Маленький шар синего цвета

         Она умирала. Он, отец, ничего не мог поделать, и маленькая девочка быстро угасала у него на глазах, как свеча, догорающая под утро. С трудом находила она силы читать, лежа на грязном матраце и грезить тем далеким, непознанным миром, что лежал сейчас в руинах, там на верху. Грезы заменяли реальную жизнь, с тех самых пор как они остались наедине с горем, что принесла в дом Война.
        Их маленький выдуманный мир населяли сказочные рыцари без страха и упрека, храбрые укротители драконов, смелые путешественники и покорители дамских сердец. Герои и пройдохи, смелые и не очень, персонажи, слетевшие с пожелтевших, изорванных опаленных страниц. Она читала все. Шекспира и Вальтера Скотта, Чехова, Толстого… Сказки и прозу, стихи и пьесы. Вот только книги не спасали и тень неотвратимого уже ширилась в темных сырых углах.
        В поисках спасения часы складывались в дни, короткие как вздох мгновения в недели. Он почти все время был рядом уходя лишь в самый темный час, когда она засыпала, добыть еды, если повезет книг и лекарств.
        И сложно поверить, что когда-то все было по-другому. В те далекие дни, он даже представить себе не мог, то разнообразие блюд, которые можно приготовить из подгнившего картофеля и заплесневелых макарон, а за счастье вряд ли принял бы банку старых мясных консервов. Счастье тогда тоже было другим, не таким простым и осязаемым, оно ширилось яркими красками во все стороны, как лучи солнечного света проникало по утрам в уютный построенный давным-давно дом на краю поля и грело теплом улыбки любимой женщины. Каким же коротким был этот миг счастья, когда было все не так как сейчас. Ведь сейчас она умирала.
        Болезнь проявилась внезапно, стремительно захватив ослабленный организм в короткий срок. Молодой врач, после долгого молчаливого осмотра сказал, что помочь может только чудо и раздавленный бессилием удалился. Спустя три бессонные ночи, чуда не происходило и сил у девочки, не смотря на ясный жизнерадостный взгляд оставалось все меньше. Слабеющей рукой листала она страницы большой книги, он гладил ее белокурые волосы и ждал, словно спрашивая раскрасневшиеся от слез глазами – что мне сделать?
        «Ничего – отвечала, - может быть только…»
        Дрожащей от слабости рукой она вернула несколько страниц назад и провела по маленькой картинке. Густо увешанная игрушками ель в заснеженном лесу, белые снежинки на фоне темного звездного неба. Конечно, ведь он совсем забыл, что сейчас канун Нового Года, время чудес.
Широкими шагами он мерил пространство, то малое что дало им кров и спасение, но такое тесное для тяготеющей к полету мысли, рвал остатки волос на голове и терзал нестриженную бороду. Вера проникала в изнеможённое бессонницей сознание и с ней рождалась надежда. Чудо должно спасти. Он остановился пораженный, молнии подобным озарением и поцеловав дочь, бросился прочь по шаткой лестнице наверх, в старый свой дом, где осталось множество новогодних игрушек, частичек «чуда».
         У самой поверхности, меж покосившихся бетонных плит и обрушенной каменной кладки тело изменило ему, холодный ком сбил дыхание, сердце заколотилось больно, заполнив всю тощую грудь. Страх был силен, неминуемо заставляя думать о худшем, зная наперед, что дом его, тот старый полный призрачного счастья, был сейчас за чертой невидимого фронта во власти безжалостного врага, кроме того мог и вовсе сгореть дотла. Мысли давили. «Ты должен!» - не то беззвучно прошептал, не то подумал, или кто другой сказал, прячась в кромешной тьме, но дыхание его успокоилось, и он выполз из-под руин в тонущий во мраке город.
         Вдали, за стеной серого тумана, а может дыма, одиноко выла сирена, заревом алого пламени мерцал горизонт. Совсем рядом в непроглядном сумраке заполненного обломками проулка кто-то громко плакал и причитал. Не хотелось знать отчего так пронзительно звучал этот голос, и стараясь не производить шума он стал крадучись двигаться вдоль стены в сторону неясного заполняющего противоположную улицу света. Свет лился от мощных прожекторов, крест-накрест пересекающих лучами старую площадь и умерший от газовых атак и бомбежки парк. Здесь царил страх и сердце все чаще стучало о ребра. Он с трудом глотал воздух ощупывая стену немеющей рукой, страшась одного – пропустить нужный провал в испещрённом осколками кирпиче и считал шаги. Позади сгоревшего автомобиля насчитав двенадцать остановился, чтобы перевести дух. Пот заливал глаза, он прислушался и понял – в окружающем хаосе звуков что-то ощутимо поменялось. Что же? Слезящееся от гари глаза, с трудом вырывали очертания предметов у самого носа, все остальное по-прежнему тонуло в призрачной белесой дымке.
         Наконец он совладал со своей слабостью и одновременно с этим, но слишком поздно, понял, отчего изменились ощущения – исчез надрывный стон и плач. Из проулка быстро приближалась сгорбленная фигура в лохмотьях, словно сломанная в нескольких местах кукла, сюрреалистично переставляя босые ноги. Женщина с искажённым страшной мукой лицом землистого цвета и пустыми черными провалами глазниц уверенно двигалась, держа в руках большой сверток из давно потерявшей цвет ткани, тянула его перед собой и причитала изуродованными опухшими губами.
          «Добрый человек! Добрый человек! Помогите! Мой малыш, он совсем голодный! Мы несколько дней ничего не ели! Добрый человек! Дайте хоть немного еды! Я не могу найти мой дом, а малыш так голоден…»
          Он на мгновение замер в немом крике, когда увидел маленькую уже совсем зеленую в темно-синих пятнах ручку, показавшуюся из свертка и начал пятиться. Неуверенно, не оглядываясь, выставив дрожащую левую руку за спиной в поисках опоры.
          «Всего лишь крошку хлеба, малыш так голоден! Добрый человек пожалейте хоть малыша, я не нашла свой дом!»
          В самый последний миг, когда женщине ничего не стоило схватить его за полу куртки, он споткнулся, неловко потерял равновесие и скатился по острым обломкам куда-то вниз во мрак, больно расцарапав спину и колено. Женщина, как заведенная причитая пошла ломанной походкой мимо проема дальше к противоположной стороне улицы. Ее темная фигура оказалась в перекрестье прожекторов. «А может так и лучше?» Как гром, приходящий после молнии далекий хлопок орудийного выстрела принес свистящий сгусток огня. Сверху грохнуло, оглушило, заставило вжаться в осколки стекла и кирпича, посыпались куски кладки, и он оказался завален в заполненном дымом и пылью подвале. Превозмогая боль пытался отвалить обломки, но сил в его исхудалом теле хватило лишь на несколько совсем не больших камней. Ловушка захлопнулась! От мысли этой, весь мокрый от холодного пота бросился в другую сторону, падая начал искать выход.
         «Как глупо! Как все глупо!» - не переставая билось в висках, силы покидали, и он упал, да тут же поднялся окрыленный надеждой, с новой силой стал ощупывать стену надеясь, что не ошибся, ощутив легкий прохладный, как глоток воды, поток свежего воздуха. И не ошибся. Перед ним была дверь. С третей попытки дерево скрипнуло, поддалось и новое помещение встретило еще более густой тьмой. Стены меж тем завибрировали застонали, наверху раздался скрежет и лязг железа. Он остановился и прислушался. «Неужели так близко?» Ответом был мощный механический рык. Стараясь не упасть, он выбрался к шаткой деревянной лестнице, круто уходящей навстречу слабому сероватому свету.
         Здание ему не знакомое походило на больницу, или тюрьму, долгие блуждания по комнатам которой не принесли пользы, разве что нашелся старый заржавевший револьвер, только он терпеть не мог оружия потому пистолет так и остался лежать на груде тряпья, служившего, возможно, кому-то постелью. Помещения как лабиринт водили по смешению, водовороту открытых и запертых дверей, покуда снова не попалась лестница, ведущая на следующий круг этого изощрённого ада.
          На этаже ощутимо легче дышалось, тянуло прохладой с другого конца узкого как змея коридора, заваленного мусором. Были здесь и запахи, сладковатый знакомый тлена и острый не живой, механической гари. Он часто доверял своим ощущениям, страх и интуиция до сих пор спасали его жизнь, а теперь, не слушая заверения разума, шел узким коридором навстречу неизвестности с одной только целью - спасти дочь. И не терзали его моральные дилеммы, так часто рисуемые в классических драмах даже когда коридор закончился очередной как злая шутка лестницей, он покорно поднимался выше.
         Над остатками крыши, из провалов черных облаков глядели тусклые звезды, от вида которых, по телу разлилось легкое спокойствие, словно само их существование, в подтверждение мысли о том, что еще остался мирный уголок, давало капельку призрачной надежды… И словно в отместку на северо-востоке вспыхнуло зарево ярче солнечного. Остро пахнуло дымом, пламенем и порохом, звук канонады приблизился и ему подумалось, «почему так близко?», да ответа не нашлось, потому как доска под ногой пронзительно скрипнула, не выдержав веса с треском лопнула.
         Падение, короткое наполненное отчаянием, рожденным из страха и вопроса «Что, если?..» - сменившись холодным безразличием закончилось мгновение спустя и тремя метрами ниже. Но сколько подумалось, пережилось в тот краткий миг длинною в жизнь. Старый мир, счастливая, подвижная как вечный двигатель – его, их дочь, луч света в надвигающейся кромешной тьме, улыбка жены и счастье жить. Оттого ли так не хотелось умереть?
         Сильный удар о жесткий бетон не принес ничего кроме боли. В глазах потемнело и сознание ушло, осталась только скулящая на задворках страдания радость. Он быстро пришел в себя и даже смог проползти несколько метров волоча ушибленную ногу, к стене с обсыпавшейся штукатуркой. Дыхание перестало обжигать, глаза привыкли к темноте, вернулись слух и осязание. Комната была завалена различным хламом, обломками, ржавыми панцирями старых кроватей, а в дальнем углу узкий проход, залитый блеклым мертвенным светом. За призрачным светом был и звук, холодный и пронзительный не похожий на грохот стали, там далеко на алой полоске горизонта.
         Свет сначала обжег глаза, а звук оглушил. С ртом, открытым в беззвучном крике следил он как две огромные крысы поют арию Кармен обгладывая белую кость, торчащую из позеленевшего от времени солдатского сапога. Вся иррациональная ирония, запечатлённая в короткой картине будто выплеснутая из чаши переполненной до краев нагромождением страданий и напряжения быстро, распалась на составляющие и перестала до изнеможения душить и сдавливать сердце. Крысы никуда не исчезли и продолжали с пронизывающим хрустом обгладывать кость, да и музыка не исчезла, лишь сильно отдалилась выйдя за пределы маленькой комнатушки, эхом разносясь по площади, той самой площади что лежала теперь прямо перед ним, за обрушившейся стеной фасада.
          Он и помыслить не мог, что блуждания в темноте выведут его так близко от логова врага, в перекрестье прожекторов сторожевых вышек и голодных собак, рвущихся с привязи. В провал обрушившейся стены площадь была как на ладони. Весь город лежал в руинах, и эти места пострадали не меньше, обгорелое дерево и серый с чернотой на тени камень выдавали все пережитое не хуже страниц летописной книги. Хотелось кусать локти глядя далеко направо, в зелень тумана убитого газами парка и ремесленного квартала, где все еще клубилась смертельная мерзость в обилии сброшенная с неба в многолитровых бочках. Там за смертью и был его старый дом. Близко в измерении расстоянием, непреодолимо далеко в пределах инстинкта самосохранения.
           Музыка резко смолкла, крысы скрылись в темноте бросив добычу, а над площадью разнесся зычный глас на чужом языке и ворота в ее дальнем конце распахнулись, впустив стройные ряды солдат, поблескивающих сталью в свете прожекторов. Они выглядели обычными людьми, безликими в своей одинаково серой форме, и каждый по одиночке казались жалкими карикатурами. Но все вместе, гремящие сталью и подбитыми медными гвоздями ботинками, внушали почти животный страх… Он вжался в кирпичную крошку, расцарапывая кожу в кровь, но продолжал наблюдать. Солдаты, рассыпавшись в центре площади заняли места по ее краям, снова прорычал тот же командный голос и на площади стали выходить закованные в цепи фигурки.
           Их, маленьких, щуплых, в одинаковых землистых балахонах, можно было принять за гномов из старых сказок, да только глаза на исхудавших морщинистых лицах, не давали повода для сомнения… на площади шли старики с душами детей. Больше полусотни, голодных, израненных, больных загубленных детских душ как призраки погибшего будущего покорно шли на встречу неумолимой судьбе.
Он зарыдал, беззвучно, с надрывом в уставшем сердце. Не из жалости, от бессилия текли соленые слезы на грязных щеках, всей душой он желал спасти этих несчастных, но даже не был уверен, что способен помочь одной, своей дочери, тем более вступить в схватку с врагом и помочь им всем. Даже страх перед смертью был не так силен, как холодное прикосновение ответственности, за маленькую девочку которую спасти сейчас, могло только чудо. Утирая слезы, он прикрыл глаза и отвернулся, пыткой загоняя страдания в глубину. Добраться до дома, вот что было первоочередным.
          Тотчас все изменилось, как бывает в неистовой пляске смерти из старых уличных представлений. Со стороны соседнего строения, опалённого и полуразрушенного, донеслись дикие крики, грохот стрельбы, несколько солдат тут же безвольными куклами упали, заливая алым черный камень. Крики усилились, помножились в стократ, и стрельба заполнила каждый уголок, солдаты дрогнув отступили. Несколько смельчаков перебравшись через короткий отрезок выжженной земли, на руках выносили детей.
          Это был короткий миг ликования и он, забыв обо всем с замиранием сердца следил как на старой площади остается все меньше крошечных фигурок в серых балахонах. И только когда дикий вой сирены, будто бы крик раненой птицы разорвал воздух, наполненный радостью победы, он, вскочил скатился вниз по обломкам и, не разбирая дороги бросился в сторону дымящихся зеленым зарослей мертвого городского парка, за которым был его дом, возможно еще был.
          Несколько свинцовых пчел ударило в землю за его спиной, со стороны уничтоженного бомбежкой центра уже наползали, бряцая тяжелой огневой мощью стальные монстры. Воздух вокруг потяжелел, наполнился неведомой густой угрозой. Он почти пересек длинный залитый ярким светом прожекторов кусок площади, опьянённый, неожиданной удачей, лицом к лицу столкнулся с выползшим из-за развалин церкви элефантом… Бездонное жерло пушечного ствола, загипнотизировало, тело перестало слушаться, а время растянулось в года, отделяющие от выстрела.
           Снаряд пролетел так близко, что кожу обожгло дыханием раскаленной оболочки. Волна жара окружила, сдавила и отбросила сильным толчком в спину на черный камень развалин, вырвав последние остатки сознания. Улыбка любимой женщины на красивом, еще не омрачённом смертельной болью лице последнее, что удерживало его от черной бездонной тьмы…
           Сознание вернулось. Страдания и боль тоже. Как долго длилось его беспамятство не было известно, очнулся он в теплой комнате, тускло освещенном трепещущей лампадкой. Изломанный обожжённый и все еще живой. Нашел в себе силы сесть на некоем, вполне удобном подобии кровати застеленной чистым бельем и толстым одеялом. Рядом на деревянном полу ржавый таз, наполненный окровавленным тряпьем, в котором не без труда узнавались его былые лохмотья. Сам он был в чистой рубахе, с ранами тщательно затянутыми непомерной роскошью – бинтами, белоснежными как снег на склоне гор.
           Кроме кровати в комнате из мебели только старые стол и стулья, покрытые алым затертым лаком, да полки, бесконечные во все стены со стройными рядами книг, газетных подшивок и тетрадей в толстых кожаных обложках. Он и подумать не мог, что где-то еще могло уцелеть непостижимое уму количество книг. Еще более непостижимым были разложенные на столе самые различные консервы, хлеб и другие безумно аппетитно пахнущие продукты. К усталости, головокружению и ранам добавился голод – ведь он несколько дней не ел и не пил ничего кроме заплесневелого хлеба и прогорклой воды из подгнившего трубопровода.
            От мыслей его отвлек громкий скрип. Дверь распахнулась, пахнуло морозом и дымом костра. Комнату заполнил старик с длинной седой бородой, в пляшущем свете, казавшийся сгорбленным гигантом. Старик принес что-то еще парящее в закопчённой эмалированной кастрюльке. Когда-то алый полушубок вытерся и посерел от времени, а дырявая шапка едва прикрывала лысеющую макушку. Волшебником, растерявший все заклинания, старик выглядел не уместно в этой тесной комнатке.
           «Вы пришли в себя!? – голос как органная труба, звучал громко, грозно и мелодично одновременно. – Мне бы хотелось узнать какого цвета была та рубашка, в которой вы родились, но узнать этого, я не узнаю, а посему хотел бы попросить вас разделить со мной скромные дары, которые дает репутация сумасшедшего».
           Ели молча. Он боялся показать свой голод или не умеренность, особенно жуя настоящий, кажется еще теплый хлеб и консервированные овощи, вкус которых был позабыт, потому брал лишь маленькие кусочки не способные насытить, но дающие незабываемое наслаждение ароматом. Только мысль не давала покоя – как жаль, что дочь не может попробовать всех этих замечательных блюд…
Прибирая со стола, старик снова заговорил:
           «Как видите – отказывать в еде мне не приходится, а вот друзей моих давно нет в живых, потому я будто вечность не принимал гостей. Не судите строго возможно слегка грубоватое гостеприимство. Сейчас вы для меня феномен, ведь даже солдаты посчитали вас мертвецом. Похоже в вас стреляли? – он кивнул, вытирая губы бумажной салфеткой. – Да вы сильно обожжены, но не смертельно. Не скажу сколько прошло времени, думаю несколько часов…»
           Превозмогая головокружение, он поднялся из-за стола сделал неуверенные несколько шагов и как мог показал старику, что очень торопится. Несколько часов или целая вечность, не имело большой разницы, если он не найдет кусочек чуда, самую малую его частицу и не спасет дочь.
          «Я знаю, вы торопитесь из-за своей дочурки, она видимо больна. – Старик широко и добродушно улыбнулся, заметив его замешательство и почти суеверное удивление пополам со страхом. – Нет, не подумайте, все очень просто. Послушайте меня и ваш страх исчезнет. Бесследно. В вещах попалась фотографическая карточка очаровательной белокурой девочки, а еще список сильнодействующих и редких в сие время медицинских препаратов, так я решил, что ваша дочь, девочка с фотографии, серьезно больна. Мне очень жаль и готов вам помочь, в ответ на маленькую услугу?»
          Что ответить? Он отрицательно покрутил головой, но спохватившись и слегка поразмыслив положительно кивнул, замерев в ожидании. В тишине в комнату проникали далекие звуки ночи, плотные и черные как сама тьма, оттого ли лицо старика внушало такую успокаивающую надежду? Оттого ли он согласился?
          «Я слишком стар, а творящееся вокруг не во благо моему здоровью, и мне бы хотелось, возможно в последний раз найти не только приятного собеседника, но и собеседника – оппонента в одной древней игре. Вы умеете играть в шахматы? Да, вы вправе думать, старик выдает свое сумасшествие за невинные слабости преклонного возраста. Отнюдь, разум мой чист и не затуманен. А шахматы самая большая слабость. Я дам вам все, что душе угодно, если выиграете три партии?»
           Доска с костяными фигурами тонкой работы в одно мгновение появилась на столе, слегка дрожащей рукой старик приглаживал каждую расставляя на черно-белых клетках поля. Белыми выпало играть гостю и свой первый ход, классический, пешкой с е2 на е4, он сделал механически, припоминая давно позабытые тонкости игры.
           Первая партия была проиграна. Белый король быстро оказался загнан в капкан двумя слонами и ферзем, сохранив линию обороны, которая лишь помешала паническому бегству и отдав на растерзание ладью признал поражение. Расставив фигуры и начиная игру, старик сказал:
           «Вы бьетесь самоотверженно. Не в этом ли корень всех зол нашего несчастного народа? Под угрозой поражения жертвовать всем ради одной лишь сиюминутной победы пред неотвратимым. Отчего такая непокорность. Смерть одного, иль смерть тысячи остается неизменно трагедией великой и непоправимой, а потому может быть и стоит преклониться и выбрать поражение как спасение?
Знаете, отчего все происходит? Вы отчасти счастливы в своем неведении, извините за столь грубое сравнение счастья и скорби по утерянному. Да и кто из ныне живущих может представить насколько тривиальна причина выпавших на их долю бед?
            А правда в том, что однажды один мудрец в разговоре с глупцом дал совет отдать малый кусочек суши, окруженный морем в обмен на жизнь и процветание на что глупец согласился, бросив свой народ на произвол судьбы. Пришли вслед и те, кто хотел получить богатства глупца, жестокие бездушные чуждые верой и моралью. Имея желаемое, мудрец не стал помогать преданным глупцом и все вверглось в пучину хаоса. Жестокость прозаична, мой друг, как всякое выходящее за рамки истинных ценностей.
            Так неведенье дает силы многим бороться. Жить не ради цели, а вопреки навязанному инакомыслием страху. Был бы я подобен Богу, позволил им постичь истину, но речи мои воспринимаются как речи полоумного старца, коих в огромном количестве сейчас бродит по разоренным землям. В этом моя боль, как видите оправданная не менее вашей».
            В чистую отдав три партии к ряду в четвертой ему удалось, потеряв часть ключевых фигур, прижать белого короля к краю доски и заставить капитулировать. Как и говорил прежде старик сиюминутная победа рождала надежду, столь малую в скоротечности времени. В отчаянии он обвел комнатку блуждающим взглядом в поисках часов, но углядел в ворохе старого тряпья нечто более важное. Маленький шар синего цвета словно сжавшееся солнце блеснул и приковал его внимание. Душа наполнилась верой в чудо, но разум не мог представить то время что уйдет на две победы фигурами, замершими на деревянной доске.
            Прибираясь, старик позабыл на столе остро отточенный нож. Следующую партию он отчаянно проигрывал, переводя взгляд с шара на нож и разрываясь между «за» и «против», не в силах сдержать сгущающийся мрак ускользающего разумного сознания. Только время, неуступчивый свидетель безмолвной борьбы, продолжало свой бег.
            А потом время все же остановилось. Он даже не знал насколько позже, ведь весь путь бережно хранил в окровавленных руках маленький шар синего цвета, то самое чудо способное спасти, но опоздал и подвал даривший кров уже опустел. Опустел и он, разом потеряв все силы, чувства, стремления. Только по вмиг постаревшим перепачканным гарью и алым щекам текли крупные слезы бессилия. В глазах угасал жизненный огонь, но слабый огонек разгорался, освещая все вокруг синевой у него в руке, в руке, что, не замечая этого отблеска сдавливала маленький шар синего цвета, покуда тот с хрустальным звоном не лопнул.
И хотя за его спиной уже приближался механический гул и скрежет тихий звон раздавленного шара заглушил все, подвал осветила яркая голубая вспышка и вокруг него затрепетало что-то неуловимое как жар трепещущего язычка пламени на кончике свечного фитиля.
            Повсюду разлилось золотое свечение пшеничного поля под лучами теплого ласкового солнца. Где-то на пересечении земли и голубого небосвода виднелись очертания его прежнего дома, деревянных качелей на еще зеленой лужайке, а совсем рядом одинокая фигурка в белом смело бежала среди колосьев. Он хотел крикнуть, но грудь сдавливал непомерный груз и тогда отбросив страх и смятение он шагнул с грязного подвального пола сначала неуверенно, а потом все быстрей ощущая легкость, побежал по бескрайнему полю на встречу горизонту.