V

      



             
           В кой-то веки синоптики, — эти прорицатели ненастья из корпорации врунов, — не ошиблись, и дождь еще затемно зашелестел на иссохшей брусчатке крупными тяжелыми каплями, просачиваясь на спящий мегаполис из ленивых, оцепеневших от недельного зноя, лиловых облаков — в безветренной коматозной ночи капли пронизывали небо отвесным вертикальным потоком, под утро обложив город сплошной водной занавесью. Длинноногая вестунья из телевизора поклялась, что лить будет до следующего понедельника.
           Прогноз совпал с моими планами на выходные — ну, а в планах: распаковать доставленную вымокшим насквозь курьером коробчонку, внутри которой шотландский плед в тартанах Маккуарри согревал бока дюжине бутылок односолодового с торфяных озер. Содержимым этих зеленоватых бутылей, к слову, можно было влет задымить любую голову до мозгового глитча, а то и до нежданной встречи с белым троллем на пороге дома, что, собственно говоря, я и намеревался проверить, замотавшись на весь уикенд в цветастую каледонскую тряпку.
           Поэтому, едва очнувшись утром понедельника, я ничтоже сумняшеся прошел мимо парковки и добрался до конторы на такси, на всем пути не открывая рта и делая вид, что запотевшие разом стекла — это не мои этаноловые промилле, а позорные клейма нерадивого водителя, забывшего поменять салонный фильтр.




           На проходной столпилось человек пятнадцать, не меньше — мои угрюмые коллеги терпеливо ждали, пока девица из бухгалтерии не наиграется с картоприемником трипода. Переминаясь в очереди, они глазели, как несчастная елозит пропуском по торцу турникета и дергает заграждающую планку, оставляя своими нервными золотоносными пальцами влажные следы на пластине из нержавеющей стали — в ответ на панели упрямо загорался красный треугольник. Бухгалтер, казалось, была готова разрыдаться от беспомощности. Машина застала врасплох человека.
           Наверное, это были знаки — скрытые сигналы, маячки интуиции, какие-нибудь там звоночки serendipity, — поэтому я решил свалить, сбежать, податься куда угодно или, на крайний случай, застрять до вечера в пабе напротив, где за широкой стойкой потели кеги с лучшим лагером из Дандолка, продлись возня с пропусками хотя бы до одной минуты девятого.
           Короткая стрелка на огромных часах в вестибюле застыла на восьми.
           Вахтер, покряхтывая и громко поминая черта, вылез из своей стеклянной будки и разблокировал турникет ключом. Бухгалтер шмыгнула вперед, за ней следом припустили остальные — пластины трипода завертелись под наседающими телами, весело щелкая о стопор. Тела разбрелись по кабинетам, а я все еще торчал напротив высоченного ящика с конторской почтой, выдумывая причины, по которым никому не стоило трудиться в этот понедельник. Вахтер вдруг окликнул меня из своего аквариума, сказал, что был посетитель. Я снова посмотрел на огромный циферблат в вестибюле — кого принесло-то в такую рань?
           Открыв журнал на вахтенном посту, увидел строку с подписью Бурякова. Бл**ь, лучше бы я вообще не выходил из дома...

           Узким пролетом на второй этаж, мимо рекламного щита, утверждавшего, что два десятка изворотливых людей, — читай наш дружный иезуитский коллектив, — ни дать ни взять законники, поднаторевшие на затяжных судебных дрязгах. На поверку, единственное, чему мы все искусно наловчились, так это загонять клиентов в угол, не заморачиваясь особо, в чью пользу хрястнет судейский молоток. Юрист всегда в плюсе — приятные издержки правосудия. Выше, над стендом, переливался латунный слоган адвокатского бюро: «Опыт. Профессионализм. Ответственность» — бессменный камуфляж беспринципности и корысти, исповедуемых в нашей конторе.
           Буряков стоял навытяжку возле дверей кабинета. Заметив меня, он поставил на пол свой красно-бурый портфель и торопливо засеменил навстречу. Мы поздоровались в пустом коридоре. Буряков затряс ладонью, ухватившись свободной рукой за мое плечо, и принялся талдычить сходу про какое-то ужасное, нелепое недоразумение. Прошло несколько минут, а я, едва сдерживая рвотные похмельные спазмы, все смотрел на него и не мог разобрать ни слова. Путаясь в спешке, он срывался на крик и начинал объяснять заново, сжимая пальцы на моем плече, словно припадочный. Буряков вдруг разошелся настолько, что я почувствовал, как мелко брызжет из его рта. Утереться бы, да ведь клятый этикет...
           Сдается, два дня назад он был решительно в другом настроении — тогда, заходясь от смеха, он рассказывал мне, как удивились его кредиторы, прочитав решение об окончании волокиты с банкротством.
           Буряков всегда выбирал стул между окном и краем моего стола, усаживаясь под кривыми стеблями хамедореи, что свисали с подоконника — так он оказывался всего в полуметре от меня и подобная близость, по его куцему разумению, становилась залогом доверительных отношений между юристом и дельцом, пустившим под откос цеха станкозавода. Мне оставалось только по-лакейски вторить его смешкам, ведь я тоже являлся частью ублюдского проекта по замене эпохи производства на коробку из бетона с неоновым намордником или как там еще выглядят сегодня торговые центры. Больше года я был его рупором в суде: знал каждую деталь, притаившуюся в пяти коричневых томах; нашел лазейки в лабиринте сводов, кодексов, законов и прочих сучьих актов, дьявольское предназначение которых — выскабливать мозги любому, удумавшему заглянуть Фемиде под повязку. Как бы там ни было, я закрыл вопрос, а Буряков, оставивший кредиторов не у дел, хохотал под перьями декоративной пальмы. Смеялся мерзко, хрипло заливаясь на вдохе, будто хроник без кислородной подушки — триумф мерзавца, сорвавшего джекпот. Его смех раздражал донельзя, до приступов бессмысленной ненависти, но я по-прежнему лишь улыбался в ответ. Мне нужно было отвлечься и я заелозил взглядом по кабинету: вот широченный грязный подоконник... вот царапины на журнальном столике, а вот полки, уставленные сегрегаторами всех цветов, окромя красного с желтым... пыльные корешки бюллетеней за стеклом да убогая абстракция на стене.
           Помнится, жена проектировщика Плехова, больше месяца стряпавшая альбомы с интерьерами нашей конторы, была просто помешана на психологии и какой-то чепухе типа философии цвета — она день за днем плодила идеи об агрессии и лени, зажатых в красно-желтых линиях спектра. Босс поверил этой сектантке из церкви семи цветов, и теперь я горбатился в комнате со всеми оттенками синего, что должно было сказаться на моей эффективности, если, конечно, выпускница психологического факультета была права. Занятно, ведь годом позже она проиграла Плехову битву на собственной кухне, заполучив под ухом шрамы от удара разделочной доской. Наверное, что-то напутала с красным колором в интерьере. Где-нибудь между раковиной и холодильником...
           ...Буряков продолжал свой монолог, вцепившись в меня посреди коридора. Он наконец-то расставил слова по порядку — то, что я услышал, могло бы сойти за водевиль для захолустной сцены...

           Имущество, зажуханное от кредиторов и суда, Буряков обернул в складской ангар и две квартиры в хоромах с видом на черные шатры Новоярмарочного собора — эти выцарапанные метры проныра записал по случаю на имя своей любовницы, некой Верочки, исправно компенсировавшей Бурякову фригидные заскоки его жены.
           Верочка была бессовестно молода и беспечна, как Крыловское насекомое. Она обожала называть себя «олигархичкой», шутливо размахивая бланками договоров на злополучные площади. Буряков не разделял ее веселья — он, собственно, будучи сгустком ожиревших комплексов, всегда настораживался, когда шутил еще кто-нибудь, кроме него самого, а посему испытывал особенный, припадочный вид беспокойства, если остроты вдруг замыкались на проделках с обанкроченным заводом. Настороженность родила-таки паранойю — проныра Буряков перестал доверять даме с таким удивительным, искренним именем. Снарядившись диктофоном, он провел с Верой давешний вечер, на все лады перебирая тему с квартирами и складом, громко, зычно уточняя под звон бокалов, что, дескать, все договоры для проформы, до лучших, так сказать, времен. Лучшие времена уместились в четыре слова: жена, развод, любовь, свобода. Верочка млела с каждым глотком и зазвонисто смеялась от приступов счастья, по-беличьи морща нос.
           Вернувшись домой, Буряков отредактировал запись в ноуте, пометил файл любимой монограммой и, сохранив в памяти компьютера минуты алчности и блуда, завалился спать, пребывая в уверенности, что все сделал правильно, что все обстоятельства теперь под контролем.
           Нет ничего более уязвимого, чем вера в завтрашний день.
           Буряков еще ворочался под одеялом, когда жена по привычке полезла в сеть, чтобы проведать одноклассников, коллег, друзей — за выходные там заметно прибавилось фотографий с калейдоскопом из детских рож, мангалов, групповых портретов над объедками и красных осоловелых глаз. Начитавшись статусов, скорее смахивающих на анамнез, жена ткнула курсором в ярлык с коротким именем «V» на рабочем столе. Следующие четверть часа она, не шелохнувшись, просидела над остывающим кофе. Дослушала запись. Прикурила, дивясь тому, в какое болото скатились семейные узы. Затем осторожно подкралась к спальне и приоткрыла дверь: счастливый Буряков блаженно спал, уткнувшись лицом в подушку — его проплешина сияла на темной наволочке, как центр круга на стрельбище. Жена вернулась на кухню, закурила снова, отматывая назад двадцать лет: дни мелькали, нелепо суетясь словно актеры в немом кино — не жизнь, а галоп цирковой лошади, которой поклялись, что однажды все непременно изменится к лучшему, ты только скачи, не оборачивайся...
           Она бросила окурок в кружку с холодным кофе. Скопировала файл и отправила его кредиторам с почтового ящика мужа, зарядив вместо подписи десяток хохочущих скобок.