский. Так кажется.
ДАША: Так.
ЕПИШКИН (тихо вскрикивает) Епишкин? Николай?
БАРСКИЙ: С города что ль?
РОГОВ: Ага. Охотнички, ёлы-палы. Шли на Бузим, вышли к нам.
БАРСКИЙ: Это как?
РОГОВ: Заблудились, видите ли!
БАРСКИЙ: Хм… Интересно. Ну ладно.
РОГОВ: Вот я и говорю, пусть председатель проверит, что это за охотнички.
БАРСКИЙ: Для начала их надо вылечить.
Епишкин протискивается к телеге, долго смотрит на раненных. Но лицо его ничего не выражает.
БАРСКИЙ: Вот, товарищ уполномоченный, с какими ранениями приходится иметь дело. Так что извините, в город с вами мы не едем.
ЕПИШКИН (удивительно покорно) Конечно, конечно, делайте всё что сочтёте нужным.
Спешно отходит в сторону.
БАРСКИЙ: Зинаида Ивановна! Двое носилок! Этого в операционную, этого – в процедурку. Перевяжем, и под наблюдение. Как бы операция не потребовалась ему. Этого-то точно зашивать надо. Приготовьте всё для возмещения кровопотери.
Барский, Векшина, больные на носилках скрываются в дверях больницы.
ЕПИШКИН: Руднев, ко мне!
РУДНЕВ: Слушаю, товарищ уполномоченный!
ЕПИШКИН: Разыщи Дородного, и уезжаем. Он должен быть у операционной.
РУДНЕВ: Куда? В город?
ЕПИШКИН: В Баден-Баден!
РУДНЕВ: А-а! А арестанты?
ЕПИШКИН: Без арестантов. Ещё вопросы?
РУДНЕВ: Никак нет!
Руднев бежит в дверь больницы. Потом появляется на крыльце вместе с Дородным. Все трое быстро скрываются за воротами. Слышен звук заводящегося мотора, отъезжающей машины.
На сцене остаются Грибовы, Карпов, Рогов, Стародубцева. Стародубцева находит листок, который обронил Епишкин.
СТАРОДУБЦЕВА: Чего это? Тот самый оставил что ль?
АННА ГРИБОВА: Дай-ка. Точно, он потерял. Ой, доча, почитай, не разберу чего-то.
ДАША: (читает) «Я, старший оперуполномоченный НКВД по городу Красноярску, Пролетарий Иванович Епишкин, настоящим сообщаю, что в селе Большая Мурта….»
ГРИБОВ: Как ты сказала?
ДАША: «Что в селе Большая Мурта…»
ГРИБОВ: Нет, имя его как?
ДАША: Имя? Пролетарий что ли? Это что за имя-то?
ГРИБОВ: Ты полностью его имя прочитай. Полностью.
ДАША: Пролетарий Иванович Епишкин.
ГРИБОВ: А вы кого сейчас привезли?
ДАША: Епишкина… Ой…
РОГОВ: Да, Николай Епишкин.
СТАРОДУБЦЕВА: Матерь божья! Родственничек!
КАРПОВ: Похоже на то.
Из дверей больницы выходит Барский.
БАРСКИЙ: Уф! Ну человек! Машина, а не человек!
СТАРОДУБЦЕВА: Профессор?
БАРСКИЙ: Профессор. И так целый день оперировал, ещё и этого взял. Тяжёлого. Не-не, пойду помогать ему. Пусть этот уполномоченный орёт что хочет, но я в операционную. Где он, кстати?
КАРПОВ: Уехал.
БАРСКИЙ: Как уехал?
АННА ГРИБОВА: Своей машиной. Все трое погрузились и уехали.
БАРСКИЙ: Вот те на! И арестованных, выходит, не взяли? Меня-то оставили.
ГРИБОВ: Не взяли. Даже бумагу оставили впопыхах.
СТАРОДУБЦЕВА: А знаете, кого медведь задрал, Александр Васильевич?
БАРСКИЙ: Да не всё ли равно, Танечка. Всё равно спасать надо.
СТАРОДУБЦЕВА: Не скажите, Александр Васильевич, это интересно. Николая Епишкина он задрал, не абы кого.
БАРСКИЙ: И чё?
ГРИБОВ: А фамилию нашего уполномоченного знаешь?
БАРСКИЙ: Ну и какая фамилия? Он же не назывался, помнится.
ГРИБОВ: Пролетарий Епишкин. О как!
БАРСКИЙ: Откуда узнали?
СТАРОДУБЦЕВА: А вона, листок он обронил. Там написано.
БАРСКИЙ: Да? Родственник этому Епикину что ли?
ГРИБОВ: Видать. Так что бросай его, Василич, к едрене фене. Выживет – хорошо. Не выживет – ну и…
БАРСКИЙ: Не, Петя, так нельзя. Я клятву Гиппократа давал.
ДАША: Не по-христиански это.
ГРИБОВ: А по-христиански гнобить людей? Арестовывать за просто так?
БАРСКИЙ: Ой, ладно, Грибов, не митингуй. Не заводись. Видишь, все разошлись. И мне тоже надо идти. Расходитесь, ребята. Впереди ещё много трудностей. Время нынче тревожное. Сил много понадобится. Отдыхайте, пока можно.
Все расходятся. Барский – в дверь больницы, остальные – за ворота.
Появляется Загадочный старичок.
ЗАГАДОЧНЫЙ СТАРИЧОК: Да, да, море трудностей, тьма лишений. Они даже не представляют – что их ждёт впереди! Но русский народ всё выдюжит. Всё вынесет. Такой уж у нас характер… Ничем нас не исправить. Держись, ребята! На таких как вы Русь держалась, держится, и будет держатьсяю Без вас никуда! Ох, Русь ты матушка! Страдалица! Чего только ты не видала! Чего только не натерпелась!
Медленно уходит.