Монастырь Душ. Часть 1. София Корр

Зря не ругают людей, которые пренебрегают внешностью, ставят душу человека выше его созерцательного образа. Ведь они заблуждаются.
Как не может в грязном – сыром болоте жить белых и красивых бабочек. Не может и в черном теле жить чистой души.
Я видел много улиц больших городов. Их жители были полным отражением внешнего вида – фасадов. Пенсионеры и прочие божьи создания преклонных лет жили в старых потрепанных домах.
Как и спешащие к славе – взрослые и блестящие – успешные люди живут в стекле и бетоне.
Тело – олицетворение души. Не верьте тем, кто с вами не согласен. На самом деле это неудовлетворенные своей жизнью люди.


И хочу я вам поведать одну историю, невольным свидетелем которой был я. Как и все невероятные истории, она имеет свое начало. К сожалению, началась она еще до моего всестороннего присутствия в ней. Ибо рассказанное мной, было ничто иное, как услышанное от главного персонажа тех давно минувших лет.
В ту пору, когда Интернета и прочих прелестей нового мира еще не было. А были лишь в редкой семье черно-белые телевизоры, и антенна могла ловить лишь пару каналов, а пультом для их переключения был самый младший в семье. Наверное, каждый, переживший ту эпоху человек, помнит это аналоговое время. Время ламп и стабилизаторов напряжение. Именно тогда, в России, я появился на свет. Но география нашей повести распространяется намного дальше. И поэтому действие начинается в маленькой французской провинции Бретань, на окраине города Ренн. В семье устричных мастеров – Самуила и Лорины Корр.
Семья Корр была известна своими огромными устричными плантациями. Еще бы, ведь именно самый захудалый район Ренн”а – процветал, благодаря тому, что жители его день и ночь работали на плантациях. Это было очень удобно местному управлению, поэтому на многие вещи они закрывали глаза. Будь то Ювенальная юстиция или же органы контроля за соблюдение трудового законодательства. Но, нет. На самом деле работа была всегда щедро оплачена и людям жаловаться, собственно было не на что. Кроме одной маленькой проблемы. Этой маленькой проблемой была дочь мастеров София. Трудно сказать сколько ей было лет в ту пору, когда началась вся эта история. Если верить документам то, всего два годика, но документы вполне могли быть и сфальсифицированы. Ей вполне могло быть и меньше.
Родители не любили Софию. Совершенно. Они считали её обузой в их семье, и может быть планировали использовать потом в совсем уж рабских целях, если бы не вмешалось провидение в виде смены власти в Ренн»е.
На плантации нашли множество нарушений, и её закрыли. Корр тогда пришли в неистовство и весь гнев обрушился на маленькую девочку. Они шпыняли её и винили во всех смертных грехах. Это могло бы продолжать и дольше, если бы в один день, по дороге плантации не проходил один из кандидатов в новое собрание правительство. Зная, что Корр выбрали козлами отпущения, он искал где бы закрепить свои позиции перед электоратом. И надо же, на радость девочке и себе – нашел.
Подойдя ближе к одной из заводей на плантации, он стал свидетелей хладнокровного почти убийства. Самуил пытался утопить Софию. И наверное утопил бы, дабы не твердая рука будущего властителя. Одним ударом он вырубил Корр и следующим действием вытащил из воды девочку. Девочка была жива. Она откашлялась, кандидат снял свой двубортый пиджак и завернул в него маленькое тело которому уготовлена большая и необычная судьба.
Корр тогда не смогли избежать ареста, и в конечном итоге сгинули где-то в Шампане, в камере тюрьмы.
А маленькая Корр попала в спецприемник или попросту приют для детей. В народе этот приют называли «Монастырь душ». И юная Корр прожила там до некоторых событий, но обо всем по порядку.
               
Корр. Монастырь Душ.

Завтрак по расписанию начинался в 8 утра. В это время было особенно лень, что-то делать, но спорить с чудовищным распорядком никто не осмеливался, да и в принципе, не такое оно было и чудовищное, просто преувеличенная детская фантазия играл свою роль. Вы наверное замечали, что для разного возраста – разных ход времени. Так вот для детей день длился наверное неделю. А если еще и столь ранний подъем под пение птиц, то жизнь не казалась такой короткой. Ах, если бы подъем был под пение птиц. Утро начиналось с вопля монахини, а по уставному – Сестры Илозы.
Илоза была крещена в протестантскую религию, и грезила о втором пришествие. Она была на редкость взабаломошной старушкой. Чей протестантизм души дошел до крайностей. В покоях её были кресты и иконы, носила она монашескую робу. И поговаривают, что она скопила целое состояние, которое дарует Царю Иудейскому при личной встрече. К встрече она тоже подготовилась заранее и приобрела парадно-выходную робу. Которая висит у нее в шкафу и ждет своего часа. Робу она периодически достает и чистит от моли.
Отдельным словом надо сказать о ней, как о человеке крайне щепетильной, и довольно несдержанной на язык. Но послушники относились к ней довольно неплохо, а те кто постарше даже сжаливались над ней, и выполняли приказы без лишних перебранок. Чего выжившую из ума старушку, лишний раз изводить непослушанием. К детям помладше, она относилась очень даже хорошо. Быть может выслуживаясь перед богом. А может и просто, была относительно хорошим человеком.
То утро, было особенным, к воротам приюта подъехала машина социальной помощи, и из неё вышел человек в длинном плаще с небольшой папкой с бумагами. Он уверенно направился к дверям и постучался.
Дверь открылась, на пороге приюта стояла младшая гувернантка и сделал шаг назад, приглашая молодого человека войти во внутрь.
Он снял головной убор, и поздоровался. Это был представитель органов опеки.
- Здравствуйте Таисия. Я как обычно.
- Здравствуйте, сейчас я позвоню настоятельнице, узнать может ли она принять вас сейчас. – буднично ответила Таисия.
Таисия была человеком совсем другой породы. Она попала в приют совсем малышкой и после своего выпускного осталась работать в приюте. Хотя это бы совсем не зов природы, а очень важная необходимость. В условиях города и свободы, она бы не смогла просуществовать и дня. Так как была умственно-отсталой. Возможно, если бы медицина добралась до нее, у нее диагностировали бы синдром Дауна, но так сложилось, что мать Таисии была противником современного подхода и родив дочь, намаялась с ней. Недолго думая, она свалив все на бурную молодость сдала её в приют, и уехала почивать с новым сожителем, который в принципе и подкинул эту идею в голову молодой вертихвостки. Но была в Таисии и хорошая черта, она была чертовски исполнительная. Иногда создавалось такое ощущение, что в нее вбит устав и она неукоснительно ему следует. Это было чрезвычайно удобно, для руководства приюта и поэтому её с удовольствием оставили, хотя в практике такое встречалось редко. Ей доверили некоторые функции, выделили комнатку и небольшое жалование, которое она тратила в свое удовольствие во французских бутиках Ренн’а.
- Не стоит – ответил человек в плаще. Госпожа предупреждена о моем визите, и ожидает в своих покоях.
Таисия отошла, и молодой человек уверенно направился вглубь приюта.
Чуть помедлив и собравшись с мыслями, он постучал в дверь, обитую синим атласом. Это была комната-приемная Госпожи Вернель. А если говорить полное имя, то она была Александра Вернель. Говорят, она вместе с друзьями в молодости бежала из России. В России её звали Саша Воронина, и жила она в небольшом городке, где то в Сибири. Сбежав во Францию, она придала своей фамилии французский шарм и стала Вернель, впрочем, вид на жительство, давал ей такие полномочия.
-Да, да, войдите – за дверью прозвучал довольно громкий голос.
Человек вошел, и чуть поклонился.
- Я ждала вас. Давайте документы.
Парень протянул папку госпоже, она нетерпеливо её открыла.
Так, так, так – она быстро перелистала бумаги. Акты вроде в порядке. Что же, мы готовы принять Софию Корр в наш приют.
Человек в плаще, положил головной убор на стул и подошел поближе к столу. Он молча показал на один лист.
Госпожа, правильно поняла его. Она достала ручку и расписалась.
София пока находиться в социальной защите, по решению суда, она поступит к вам сегодня до полудня.
-Всего доброго. – Вернель слегка улыбнулась.
Молодой человек поклонился – всего доброго.
- Каждый раз, когда вы покидаете мой кабинет, я молю бога о том, чтобы вы больше не переступали его порог. Хотя как человек, вы мне очень симпатичны. – голос госпожи заставил его обернутся.
- В этом великий парадокс нашего времени. – ответил он и вышел из кабинета.
Ну что же София Корр, наш приют ждет тебя – про себя прошептала Александра.

***

Прошло всего несколько часов, как к дверям приюта снова подъехала машина опеки. Из нее вышла девушка, в руках она держала ребенка. Она отпустила детеныша на ноги, и можно было понять, что это девочка. Это была София. В это время на крыльце её уже встречали Александра и сестра Илоза.
- Боже, какая она маленькая – растрогалась сестра. Она сделал шаг на встречу девочке. София испуганно посмотрела на нее.
Тут надо сказать, что сестра была женщиной довольно тучной. Сложно в ту пору было встретить не тучную француженку. Именно это и выдавало Александру – поскольку она была тощая как спичка, и довольно костлявая.
Девочка смотрела на этот контраст человеческих фигур. Она ведь еще ничего не понимала. Не понимала, что случилось. К чему это приведет. Когда она увидит снова маму и папу. Ведь детская любовь не имеет условностей – она безусловна. И наверное даже тогда, она не понимает, что она не часть этого мира, а отдельная его фигура – личность развивается позже.
Сестра подошла к девочке и взяла её на руки.
- Боже мой, какая она легкая. Словно бабочку взяла. Кажется, что внутри одежды воздух. – сестра причитала и причитала, все время повторяя эпитеты обращения к богу.
Она взглянула в лицо девочке, и сердце её неприятно сжалось. Большие, искренние, голубые глаза смотрели с большим интересом на толстушку.
- А она, очень даже красивая. Я давно не видела, таких симпатичных детей.
- Настоятельница молчала, она была с ней согласна.
Они наспех распрощались с девушкой из опеки и вошли в приют.
Девочку они несли на руках.
Госпожа с сестрой толком не смогли определить, куда лучше будет поселить девочку, ведь таких маленьких у них уже давно не было. А когда были, так уже выросли. И самым младшим был мальчик в мужской половине – и ему было уже шесть лет.
Думаю, ей будет безумно скучно первый год у нас. Там она вырастет хоть чуть-чуть и сможет играть с другими детьми. А сейчас я сама возьму её на поруки, ведь я так давно не нянчилась с маленькими детьми – сестра умоляюще посмотрела на госпожу.
Госпожа была рада такому решению, но не могла показать свое растопленное Софией сердце в присутствии подчиненной.
- Хорошо – сказала настоятельница, под твою ответственность. Но в случае чего – Александра сделала жест рукой по шее.
- Я поняла Госпожа. Я служу богу и вам. Точнее служа вам, я служу богу. Я обещаю, что с девочкой ничего не случится.
- Доброго дня сестра. Госпожа удалилась по коридору, оставив Софию с Илозой.
- Доброго дня – повторила сестра, доброго дня…
Шло время. София довольно быстро адаптировалась в новом жилище и часто резвилась со старшими ребятами. Её никто не прогонял, даже наоборот подзадоривали. Она росла довольно веселой девочкой, и почти не устраивала истерик и капризов. Ела все что давали в столовой. Поначалу её кормила Илоза из ложечки сама, потому что, Корр не была научена даже таким элементарным вещам. Было видно, что родителям не было никакого дела до воспитания дочери. Чем они занимались с ней, было не понятно. Вероятнее всего – ничем. Девочка с младенчества была представлена сама себе. Как она ела раньше? Как выжила в таких условиях? Об этом история умалчивает. Сейчас же она весела и хорошеет с каждым днем.
Немножко отходя от темы надо отдать должное спасителю Софии, он в свою очередь регулярно навещает девочку и иногда оказывает небольшую помощь приюту. Хотя приют и финансируется благодаря нескольким меценатом, мелкая помощь все же требуется. Кандидат пришел все таки к власти. Этот поступок здорово поднял его рейтинги. И сейчас то ли по доброте душевной, то ли для закрепления позиций он не оставлял девочку.
Со временем у девочки начали развиваться новые способности, она уже могла неплохо разговаривать и играть в подвижные игры, рисовать и лепить.
Во время отбоя, ей занималась Илоза.
- А ты почитаешь мне? – спрашивала девочка каждую ночь перед сном.
- Конечно, почитаю - отвечала сестра и садилась на краю кровати с толстым томом евангелия.
Вопросов о боге София пока не задавала, куда ей. Но очень хорошо засыпала под чтение сестры. Сестра целовала девочку, и гася в комнате лампу – уходила в свои покои, где продолжала чтение до самой ночи.

***

София росла, и время летело незаметно. Кажется, что только вчера её привезли приют, а сегодня она уже начинает осваивать французскую грамоту. Илоза довольна за девочку и больше практически не участвует в её воспитании. Ей теперь занимаются учителя и гувернантка Таисия.
Учителя у Софии было всего два – рыжеволосый серб Лев Анкин и грубая, полнощекая француженка Габриэль Шарль.
Грубость Габриэль была во многом оправданна тяжелым положение. Она была не из приюта и выросла в полноценной семье. Волею судьбы отправлена учится на учителя гуманитарных наук, она пыталась сыскать себя на поприще актрисы, но, увы, получала отказ за отказом. И грозило ей к тридцати годам занять место в театре только лишь в гардеробной. Она была обозлена на свою внешность, нисколько не смущаясь своих жестов которые и служили поводом для отказов. Она была, мягко говоря неуклюжа. Могла во время прослушивания или как говорят сейчас новомодным словом «Kasting» упасть с подносом. Хотя в роли её было всего лишь подойти с ним и сказать «Кушать подано». Могла запнуться об собственное платье и размахнув руками шлепнуться прямо в зал. Это задорило почтенных режиссеров театров, но не более того. Им такая «актриса» была не нужна. И Шарль не оставалось выхода кроме как податься в учителя, умом то бог её не обделил. К своим сорока годам она имела в приюте жалование, квартиру почти в центре Ренн’а и двадцать семь кошек. Замужества ей тоже удалось избежать, так же грациозно, как и роли в театре.
Лев же напротив, был человеком веселым и общительным. Страдал он сильной тягой к точным наукам и обучал малышей математике и черчению. Был женат на француженке, которая его и устроила в этот приют. Жили они вместе на окраине Ренн’а и вполне себе были довольные жизнью. Оба увлекались горными лыжами и общением с людьми.
Тут надо сделать небольшое отступление и пояснить, почему приют для детей называют в народе «Монастырь душ». Дело в том, что во время французской смуты, это здание числилось как женский монастырь и через него, одни хитрые управленцы перекачивали деньги. На самом деле в монастыре никто не обитал, двери его были плотно закрыты. Но по документам числилось, что в нем проживают порядка 100 девушек и работают около 20 служителей. Деньги выкачивались из местных благотворительных фондов. Война расставила все по местам, и нашлись добрые люди, которые отдали помещения под нужды малышам. Пресса тогда активно мусолила, эту тему, что у людей название прочно закрепилось в головах.
Мало, что изменилось с тех пор в самом здании. Кажется даже ремонт не делали, хотя, если только косметический. Поблеклая штукатурка и жутко скрипучие полы явно достались в наследство с тех времен.
София первый раз серьезно заболела, она не могла ходить к педагогам сама, и поэтому они приходили к ней и остальным больным девочкам в палату на втором этаже приюта. Это была довольно просторная, светлая комната с аккуратными рядками кроватей. В бывалые дни эпидемий во Франции, эта комната заполнялась почти всеми жителями приюта. Не болела только врач Елизавета Гордеева, да и то, может и болела, просто показать свою слабость тоже не могла. Елизавета была тоже беженкой из России, а точнее дочерью Федора Гордеева, русского писателя в изгнании. Его романы были запрещены на родине, а во Франции тем более никого не интересовали политологические очерки и эссэ, этого деятеля. Чем он насолил конкретно советской власти, было загадкой, но из страны он с женой и двумя дочерьми бежал сломя голову.
Во Франции в те годы, вообще мало интересовались своими восточными соседствами. После окончания войны, здесь просто было неприлично вспоминать, а то и восхлавлять бывших военных союзников. Может это была, дань памяти, а может просто французы не очень любят историю, тем более такую неприятную.
Гордеев поселился с семьей на юге Ренн и устроился работать на устричную плантацию, как по воле случая именно к семейству Корр.
Елизавета к Софии питала особенные чувства. Её до глубины поражали Самуил и Лорина, ведь они были добры к маленькой и вертлявой дочери одного из рабочих. Даже порой угощали её печеньем. А к новому году, она как и все дети работников плантации получали большие сладкие подарки и небольшую игрушку. В одном из таких подарков ей попался плюшевый медведь, который жив до сих пор и лежит в комоде, в старом отчем доме. Где до сих пор живет семья Елизаветы. Отец служит уже на другой плантации, а мать работает в основной библиотеке Ренн. Елизавета же, снимает маленькую комнатку неподалеку от приюта, но практически в ней не появляется. Дни и ночи она проводит в приюте. Когда её спрашивали о смысле этой комнаты, она лишь отшучивалась, что это маленький островок женской свободы. Елизавета была молодая и весьма привлекательная особа, и имела определенный успех у поклонников. Тем более ценна она была и своими моральными качествами. Менее меркантильного человека сложно было сыскать во всем Французском полуострове. А еще если учитывать, что детство её было уж вовсе не простым. Родители были заняты восстановлением уровня жизни, и на дочерей времени у них как правило не находилось. Язык ей приходилось изучать вместе с другими детьми плантации Корр. Но взамен, она научила их тоже некоторым русским словам, таким как «Stalin, Zdravstvyite, Spasibo» и особенно сложному «Pervomaiskay demonstrazia», это те слова, которые она не забыла до сих пор, проведя много лет в далекой чужбине. Хотя она и стала для нее второй родиной, но Гордеева все же холит в душе надежду, когда ни будь снова ступить на русскую землю.

***

В тот день когда заболела София, Елизавета сидела и рассматривала в микроскоп поведение бактерии в чаше Петри. Чаша Петри – это такая плоская емкость, со специальным раствором, идеально подходящее место для размножения бактерий и прочей мелкой живности. Что было удивительно в этом, так то, что эта чаша стояла под кустом герани и все бактерии попадали с нее. Их было очень много, если смотреть на это дело, без микроскопа, то бактерии вырисовывали причудливый узор. Похожий на те, что вышивали персы на своих коврах. Такие ковры были не редкость во Франции. А вот чаши Петри с гераневыми паразитами, довольно редкое явление. Изучением быта которых и занималась Гордеева.
София скоромно постучалась в лазарет. Это был не первый раз, когда София приходила в эти покои. Когда она была еще чуть младше, они с Елизаветой виделись очень часто. Не по причине хвори Корр, а потому что Гордеева любила показывать Софии свою работу.
Еще большее удовольствие доставляли глаза девочки, которые с неприкрытым, истинным интересом наблюдали, как врач смешивает в пробирках препараты для прививок и лечения больных.
- Вот это стрептоцид, он нужен для обеззараживания ран – говорила Елизавета и показывала темную баночку с беловатой мазью.
- А он ядовитый? – спрашивала София с детской наигранностью.
- Ахах – смеялась Гордеева, его нельзя есть, он мажется на пораненную область и убивает микробов.
Все их рассуждения и разговоры, были всегда легки. София была очень любопытна. Но никогда не задевала серьезных тем. Вроде, операций или смерти. Да, даже о боге разговоры обычно не заводились. И это было не странно. София не знала, что такое смерть. Ей об этом просто не сказали. Вы спросите, как так? А какой смысл рассказывать детям из приюта то, что и так очевидно, по мнению взрослых. Дети имели все равно закрытое общение, и поэтому информация с улицы тоже не могла заползти в громоздкие двери монастыря. Газет послушники не читали, а телевизоры и радио были вовсе запрещены. Как в свое время не просил сторож приюта себе хотя бы магнитофон, он получал категорический отказ.
В приюте была большая библиотека. Но все книги которые там были, были просвещенны политике. Лишь небольшая горстка учебников у педагогов – были воротами в новый детский мир. Но никто не считал это изоляцией, и ничего не было сделано специально. В приюте просто был такой уклад. Он возник сам собой. И никто не стремился его изменить.
София еще раз постучала, уже более настойчиво.
Елизавета подошла к двери, и открыла.
Привет, бросила она и направилась обратно к микроскопу.
София восприняла это как приглашение и подошла тоже. Она смотрела как врач высматривает в блюдце какой то узор. Ей естественно показалось это забавным.
- Я видела такой узор на ковре, ты положила кусок ковра в воду? – по наивному спросила София.
Елизавета посмотрела на нее – конечно же нет, это микробы и бактерии. Я собрала их с вон того цветка герани. Хочешь посмотреть?
София подошла поближе, и врач усадила её к себе на колени. – вот, смотри сюда, видишь?
- Ой, они шевелятся, они живые – восторженно закричала София.
- Да, они такие же живые существа, как и мы с тобой, только разве что, без мозгов.
- А мозги? Мозги есть только у людей?
- Нет, конечно же не только. Мозги есть у всех животных, кроме микробов и бактерий.
- А почему же тогда, животные не разговаривают как мы? – наивность Софии всегда смешила Елизавету.
- Разговаривают не мозги, а язык – ответила она и сразу же поняла свою оплошность.
- А разве, язык есть только у человека? Я видела и у кошек и у собак есть языки. Но они же не разговаривают
- Почему же? У них просто свой язык, наш они не понимают и мы их – Елизавета быстро прокручивала в голове варианты ответов. Надо, же попасться на такую детскую уловку. Сейчас придется долго и муторно рассказывать, почему и как устроена наша экосистема, и отвечать на еще более каверзные детские вопросы. А сейчас она была совсем не в настроении это делать.
- Ой, смотри они разделяются на группки – к счастью София была сильно увлечена новой игрушкой, и не обратила внимание на оплошность Елизаветы.
- У меня кружится голова – пожаловалась София. Она с утра кружится и чуть-чуть побаливает в висках.
- Давай я измеряю тебя давление, и мы подумаем, что делать с тобой дальше.
Елизавета сняла с себя Софию и попросила её сесть рядом на стульчик. Сама же достала тонометр – прибор для измерения давления.
- Так, так, так – приговаривала врач, подкручивая прибор. – 130 на 90. Это очень высокое давление, тем более для такой маленькой девочки.
- А чем ты сегодня занималась?
- Ничем, я долго лежала в кровати, не могла встать, но мне надо было на занятия. А сейчас Лев меня отпустил к тебе.
Какие еще чаши Петри и микроскопы?– тебе нужно лежать, пойдем в палату – вскрикнула Елизавета.
София так растерялась, что даже не стала спрашивать, что такое Петри и микроскоп, и покорно пошла исполнять приказ.

***

В жизни у каждого бывают моменты, когда хочется тепла. Очень хочется. Это несколько сложный процесс и никто не может внятно его истолковать. Что это – тепло? Откуда оно берется и чем чувствуется. Но когда оно есть, человек это чувствует. Где-то в области груди. Каждый из нас может его ощущать. Но органа для излучения и ощущения у человека не существует. В такие моменты задумываешься о существовании души. Быть может, именно она выполняет эти функции. Когда тепла становиться много – человек как графин переполняется им. И подобно ему же, начинает его излучать. И это тепло – оно как топливо для души. Огонь которой горит и человек становится светом. Он становиться человеком. Именно в том понимании, в котором мы видим людей. Наверное, никогда мы не узнаем правды.
София болела уже третий день. Давление было предельно высоким. Приглашенный на помощь врач из городской больницы только разводила руками. Это была высокая, статная женщина уже преклонных лет. Её звали Анна.
Анна разговаривала с Корр и подбадривала её. Она пыталась с ней поделиться своим теплом. Но в голове у нее творились страшные вещи. Она боролась с собой. Для нее судьба Софии уже была почти решена. Дети с таким не живут. Еще чуть-чуть и детские сосуды лопнут от напряжения. Не помогало и кровопускание. Давление лишь продолжало расти. Она представляла себе, красивые поля, полные спокойствия и непринужденности, дабы боялась, что София почувствует её мысли и ей станет хуже.
Хотя куда уже хуже.
На четвертый день Софии стало лучше. Она улыбалась и даже захотела есть. Она задавала много вопросов и даже спросила, что ей лучше надеть, в первый день после больничного.
Однако Анна не разделяла её уверенность, но виду не показывала. Как часто бывает перед смертью – облегчение, думала она.
Детская смертность была достаточно высока в последнее время. Анна уже привыкла к этому. Но что-то в Софии было такое, что не давало ей покоя. Она не могла и не хотела думать о её смерти. Будучи врачом уже более тридцати лет, её душа зачерствела. Смерть не более чем банальность и издержки профессии. Человек со временем привыкает ко всему, даже к смерти. Даже к детской смерти.
Она вспомнила о том, как давным-давно будучи практиканткой в лагере для военных, они с опытным хирургом пытались поставить на ноги молодого парнишку – солдата. Он рассказал им о том, что дома его ждут жена и маленькая дочка. И молил о помощи. Подростковый максимализм Анны тогда подсказывал ей, что все будет хорошо и солдат обязательно поправиться. А там ему выпишут отпуск и он вернется в семью. На третий день парень умер. Перед смертью он попросил найти его семью и попросить у них прощения. За голод, за то что не смог отстоять себя и свою родину. За то, что он их покинул, постыдно проиграв своей боли.
Она проревела несколько дней после этого. Она ненавидела этого придурка хирурга за то, что он может жить после этого и нормально себя чувствовать. Она ненавидела себя, за то, что до сих пор жива.
В один из этих дней хирург зашел к ней, и в его взгляде читалось понимание.  Он еще издевается - подумала она. Он сел на край её кровати и сказал:
- Вы все приходите с душой, но любая война это две войны. В одной погибают люди в другой – души. Со временем ты к этому привыкнешь.
Он встал и ушел.
Она опять осталась одна со своими мыслями.
Прошло время. Из газет она узнала, что город в котором живет семья солдата, освобожден от вражеских захватчиков. И первым делом вымолив отпуск, отправилась туда.
Уже подъезжая к городу она увидела удручающие пейзажи. Город очень сильно пострадал. Наполовину выгорев – наполовину разрушен. Но всю страшную атмосферу рушило всеобщее ликование. Люди бегали и светились от счастья. Они живы – войне конец. Преисполненная беспокойством, она нашла дом, где жила семья. Тревога оказалась не напрасной. Дом был полностью сожжен.
Анна поднялась на нужный этаж и нашла квартиру. Квартира выгорела почти полностью. Среди обугленной мебели угадывались шкаф, кровать и колыбель ребенка. Несколько металлических почерневших погремушек и осколки стекла, от сгоревшей рамки с фотокарточкой. Фотографии не было. Её уничтожил огонь. Еще теша себя надеждой она выскочила из этого адского пепелища и бросилась к людям. Ей рассказали, что да, жила тут девушка с ребенком, но они сгорели на пожаре. Все что от них осталось было вывезено на грузовиках с остальными погибшими и похоронено на окраине. Просить прощения для солдата было не у кого. И именно тогда Анна почувствовала, что боль отпустила её. Тревога прошла. Её душа умерла.
Анна резко воспрянула от своих воспоминаний. София смотрела на неё с тревогой.
Все хорошо девочка – сказала она Софии. Все хорошо – прошептала про себя.
На пятый день София уже вовсю резвилась с остальными ребятами. Анна констатировала – болезнь отступила, и отбыла из приюта, улыбнувшись девочке на прощание.
- Надеюсь, что мои услуги вам больше не понадобятся – сказала она сестре и госпоже.
Они согласно кивнули. Мол, тоже надеемся.
Это уже стало своеобразным ритуалом. Пожалуй, одно из немногих мест на земле, где есть надежда, что кто-то не вернется больше никогда.
Внезапно София замолчала. Я смотрел на нее, она смотрела на меня. Воспользовавшись паузой, я спросил: «А, как ты узнала, о чем думала тогда Анна?»
- Она сама мне рассказала, позже. Мы встретились с ней когда я искала родных во Франции. – улыбнулась Корр.
Я выпрямился. Еще кофе? – подошла официант. Да, пожалуй еще.
София вцепилась в меня пальцами. Я так давно не пробовала багет с маслом, это восхитительное лакомство.
Я посмотрел на официанта – Я могу вас попросить?
Конечно – улыбнулась она, в меню у нас такого блюда нет, но сливочное масло с багетом на кухне имеется. Что-нибудь еще?
И мне багет с маслом пожалуйста. – ответил я, совершенно искренне захотев попробовать данный кулинарный «изыск».
Один кофе, два багета со сливочным маслом?
Да, все верно.
Сию минуту – официант удалилась, оставив нас снова наедине.
Я готов бы слушать Софию, хоть целую вечность. И как мне кажется, она могла и хотела рассказывать. Слишком много накопилось у нее в жизни, и ей хочется хоть с кем-то, этим поделиться.

***

Анна стояла и молчала. Она понимала, что теперь она не сможет вернуться в военный госпиталь. Она внезапно поняла, что больше не хочет спасать жизни людей. Где-то там, под обстрелами, где каждый почти сам за себя. Она не хочет больше жертвовать собой ради убийц и приверженцев войны. Но она и не могла представить, что делать дальше и куда идти.
Она медленно брела по улице. Вокруг бесновались люди. Они счастливо выкрикивали слова благодарности и махали руками. Анна плыла как будто сквозь них. Для нее перестали существовать и время и пространство. Она была уже совершенно другой. Её не интересовало больше ничего на этом свете. Анне казалось, что она видела все.
Погруженная в свои мысли, она не заметила, как сбоку, прямо на нее, сигналя, выскочил грузовик.
И если бы тогда она, услышала его неистовое гудение, или обернулась бы. Или хотя бы отвлеклась на крики людей об опасности. Её жизнь могла бы сложиться совсем иначе.
Грузовик не успел, не увернуться, ни остановиться.
Лейтенант Фацолько был довольно уважаемым человеком. Хотя он и находился почти на краю офицерского списка, но уже изрядно постарался во благо войны. Люди его слушались и легко подчинялись. Это был веселый, харизматичный мужчина, лет тридцати пяти. Он был довольно шустрым, но при этом решение принимал, взвесив каждую мелочь. Казалось, ничего не может уйти от его цепкого внимания. Его сложно было обвинить в занудничестве и излишней предусмотрительности. Он делал именно столько, сколько и требовалось.
Но как и у всех людей обитающих на планете, был у него один серьезный недостаток. Вероятно оправдывающий его низкий, для характера чин.
Он любил выпить. При чем, это мало мешало его основной деятельности, так как употреблял он каждодневно и ежечасно.
Если спросить у любого солдата в его подчинении, когда товарищ Фацолько был трезв – каждый затрудниться с ответом. Хотя правильный ответ был – никогда.
Он был поляк, причем с довольно глубокими польскими корнями. Мало кто может сказать, как его зовут, потому что для всех он был Лейтенант Фацолько. Но где то в глубине военного архива, навсегда завязло его дело. Дело военнослужащего Фацолько Борислава Лексеевича. Его отец Лексий Фацолько был настоятелем церкви, а мать Элеонора была домохозяйкой. Из военных в семье был только дед по материнской линии. Тоже поляк, но его имя давно стерлось в исторических хрониках.
Был уже поздний вечер, в тот момент когда лейтенант допивал очередную бутылку дагестанского Дербента. Надо сказать, что из всех напитков, он предпочитал именно его. Вообще российский алкоголь делал его более уверенным, и быть может именно ему, Фацолько был обязан своей проницательности и прочим лучшим чертам.
На улице хлопнула автомобильная дверь. Борислав вскочил и торопливой походкой направился к двери. Открыв её он обнаружил одного из водителей санитарной машины. А прямо за ним и саму санитарную машину. Они занимались тем, что обрабатывали улицы от трупов и останков людей. Коих было после отступления войск предостаточно.
Честь имею – сказал санитар и прижал кончики пальцев к голове. Лейтенант хотел улыбнуться, но, видя серьезное лицо санитара – передумал. Он почествовал в ответ.
Доложить явку – потребовал Фацолько.
Санитар замялся, его и без того худые плечи опустились вниз.
Девушка выскочила на дорогу, не рассчитал, а она глухая похоже совсем. Может от взрывов оглушило, а может умом тронулось – начал сбивчиво говорить санитар.
Отставить – Борислав взмахнул рукой. Докладывать по обстановке – потребовал он.
Рядовой Фрол – отрапортировал санитар.
Мной сбита девушка. Опознавательных документов с собой не имеет. На мои сигналы не реагировала. Возможности предотвратить аварию не было. Жива, но без сознания. Лежит на заднем сидении. Доставлена вам, для дальнейших распоряжений. – Фрол, даже запыхался от своего доклада.
Фацолько очень удивился, а ко мне то ты зачем её привез? А рядовой?
Рядовой Флор не знал ответа на этот вопрос, так как недавно служил в этой части, и не знал многих местных распорядков.
Для дальнейших распоряжений – повторил санитар. Он старался говорить четко и не сбивчиво, но сердце стучало, словно карданный вал в его колымаге.
Фацолько отстранил санитара и подошел к машине. Глубоко вздохнув, он открыл дверь.

***

С тех пор, как София оправилась после болезни, прошло без малого два года. Она уже отлично ладила со всеми жителями приюта. И в один из дней, она обратилась к госпоже с весьма необычной просьбой.
Дело в том, что в программе по воспитанию детей в монастыре, есть пункт о сторонних развлечениях. Детей нужно вывозить на природу, в кафе, в зоопарк и на аттракционы. Этот пункт не особо соблюдался ранее, но сейчас с приходом в Ренн новых властей, требования по этому пункту серьезно возросли.
Мэрия ежемесячно выделяла приюту некие суммы на культурно-развлекательные мероприятия. И строго требовала отчет по каждому культпоходу.  Госпоже не оставалось выбора, кроме как сделать сестру Илозу главной по вылазкам из приюта и просить её извращать фантазию, дабы разнообразить жизнь молодых воспитанников.
Надо сказать Илозе новая должность нравилась, и она со всей своей ответственностью относилась к каждой вылазке. Иногда она привлекала Льва, как человека с наиболее обширными знаниями. И вместе они прорабатывали место или маршрут для похода.
Не обошли вниманием и городской зоопарк.
Дети были в восторге. Билет в зоопарк стоил очень дешево и хватило денег даже на сладкую вату и мороженное. Как призналась сама Илоза, она была в восторге не меньше детей.
Поэтому суть просьбы Софии была просто. Она хотела сделать в приюте – зеленый уголок. Это место где будут жить несколько простых животных и птиц, а так же расти растения.
В углу будет стоять аквариум – расписывала девочка, а в нем несколько рыб. Одна чтобы была вот такая большая – Корр развела руки, а другие поменьше.
Просьбу девочку госпожа принять сразу не могла, но и проигнорировать тоже. В последнее время проверки её приюта обрели более серьезный характер.
И Софии был предложен компромисс. Ей выделили угол в приюте, семена растений и земля с горшками. Так же на роль животного был предложен уличный кот, и воробей случайно залетевший в приют.
Еще госпожа пообещала выбить денег на аквариум, но какие рыбки будут в нем плавать, она не могла сказать. 
София быстро взялась за дело. Себе в помощь она привлекла еще несколько детей. И они вместе день за днем, после уроков старательно облагораживали свой уголок.
В один из вечеров, к госпоже Вернель постучалась Илоза.
С собой у нее была бутылка кагора и один наспех сделанный салат.
Александра нахмурила один глаз. Это было из ряда вон выходящее событие. И госпожа ждала объяснений причины.
Госпожа, я долго хранила этот напиток, ради какого-то особенного дня. Но дни мелькают с бешенной скоростью – проносятся в каждодневной рутине и жизнь растворяется в ней. День так и не настал, но сегодня есть повод. Сегодня день рождение моего сына.
Александра с дуру подумала о том, что старуха совсем выжила из ума. Но потом, она вспомнила что у Илозы действительно был сын, но о нем ничего не известно и вплоть до сегодняшнего дня, день рождения его не отмечался. Судьба сына всегда оставалась загадкой, но такой, что со временем все о ней забыли.
Госпожа рукой показала на стул и велела прикрыть дверь на щеколду.
Илоза повеселела и разложила свою нехитрую закуску и вино.
Она села напротив Александры и глядя на её вопросительное выражение лица начала рассказ.
Мой сын – начала она сморщив и без того изрезанное морщинами лицо, был участником небольшого конфликта во время службы в армии. Так получилось, что после него, он остался инвалидом. Во время очередного боя, ему по локоть оторвало руку. Вернувшись домой, мы были счастливы, что он живой. Так как видела я в церкви матерей, сыновья которые не вернулись домой. И свечи ставили мы в разные стойки. Они за упокой, а я улыбаясь и вытирая слезы радости – за здравие. В этом была наша разница, но было у нас и общее, мы были матери войны. Именно руками наших сыновей, она и была устроена и ими же поддерживалась. Еще нас делало общим и то, что мы были верующими и лили слезы перед иконами. Их слезы были наполнены болью, мои же счастьем. Парадокс судьбы. Я была на седьмом небе. И даже не подозревала, чем все обернется. Мой сын не найдя себе в жизни применения, начал пить. Он пил много и часто. Так как у него было лишь маленькое пособие от государства, которое он пропивал в первый же день, он брал деньги у меня. А потом, получая отказы, он стал их и вовсе воровать. Я видела, как алкоголь забирает моего сына - мое счастье от меня. Но я ничего не могла с этим поделать. В глубине души я понимала его. Постепенно из дома начали пропадать вещи. Он уже почти не бывал дома и вечно пропадал где то с друзьями, такими же жертвами войны. Моя история не нова. В ту пору разбитого и потерянного поколения, многие становились алкоголиками и наркоманами. Я  просила бога о помощи, но легче не становилось. Тогда я поняла, что наверное бог, обижен на меня. Он обижен на меня за то, что я не смогла остановить сына. Он мне помог, помог вернуть его домой, но не мог помогать второй раз, вытащить его от коварного зеленого змея. Я молилась каждый день. Наверное, именно тогда во мне возникло жесткое отвращение к алкоголю. – Илоза потянулась к бутылке и разлила вино по бокалам.
Это настолько не вязалось с рассказом, что госпожа нахмурилась еще сильнее.
Илоза заметив это, зачастила. Это же в прошлом. Сейчас я так не считаю. И пригубив бокал, продолжила:
И вот уже не было у меня сына. Он стал таким далеким и чужим для меня. Мы серьезно поссорились после очередной пропажи из дома. И он хлопнув дверью оставил меня одну. Совершенно одну. Не знаю сколько времени прошло, может быть день, может два. Время было совершенно размытым понятием. Я сидела на кресле и ждала. Чего я ждала? Я не знаю. Голова стала совершенно пустой. Потом я молилась. Я надеялась и верила. Я просила бога просить меня. Простить за то, что я не понимала своего сына. Я не знала, что ему тяжело быть обузой для меня. Я не знала, что он станет самым страшным моим врагом. Я простила сына, и искала прощенья для себя.
Сына не стало через неделю. Кто-то говорит его убили, кто-то что он сам убился. Следователь закрыл дело как самоубийство на фоне алкогольного опьянения. Он закрыл, а я до сих пор не могу просить себе эту боль.
Госпожа сидела как громом пораженная. Она не находила слов, мысли путались в голове. Было ощущение, что она совсем не знает Илозу. Они вместе работали уже не первый десяток лет, и только сейчас, она узнает тень её прошлого. То чем она живет последние годы своей жизни. Она почти залпом опорожнила бокал с вином. И жестом попросила добавки.
Илоза налила еще. Она ждала комментариев от Александры. Ужасно боясь её осуждения.
Но Вернель молчала. Конечно, она не осуждала Илозу, она просто пыталась понять, как эта сильная женщина могла столько лет молчать.
А какие пути привели тебя в приют, Илоза? – госпожа нашла в себе силы спросить это.
Илоза поколебалась несколько секунд и ответила – Я искала утешение много лет, и в боге и в себе, но нашла его только в двух вещах. В помощи ближним, и в детях. Совместив это, я нашла ваш приют и пришла к вам. Тогда у меня не было ничего, кроме моей веры. А сейчас у меня есть деньги и дети. Хотя первое меня не радует. Я бы с огромным счастьем отдала бы их. Но детей, я не отдам никогда. Каждый, кто выпускался из приюта, в моем сердце. Я периодически навещаю тех, кто остался в Ренн’е. Они счастливы видеть меня, а я их. Меня угощают и даже пытаются дать денег. Но я отказываюсь. Я рада, если у них складывается все хорошо.
Госпожа выпила еще, и закрыла лицо руками. Она не могла сдержать слез. Слезы были горячие, и казалось, обжигают лицо. Но с ними уходила тревога, и становилось легче. Теперь было понятно, куда периодически уезжает сестра.
Илоза солидарно выпила. Она размешала салат и наложила его в тарелки.
Александра благодарно кивнула и съела пару ложек. Он оказался неожиданно вкусным.
Еще я хотела бы поговорить о Софии – осторожно начала сестра.
А, что не так с Софией – удивилась Вернель.
С ней все так, она великолепная девочка. Учителя говорят об исключительной находчивости и уму. Сейчас она занята своими животными.
Вчера гуляя по двору, она умудрилась поймать еще одного воробья. Она доверительно сообщила, что это будет семья, и у них будут детки.
Я поняла, что Корр не по годам хорошо развита. И это меня очень забавляет. Я думаю, не стоит говорить о том, что я очень привязалась к девочке. И безмерно рада, что она попала именно к нам.
Но скоро мне надо будет уходить на заслуженный покой, я хочу в скором времени покинуть приют и уехать жить куда-нибудь поближе к океану.
И еще я хотела бы… - Илоза замолчала.
Лицо госпожи вытянулось, она ждала продолжения, но Илоза не торопилась.
Я хотела бы… удочерить Софию.

***

Борислав открыл дверь служебного грузовика и увидел тело, бережно уложенное на сидение. Это была симпатичная на взгляд Фацолько девушка, она была очень молода и имела красивое тело. Но рассматривать её было не с руки, да и время скорее всего поджимало, он попросил вытащить её из машины и занести в дом. В доме они вдвоем с санитаром уложили её на диван и укрыли пледом.
Санитар уехал, а Борислав отбросив бутылку, лег рядом на пол. Он спал очень чутко и ему снились сны, которые вызывали чувство тревоги. Поэтому спал он в ту ночь очень беспокойно, каждый раз вскакивая проверял пульс и дыхание девушки.
Он проснулся от шевеления рядом. Спросонья ему почудилось, что он спит в палатке, а рядом копошатся змеи. Но все не столь экстремально. Девушка начала приходить в себя. Он соскочил с пола так резко, что у него потемнело в глазах, и сел рядом на диван.
Внезапно девушка застонала. Он сбегал на кухню и принес обезболивающее со стаканом воды.
Она открыла глаза очень резко и посмотрела не Фацолько.
Неожиданно очень твердым голосом спросила: Кто вы?

***

Вернель подняла глаза и посмотрела прямо на Илозу. О чем думает эта старуха – подумала Александра. Вот к чему весь этот цирк с вином.
Я удочерю Софию, и мы исчезнем из приюта. Мы уедем туда, где будет тепло и никто никогда не узнает правды. Все будут считать Софию моей дочерью. Пенсии мне хватит, чтобы содержать её. А потом, когда она вырастет, заведет семью… Мы сможем, мы справимся – Илоза быстро шептала слова, её лицо застыло в мольбе. Я прошу вас Александра. У вас есть все полномочия для этого. Я буду счастлива. А что нужно для счастья старой женщины? Радости материнства. Я лишена внуков, я хочу… пожалуйста. – по щекам Илозы побежали слезы. Я не сошла с ума. Я просто хочу человеческого счастья. И София хочет. Она и не будет помнить тот кошмар, который пережила. Все образумиться.
Александра хлопала глазами. Её вдруг словно лишили дара речи. Она хотела говорить, но не могла. Это было нечто совершенно невероятное. Комок с вином в горле начал жечь, и она судорожно хватала воздух. Ей внезапно стало жалко эту женщину. Она поняла, что совсем не знала о ней ничего. И к собственному стыду призналась, что её никогда и не интересовала жизнь Илозы.
Илоза была как данность. Создавалось ощущение, что она была в приюте всегда. Но это далеко не так.
И вот сейчас от Александры требуется принять решение, от которого зависит жизнь маленькой девочки и жизнь пожилой толстухи.
Илоза? – произнесла Вернель.
Илоза уже вовсю давилась беззвучными слезами. Она подняла заплаканные глаза на госпожу.
Я понимаю тебя, будь моя воля, я бы всем детям приюта дала по такой матери как ты. Но не все зависит от меня. Я всего лишь исполнительница. Моя задача охранять и руководить приютом, детьми доверенными мне. Но не более, я не могу взять и отдать ребенка в руки любому просящему. Я понимаю, что ты не любая, но все же. Если ты хочешь удочерить Софию – Илоза затряслась – ты должна подать заявление в опеку. И если они согласятся, то я не буду противиться и отдам тебе её.
Лицо Илозы посвежело. А они согласятся?
Не знаю, возможно – ответила Александра. В голове словно пролетел рой пчел. Она поняла, что хочет отдать Софию Илозе. Но все действительно от нее не зависело.
Илоза встала и пошла к двери. Я малограмотная женщина. Не могли бы вы госпожа написать за меня это заявление?
Обязательно напишу. – ответила Александра.
Илоза улыбнулась, прошептала слова благодарности и ушла.
А Александра крепко задумалась. Дело в том, что Илозе откажут в этом заявлении. Еще не было ни одного случая одобрения опеки для детей из монастыря душ.
Надо было действовать иначе.
Весь последующий день Илоза была необычно весела. В нее словно вселился новый дух. Она искренне смеялась над детскими забавами и проявляла слишком много инициативы. Надежда на удочерение, сделала её счастливее.
Александра же напротив, была хмура и малообщительно. Целый день она просидела в кабинете, почти никого к себе не подпуская. Она размышляла о судьбе девочки, и в голове у нее назрел, не совсем законный план. Вернель понимала, что с Илозой Софии будет гораздо лучше, чем в приюте. Она взяла телефон и позвонила в опеку.
- Здравствуйте. Вы не могли бы пригласить госпожу Алевтину к телефону? – спросила она на ответное «Здравствуйте» из трубки.
- Здравствуйте. Это я – ответил мелодичный женский голос.
- Вас беспокоят из детского приюта на «бульваре сто двенадцать». Александра Вернель.
- Да, я вас узнала Александра, вы хотели бы, что-то узнать?
- Я хотела бы уточнить сведения для удочерения моей воспитанницы.
- Сожалеем, но удочерение невозможно в рамках вашего приюта. Я не могу ничем вам помочь.
- Подождите, я лично хотела бы удочерить воспитанницу. – Александра выпалила это, и сердце её замерло. В трубке воцарилось молчание.
- Вы? Лично? – спросил приглушенный голос.
- Да, я хочу удочерить свою воспитанницу. В трубке раздался шорох.
- А кого бы вы хотели удочерить?
- Я хочу удочерить Софию Корр.
После непродолжительной паузы, Алевтина ответила:
- Боюсь, что это невозможно госпожа Александра. У вас будут еще вопросы ко мне?
- Нет, я узнала все, что мне нужно.
- Благодарю за ваш звонок, всего доброго.
- Всего доброго – прошептала Александра и в трубке раздались гудки.

***

Александра откинулась на спинку кресла и глубоко вздохнула. Её план был довольно простым. Она хотела удочерить Софию, а потом, когда ребенок перестанет быть «собственностью» приюта – отдать девочку Илозе.
Все было логично. Кроме одного – ей отказали в удочерении.
Её мысли прервал звонок телефона.
Вернель взяла трубку.
На проводе была Алевтина.
- Хорошо, мы даем разрешение на удочерении Софии. Вы покинете пост управляющей приютом?
- Нет – ответила Александра.
- Это очень хорошо. Ждем документы на удочерении. Мы пришлем к вам курьера. Всего доброго Александра.
- Благодарю вас – ответила Вернель и радость наполнила её сердце.
Черный как смоль дым, постепенно начал заполнять комнаты.
С начала Александра почувствовала запах, а потом увидела, как сквозь щель на полу к ней в кабинет проникает дым.
Пожар – подумала она. И резко сорвалась со своего места.
Дым быстро заполнял помещения приюта.
Слышались детские крики. Александра бежала в сторону источника дыма. Она знала, что детей сейчас эвакуируют и самое важное, что она может сделать, это устранить причину.
Она взбежала по лестнице, завернула за угол и застыла в ужасе. Приют не горел, он полыхал. В этой части приюта уже почти не оставалось живого места. Надо было бежать к детям.
Она натянула горловину кофты на лицо и побежала вниз.
На глаз у Софии проступили слезы, она протянула руки Александре. Вернель схватила её и бросилась бежать на улицу. Еще дети, еще много детей. Надо спасать подумала она, но внезапно сильные руки схватили их и выкинули в окно первого этажа. Александра и не заметила, как приехали пожарные расчеты.
В голове стучал барабан. Они отползли от приюта на безопасное расстояние и спрятались в кустах.
Подъехала скорая помощь, но Александра с Софией не покинули своего укрытия.
София заплакала.
Вернель не знала, сколько прошло времени, но она увидела, что пожар почти ликвидирован. Осталось совсем немного дыма.
Пожарные смотрели и контролировали здание от повторного возгорания. Толпы зевак начали расходиться.
Врачи на носилках начали выносить детей. Они кричали от боли.
Потом подъехала ритуальная служба. У Вернель сжалось сердце. Слез уже не было, была лишь боль.
Из сгоревшего приюта вынесли лишь одни закрытые носилки. Из под черной мантии высунулась обгоревшая рука. Вернель узнала её по перстню. Это была рука Илозы. 
Внезапно Александра четко поняла, что теперь её посадят. Власть в Ренн’е не даст ей никаких поблажек. Посадит за пожар и за фальшивые души на приюте. Александра прокляла свою легкомысленность.
Надо бежать. Вот только куда?
Только в Россию, и с Софией.
Из газет позже, она узнала о погибшей Илозе, и о пропавших без вести: Настоятельнице приюта Александре Вернель и маленькой девочки Софии Корр. В газете так же было написано, что вероятнее всего они погибли на пожаре, на третьем этаже найдены кости. Человеческие они или нет, сейчас устанавливает судебная медицинская комиссия.
Был почти полдень. Поезд на Россию вот-вот должен был отправиться.
София засунула руку в карман и достала сверток, в нем лежал маленький живой воробей.
Она посмотрела на Александру и улыбнулась.
Через четырнадцать часов они пересекли границу с Россией.