здравствуйте, фройлейн анна

     Давным-давно, когда мне не было ещё и двадцати лет, приснился однажды сон: серая неуютная комната; за швейной машинкой сидит сорокалетняя женщина; мерный стукоток машинки усиливает и без того унылую атмосферу. На плечах женщины серый пуховый платок. Уже поздно, за окном зажглись уличные фонари. Вдруг резкий дверной звонок заставляет женщину вздрогнуть. Открыв дверь, она видит высокого, широкоплечего мужчину, элегантно одетого, среднего возраста и понимает, что это он, её любимый из военных 40-х годов.
     Много лет прошло, а сон нет-нет да всплывал в моей памяти.
Надо было писать, а сюжет дальше их встречи "не шёл".
И вот время дало подсказку: статью Георгия Зотова "Охота на крысу" в газете АиФ за 2014 год в номере 29. Исторический факт покушения на Гитлера послужил мне опорой в развитии сюжетной линии.
     Все имена и фамилии заговорщиков - подлинные, кроме Отто фон Брауна и
полковника Краузе.



8 МАЯ 1965 ГОДА, 22 ЧАСА 47 МИНУТ

          Я сижу за старенькой печатной машинкой "Optima" с немецким шрифтом и, не глядя на клавиши, всеми десятью пальцами оттарабаниваю текст, который вчера принёс курьер. Ритмичный стукоток, как метроном гипнотизёра, укачивает, заставляет уснуть, но готовую работу я должна сдать утром 10 мая. Заказчик обещал положить сверх оплаты ещё двадцать рублей за срочность.
     Бодрящая температура в квартире не позволяет расслабиться и нырнуть под одеяло. Весна в этом году выдалась довольно-таки тёплая, и исполком решил отключить подачу тепла в дома на десять дней раньше установленного срока. Днём солнышко нагоняло температуру в  комнату, а к ночи становилось ощутимо прохладно. Я поплотнее затянула серую пуховую шаль на озябших плечах и заглянула в текст.
     В богемных кругах я числюсь высококлассной машинисткой с совершенным знанием немецкого языка, но отнюдь с невысокой оплатой. Мой должностной оклад не превышает восьмидесяти шести рублей в месяц согласно штатному расписанию литературного объединения "Москва", в которое меня определило некое ведомство через шесть месяцев после рождения дочери. Ровно девятнадцать лет в трудовой книжке красуется одна единственная запись: «11 ноября 1945 г. - Принята машинисткой литературного объединения "Москва" в международный отдел".
     Вот и доченьке через два дня исполнится двадцать, так хочется побаловать её красивым подарком: я приглядела золотое колечко с изумрудиком, о котором давно мечтала, в ювелирном магазине неподалёку, потому и согласилась на дополнительную подработку. Часы отбили двадцать три часа. Я забеспокоилась: дочь редко задерживалась допоздна, не предупредив меня заранее. Стараясь не дать волнению завладеть всеми моими мыслями, прикрыла глаза и откинулась на спинку стула.
     Двадцать лет пролетело с того вымученного дня 9 мая 1945 года, названного Днём Победы советского народа в Великой Отечественной войне...
     Скрип открывшейся входной двери вернул меня из воспоминаний в сегодняшнюю действительность.
     - Доченька, родная моя, ты сегодня припозднилась что-то.
     - Праздничный концерт завтра, я в нём участвую, ты же знаешь. Генеральная репетиция после лекций поздно началась. Хорошо, режиссёр сознательный: распустил участников, чтобы успели на последнюю электричку. Мамулечка, а ты чего до сих пор не в постели?
     - У меня срочная работа, обещали хорошую доплату. Да и не усну я, тебя не дождавшись.
     - Ты совсем-совсем себя не бережёшь, - заворчала дочь, застёгивая пуговки на домашнем халатике. - Ты ослепнешь, ты сгорбишься, превратишься в бабульку раньше времени из-за этого монстра! - сердито глянула дочь в сторону столика, на котором красовалась моя помощница "Optima".
     - А ты превратишься в сварливую бабу, если постоянно будешь ворчать, - улыбнулась я.
     - Правда что ли?
     - Правда, правда, - уже засмеялась я, глядя в округлившиеся в недоверии глаза моей роднулечки. - Кушать хочешь?
     - Ой, хочу, мамочка! Я такая голодная, что съем всё, тобой приготовленное.
     Я сидела напротив неё за кухонным столом, наблюдая, как она торопливо и с аппетитом ест и радовалась что вырастила её, такую замечательную, добрую и внимательную, заботливую умницу дочь.
     - Спать, спать, спать... Спасибо, мамуля, ничего вкуснее твоей еды нет, - сонно ткнулась в мою щёку дочурка и строго "приказала", - и ты ложись, не испытывай моё терпение!
     - Слушаюсь, мой генерал! - шутливо щёлкнула тапочками я. - Лист допечатаю и лягу. Обещаю! - предотвратила грозную речь дочери я, - честно-честно.
     - Смотри, проверю... - услышала в ответ из-за ширмы слабый засыпающий  голос и снова села за стол.
     Теперь, когда дочь уже спала в своей кровати, а моя душа успокоилась, одновременно с пальцами заработал внутренний переводчик: "Удивительно, но сперва даже исполнитель покушения 20 июля 1944 года полковник Клаус фон Штауффенберг был против смерти Гитлера. "Я не могу это сделать, ибо христианин. Господь осудит меня за убийство, - заявил он фон Трескову..."
     - Господи, что это? - вырвался из моей груди вопрос. Сонливость сразу, как рукой сняло. Трясущимися руками отыскала я первый печатный лист.
Ко Дню Победы в Великой Отечественной войне.
     Как повернулась бы история, если бы планы генералов вермахта по устранению Гитлера 20 июля 1944 года всё же увенчались успехом...
     События двадцатилетней давности вихрем ворвались в мою дремлющую память. Какой уж тут сон...
     Радио отыграло Гимн, стрелки часов перевалили за цифру двенадцать - начался день великого праздника всех республик Советского Союза - 9 мая...

20 июля 1944 года, 12 часов 42 минуты

     Я, старшая машинистка, и ещё четверо подчинённых мне девушки находились в комнате машбюро, когда отголосок мощного взрыва прокатился по гулким коридорам сверхсекретной полуподземной полевой ставки фюрера "Вольфшанце", что располагалась в семи километрах от Растенбурга. Замерев от испуга, мы молча смотрели на дверь, через которую слышались крики: "Фюрер пострадал", "Фюрер жив?", "О, майн гот!", и топот сапог по полу. Через полчаса я осмелилась выглянуть в коридор и увидела молодого Генриха фон Клейста, друга обер-лейтенанта Отто фон Брауна, которому я тайно симпатизировала. Лейтенант был чрезвычайно бледен, взгляд его блуждал, как у безумного, походка – в усмерть пьяного человека.
     - Герр лейтенант, - обратилась я к нему, - что случилось?
     - Случилось? Не знаю, может, случилось, а может, не случилось... а если случилось?
     Да что это с ним?
     - Герр лейтенант, с вами всё в порядке?
     - Со мной всё в порядке... в порядке...
     Похоже, он не видел, кому отвечает, куда идёт. Посмотрев налево-направо, я затащила его в машбюро и, налив в стакан воду, заставила выпить.. Видимо, что-то, случившееся двадцать минут назад, настолько потрясло Генриха, что его зубы выбивали мелкую дрожь о край стекла. С глубоким сочувствием подала я ему носовой платок. Уже вполне осмысленно приложил он его к мокрому подбородку и, встав, молча пошёл к двери, которая отворилась перед самым его носом, а в комнату вбежал испуганный начальник канцелярии.
     - Фройлен, на сегодня рабочий день окончен, все свободны до утра.
     Девушки как-то очень быстро собрались и, будто по команде, строем друг за другом вышли в коридор. Начальник, глубоко дыша, сел на стул и стал массировать виски. Воспользовавшись тем, что мы одни, я осторожно задала вопрос.
     - Герр полковник, скажите же, что случилось, кто пострадал?
     - Ох, фройлейн Анна, уж и не знаю... Ну, хорошо, всё равно ведь завтра все  узнают... Во время совещания на фюрера было покушение, - на полтона снизил голос он. - Уже есть подозреваемые и приказ фюрера, чтобы никто ни о чём не узнал.
     - О, мой Бог! Он... жив?
     - К счастью, да. Говорят, у него лёгкие осколочные ранения и контузия. При взрыве погибли четыре человека. Вы знаете, фройлейн Анна, что сказал фюрер, когда ему помогли подняться? - "Ох, мои новые брюки - я только вчера их надел!" Запомните, фройлейн, эти слова войдут в историю! Наш фюрер неубиваем!
     Уже возле двери начальник повернулся ко мне и фанатично вскинул руку в нацистском приветствии: "Хайль Гитлер!" Я вытянулась в струнку.

21 июля 1944 года, 18 часов 00 минут

     К вечеру уже все знали, что заговорщики готовили покушение на Гитлера заранее. Полковник Клаус фон Штауффенберг, которого вызвали  к фюреру на доклад, пронёс в портфеле бомбу английского производства: гостям ставки требовалось сдавать оружие, но личные вещи не обыскивали. Полковник за минуту до входа активировал взрыватель - раздавил плоскогубцами ампулу, чтобы кислота разъела проволоку, высвобождающую боёк. Клаус поставил портфель с "адской машиной"  рядом с Гитлером и покинул "Вольфшанце" - погибнуть при взрыве не входило в его планы. Однако участник совещания полковник Брандт, освобождая себе место, сдвинул портфель под массивный дубовый стол. Это спасло жизнь Гитлеру, но сам Брандт был убит.
     Сразу после взрыва в "Волчьем логове" в Берлине, Вене и Париже были арестованы министры и генералы СС, захвачены правительственные здания. Однако, весь заговор развалился, едва стало известно, что Гитлер остался жив. Уже в половине первого ночи 21 июля генерал Фромм расстрелял полковника Клауса фон Штауффенберга вместе с  другими заговорщиками во дворе военного министерства рейха, стараясь как можно быстрее убрать свидетелей.
     В ставке, действительно, все сразу узнали обо всём, но хранили глубокое молчание, боясь нарушить приказ Гитлера.

22 июля 1944 года, 5 часов 00 минут

     Ранним утром я отправила в Москву подготовленную "Десятком" шифрограмму: "20 июля было покушение на Адольфа Гитлера. Попытка уничтожить его не удалась. Конечной целью плана по убийству было заключение мира с союзниками на Западе и начало совместной войны против СССР".
22 июля - 1 августа 1944 года

     В канцелярии было относительно спокойно, хотя всех нас поочередно в течение недели вызывали на беседу в гестапо. Мой начальник, забежав утром 23 июля в машбюро, наклонившись к моему уху, с угрозой в голосе прошептал:
     - Фройлейн Анна, предупреждаю: я вам ничего не говорил, Всё ясно?
     - Яволь, герр полковник! - я так громко согласилась с ним и так резко встала, вытянув руки по швам, что начальник не успел отстраниться, и мой затылок пребольно стукнул его по носу. Кто-то из девушек не сдержал смешка, а взбешённый начальник рявкнул:
     - Молчать! Разболтались! Фройлейн Анна, две недели без выходных!
     - Слушаюсь, герр полковник! - щёлкнула каблуками я.

2 августа 1944 года, 23 часа 45 минут

     Я проснулась от тихого стука в дверь. Страх холодным туманом окутал всё моё существо: неужели провал? Накинув халат, я положила в карман браунинг и подошла к двери. Если суждено попасть в лапы гестапо, лучше сразу пулю в лоб. Стук повторился. Я приложила ухо к двери, но ничего подозрительного не услышала.
     - Кто?
     - Откройте, пожалуйста, фройлейн Анна. Это Отто фон Браун. Вам не надо меня опасаться.
     Руки и ноги сразу стали ватными. Непослушными пальцами я с трудом отодвинула щеколду и приоткрыла дверь. Да, действительно, это был он, Отто, светловолосый и голубоглазый красавчик обер-лейтенант, по которому сохли многие мои сослуживицы. Стрелы Купидона не миновали и меня: частенько ночами я мечтала об этом стройном, подтянутом адъютанте Клауса фон Штауффенберга и понимала, что шансы мои равны нулю. Кроме того, я отдавала себе полный отчёт, что не имею никакого права даже на мечты: фон Браун был врагом моей страны.
     "Господи! Но ведь Клаус расстрелян, он заговорщик", - только и успела подумать, а сама уже закрывала дверь на задвижку, впустив молодого человека внутрь комнаты. Отто стоял, держа в руках небольшой саквояж, и переступал с ноги на ногу.
    - Прошу прощения, фройлейн, сознаю, что подвергаю вас смертельной опасности, но я был предельно осторожен: никто не видел меня входящим в подъезд вашего дома. Как ни странно, вы единственный человек, которому я могу довериться. Меня ищет гестапо.
     На лице Отто, покрытом десятидневной щетиной, то появлялась, то исчезала виновато-просящая улыбка. Я молча взяла из его рук саквояж и пошла на кухню греть воду и варить кофе. Я ни о чём не спрашивала и ни о чём не пожалела бы, если бы на следующий день в застенки гестапо бросили и меня вместе с ним.
     Укладываясь спать на полу, Отто глянул мне в глаза и произнёс:
     - Анна, в том, что я обратился за помощью именно к вам, нет никакой случайности...
      Насторожившись, я нащупала под подушкой спасительный браунинг. Если он знает о моей тайной деятельности, я убью его также без сожаления.
     - Не знаю, чем вы привлекли моё внимание, но вы совсем не похожи на других девушек. В вас есть, как бы правильно сказать, некий стальной стержень, который не позволит вам встать на колени. Сегодня у меня не было никаких сомнений, что именно вам я могу довериться... Вы меня слышите, Анна?
     Слава Богу, не пришлось стрелять...
     - Спокойной ночи, господин обер-лейтенант. Мне утром рано вставать.
     - Отто. Зовите меня просто Отто... пожалуйста.
     - Хорошо. Спокойной ночи, Отто.

3-16 августа 1944 года

     Последующие две недели я была предельно внимательна и осторожна на службе. Ни одного необдуманного слова, ни одного непродуманного шага, при этом  никакого отчуждения - всё так же вежлива и предупредительна, всё так же нетороплива и услужлива. Я чувствовала в себе дрессированного зверя, послушного плётке, но готового разорвать дрессировщика, если его плётка смертельно угрожает товарищу по клетке.
      Я спокойно шла домой после службы; я сдерживала себя, поднимаясь по лестнице на второй этаж; я влетала в квартиру, едва открыв дверь, ведь там ждал Отто, моя тайная и долгожданная любовь...
     Странно, но "Десяток" как-будто забыл обо мне. Может, не происходило ничего, что могло бы заинтересовать ставку советского государства?

17 августа 1944 года, 2 часа 00 минут

     - Родная моя, мне пора уходить. Сегодня для нас создан зелёный коридор. Всё оговорено заранее. Ты помни: ни одна женщина в моей жизни не займёт твоё место. Где бы я ни был, сколько бы времени ни прошло, ты и только ты будешь жить в сердце моём.   Войне скоро конец - по всему видать. Советы наступают, они уже у границ рейха. Береги себя, любовь моя, я обязательно тебя найду, а ты жди. Обещаешь?
     Как губка, впитывала я в себя каждое слово, каждую интонацию человека, за две недели ставшего для меня самым родным во всей Вселенной. Слёзы застилали глаза и, чтобы не разрыдаться, я только кивала головой в знак согласия. Мой любимый не догадывался, а я знала, что встреча наша никогда не состоится...никогда.

27 августа 1944 года 23 часа 43 минуты

     Сегодняшняя ночь была самой страшной, как мне казалось, в моей жизни: английские бомбардировщики сбросили бомбы на центральную часть Растенбурга. Старый город полностью уничтожен. Нам приказано перебраться в одно из помещений бункера. Поговаривают, что ставка Гитлера скоро поменяет своё местоположение. Но как же я ошибалась: самое страшное было ещё. впереди.

9 мая 1965 года, 3 часа 15 минут

     Лёжа в постели, я заново проживала последние десять месяцев своего пребывания на агонизирующей немецкой земле. За двадцать лет память превратилась в лохматые обрывки и почти не оставила подробностей - только отдельные даты и события.
     Во второй половине сентября 1944-го я поняла, что беременна. Нет, особой радости не было, а вот страх был, страх перед "чужими" и страх перед "своими". 18 октября войска Красной Армии вступили на территорию Восточной Пруссии. В это время фюрер был на длительном лечении, и начальник канцелярии приказал в срочном порядке готовить документы к переезду. С 20 ноября 1944 года мы уже находились в лесном массиве неподалёку от Цигенберга почти в сорока километрах от Франкфурта-на-Майне в ставке "Адлерхост", в котором пробыли до 15 января 1945 года.  Пятимесячную беременность скрыть уже не было никакой возможности. Начальник канцелярии попробовал было допросить меня на предмет выявления отцовства  ребёнка, но утром 3 февраля американские самолёты сбросили на Берлин огромное количество бомб, и начальнику пришлось срочно заняться вывозом архива, его уничтожением. На моё беременное положение он махнул рукой.
     Уже в марте 45-го всех служащих машбюро уволили, взяв письменное обещание хранить вечное молчание о штабных тайнах. Авиационные бомбёжки участились, и с начала апреля Берлин пребывал в ожидании скорого вступления советских войск в город. Было так страшно, что я до сих пор боюсь вспоминать о тех кровавых днях.
     С 20 апреля, дня рождения Гитлера,  американские и британские самолёты бомбили Берлин , и  по слухам, доходившим до меня, части Красной армии уже 24 числа  были в самом городе. Я   со всеми жителями пряталась в бомбоубежище, голодала, давно не мылась, но всё это было ничем по сравнению с желанием  выжить, и вот 9 мая 1945 года все громкоговорители на немецком и русском языках возвестили о полной капитуляции немецкого Главного командования, что означало: войне конец.  На радостях в ночь на 10 мая у меня начались родовые схватки. Рано утром увидела свет наша с Отто дочь.
     В двадцатых числах июля 1945 года я всеми правдами и неправдами добилась аудиенции у генерала Серова, представителя НКВД в Берлине. Какие унижения мне пришлось при этом пережить, я постаралась навсегда стереть из памяти. 30 июля поезд "Берлин-Москва" мчал нас с дочерью на родную землю, встречи с которой я ждала почти три года.

17 августа 1945 года, 21 час 00 минут

     Я сидела, ожидая вызова, в приёмной генерала Судоплатова и думала о том, какую правду буду говорить о дочери. Наконец, адъютант открыл передо мной дверь. Ну, бойся, не бойся, а отвечать надо.
     - Товарищ генерал, лейтенант Берёзкина по вашему приказанию прибыла.
     - Проходите, Анна, присаживайтесь. Как устроились?
     - Спасибо, товарищ генерал, комендант выделил мне однокомнатную квартиру в районе Арбата.
     - Хорошо. С кем оставили дочь?
     Мои опасения подтвердились: сегодня и сейчас я обязана доказать, что никоим образом Родину не предавала.
     - С нею осталась соседская девочка.
     Помолчав, Судоплатов строго глянул в мои глаза.
     - Аня, сейчас ты мне, как на исповеди, расскажешь всю правду о рождении девочки. Надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, какие последствия могут быть, если я тебе не поверю?
     - Я понимаю, я расскажу.
     Страх за судьбу и жизнь моей крошки заставил прямо смотреть в лицо того, кто поверил мне в 43-м, направив не куда-нибудь, а в саму ставку Гитлера.
      - 20 июля 1944 года в день покушения на Гитлера я совершила необычайную глупость - позволила начальнику канцелярии рассказать кое-какие подробности об участниках заговора. С того дня полковник Краузе "положил на меня глаз". Ему вдруг взбрело в голову, что он может осчастливить меня, если добьётся близости. Господин, простите, товарищ генерал, поверьте, я сопротивлялась, как могла. Мне ни в коем случае нельзя было допустить его до себя, и в то же время я не могла ответить резким отказом. Это стоило бы мне увольнения со службы, а то и отправкой в концлагерь. Флирт тоже долго длиться не мог. Всё случилось 2 августа, когда Краузе в приличной стадии опьянения ввалился ко мне домой поздним вечером... Простите, мне стыдно рассказывать, как он со мной поступил... На следующий день Краузе долго извинялся, но пригрозил лагерем, если я кому-нибудь пожалуюсь. Я не могла рисковать, так как могла провалить дело, ради которого находилась в ставке. Визиты полковника прекратились, когда я сообщила о своей беременности. Он обозвал меня "шлюхой" , сказал, чтобы я выкручивалась , как могла. Об аборте не могло быть и речи: каждая женщина рейха была потенциальной машиной по производству детей согласно призыву "Долг каждой здоровой женщины - подарить фюреру ребёнка", так что мне пришлось рожать. Больше добавить к своему рассказу мне нечего. Я готова понести любое наказание.
     - Какого числа родился ребёнок?
     - 10 мая, в половине седьмого утра.
     Закурив папиросу, Судоплатов долго молчал. А я думала о том, что уличить меня во лжи мог бы только полковник Краузе, но он был мёртв. Я видела его лежащим среди других мертвецов у входа в бомбоубежище  в конце апреля после бомбёжки города авиацией союзников. Краузе был в штатском, но я узнала бы его даже голым из тысячи. Я не лгала Судоплатову в одном - почти три года начальник канцелярии проходу мне не давал, но, будучи трусом, далее грязных намёков и угроз не заходил.
     - Хорошо, Анна, можете идти. Я вас вызову. В приёмной напишите подробно всё, о чём вы мне рассказали, с конкретными фамилиями, военными званиями и так далее. Подпишите пропуск в приёмной и оставьте точный адрес проживания.
     - Слушаюсь, товарищ генерал.
     Пять недель  ждала я вызова в Управление НКГБ. Дочурке исполнилось четыре месяца, она вовсю агукала и дарила очаровательные улыбки. Машина из разведуправления пришла за мной неожиданно в первой половине дня. К моему огорчению Лары, соседской девочки, дома не оказалось, так что дочь пришлось взять с собой. Я готова была ко всему. В приёмной нахально вручив дочь в руки опешившему адъютанту, я открыла дверь в неизвестность.
     - Товарищ генерал...
     - Не надо формальностей. Я сразу о деле. - Судоплатов встал из-за стола. - Анна, не скрою, ваши показания проверялись. Полковник Краузе в числе военнопленных ни в Восточной зоне, ни в Западной на территории Германии не числиться. Возможно, его нет в живых. Мы нашли одну из ваших сослуживиц, которая подтвердила, что любовные притязания Краузе к вам имели место.
     Услышав мой облегчённый вздох, который я не смогла погасить, он сделал вид, что не заметил его и продолжил.
     - Ни одна живая душа не должна знать тайну рождения вашего ребёнка. Пусть все думают, что это плод большой фронтовой любви. Вы согласны?
    - Так точно!
     - На том и порешим. Теперь о вас. Верховный Главнокомандующий товарищ Сталин подписал Указ о присвоении вам очередного воинского звания "капитан" и о награждении орденами Ленина и Красной Звезды. Поздравляю!
     Какие чувства испытала я за последние пять минут, я не смогу рассказать никогда и никому. Я смотрела на начальника, и слёзы градом катились из моих глаз.
     - Служу...Советскому...Союзу, - совсем не по-уставному всхлипнула я.
     - Ну-ну, успокойтесь, Анна. Все тяготы уже позади. Я помогу вам устроиться на работу в самое ближайшее время. Денег-то, наверное, совсем нет? - Я кивнула головой. - Поскольку у вас ребёнок, а родственники все погибли, думаю, что ваши услуги нам ещё долго не понадобятся. Обязательство о неразглашении вашей причастности к разведслужбе прошу подписать.
     Второй раз за год обещание молчать до конца жизни я подписала с самым лёгким чувством.
    - Всего вам доброго, капитан Берёзкина Анна. Вы из тех героев, которых не должны знать в лицо. Отдыхайте. Свой отдых вы заслужили, находясь в постоянном балансе между жизнью и смертью. Растите дочь в здравии, может быть, когда-нибудь и она понадобится Родине. Такая героическая мама сумеет достойно её воспитать.
     На этих словах генерала из приёмной донёсся отчаянный рёв. Выгнув брови дугой, изумлённый Судоплатов глянул на меня. Я кивнула, а генерал широко открыл дверь. Картина, представившаяся нашему взору, вызвала гомерический хохот у одного из самых грозных советских военначальников: растерянный адъютант бережно держал орущего младенца на вытянутых руках, а его китель и брюки носили следы мокрой деятельности моего ребёнка.
     - Ай, да Машка! Давно так не смеялся. Ну что, Анна, вот вам и крёстный отец! Согласны?
     - Конечно, согласна.
     - Вот и чудненько. Пётр, это приказ, который не обсуждается. До свидания, Анна. До свидания, Маруся.
     Вот так в один день я получила в награду звания и ордена, дочка - имя, а вместе мы обрели хорошего и верного друга Петра Скворцова.

9 мая 1965 года, 6 часов 05 минут

     Дальнейшие двадцать лет я растила дочь Марию одна, потому что ни одному послевоенному мужчине не нужна была жена "с хвостом" да ещё фронтовым. По большому счёту замуж я не стремилась, хотя Петр и Катюша, его жена, часто мне об этом намекали. Я не могла поставить на одну ступеньку с Отто ни одного из появляющихся претендентов. По долгу службы Пётр Скворцов однажды предложил мне руку без сердца, но облегчённо вздохнул, получив  твёрдый отказ. Вскорости он женился на Катеньке, прелестной девушке, но Господь не дал ей счастья материнства, и мы с Машкой были самыми желанными гостями в их доме.
     Я с грустью наблюдала, как наши доблестные воины, вернувшись на родину после жутко-кровавых пяти лет непрерывных боёв, пустились во все тяжкие: не работали, меняли жён, продолжали пить привычные фронтовые сто грамм, исчисляющиеся уже литрами, а разрушенное хозяйство поднимали всё те же бабы, рожавшие от "героев" детей, да ЗЭКи с военнопленными.
     Никто не имеет право судить наших победителей, потому что не каждой нации по плечу вынести то, что вынесли наши советские солдаты и солдатки в страшные годы второй мировой войны, но и смотреть на то, как бывшие бравые, подтянутые, сильные ребята и мужики превращаются под воздействием спиртного в безвольных, слюнявых, немощных пропойц, было больно. Какое уж тут замужество?
     Один раз в год в ночь на 9 мая я доставала из потайного места малахитовую шкатулку, в котором лежал военный билет, два ордена и пожелтевшая фотография мужчины в форме обер-лейтенанта военной Германии. Мария спала, а я рассказывала её отцу, чем она переболела за год, какие отметки получила в школе, кто из мальчиков нынче носит её портфель от школы до дома.
     Этой ночью я впервые говорила любимому о том, что уже двадцать лет живу в неизвестности, в тоске и надежде. О том, что годы верности и памяти наложили определённый отпечаток на образе моей жизни: вне работы я неприметная серая мышка, не пользующаяся косметикой, с неизменным узлом волос на голове, в которых уже пробиваются пряди серебряных нитей.
Я не хожу в общественные места типа клубных и спортивных, в рестораны, и лишь тихие музеи и картинные галереи привлекают меня своей безлюдностью. Один раз в месяц я слушаю концерты симфонического оркестра в консерватории, и на этом вся личная жизнь заканчивается. Лишь надежда в невозможное чудо, что когда-нибудь в дверь тихо постучится ожидание, откроется дверь, и высокий голубоглазый мужчина на пороге моей квартиры скажет:"Guten Tag, meine liebe Anna", заставляла меня жить полноценной жизнью.
     "Говорит Москва, столица Союза Советских Социалистических республик. Местное время шесть часов. Передаём сигналы точного времени...Доброе утро, дорогие товарищи! Начинаем утреннюю гимнастику"...
     Накинув на плечи халат, я босиком направилась на кухню, чтобы поставить турку на плиту. При скромном образе жизни я не могла отказать себе в хорошем крепком кофе, к которому пристрастилась в военном Берлине. Скоро проснётся Машка, такая же любительница этого бодрящего напитка.
     "... сегодняшний День Победы особенно знаменателен: двадцать лет братские народы стран Варшавского договора живут в мире и дружбе, навсегда скинув с плеч тяжёлое фашистское бремя..."
     - Доброе утро, мамочка! С праздником! - Уже умывшаяся дочь звонко чмокнула меня в щёку. - Ой, уже почти восемь! Я опоздаю!..
     - Не опоздаешь. Сядь и выпей кофе с бутербродами. Извини, сегодня сварить завтрак не успела.
     - Мамушенька, а жа тобой шегодня дядешка Петешка опять на крашивой машинке приедет? - с набитым едой ртом спросила дочь.
    - Машка, ну что за привычка говорить, когда у тебя полный рот еды!? - сердито ответила я, - прожуй, а потом спрашивай.
     - Я и спрашиваю: ты не забыла про мой завтрашний юбилей?
     - Так уж и юбилей...не забыла. И что ты хочешь?
     - Совсем немного - когда мне было пятнадцать, ты обещала через пять лет рассказать мне: первое - куда дядя Петя возит тебя каждый год 9 мая, а в твоём кармане позвякивают какие-то железки; второе - почему каждый год в ночь на 9 мая в твоём углу до утра горит настольная лампа; третье - почему ты не говоришь мне, кто мой отец. Я помню.
     - Машка!
     - Ничего не Машка, а просто - Мария. Я терпеливо ждала целых пять лет.
Сегодня вечером ты мне всё расскажешь, никаких возражений с твоей стороны я не принимаю! Посмотри на меня: перед тобой уже совершенно взрослая дочь. Я приму всё, о чём ты мне поведаешь.
     "Московское время девять часов. Передаём концерт Дважды Краснознамённого ордена Красной Звезды ансамбля песни и пляски имени Александрова "Песни фронтовых дорог".
     - Пока, мамулечка, передай вторым родителям мои поздравления, поцелуй в щёчку. Ой, опаздываю...
     Щёлкнул английский дверной замок. Машка-просто Мария умчалась в свой МГИМО, а я впервые серьёзно задумалась над тем, что я буду говорить ей об отце сегодня вечером.

9 мая 1965 года, 12 часов.

     "Московское время 12 часов. Передаём важное правительственное сообщение: Указ Президиума Верховного Совета СССР "Об объявлении 9 мая праздником Победы". В ознаменование победоносного завершения Великой Отечественной войны советского народа против немецко-фашистских захватчиков и одержанных исторических побед Красной Армии, увенчавшихся полным разгромом гитлеровской Германии, заявившей о безоговорочной капитуляции, установить, что 9 мая является днём всенародного торжества - ПРАЗДНИКОМ ПОБЕДЫ. 9 мая считать нерабочим днём. Председатель Президиума Верховного Совета СССР М.Калинин. Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А.Горшин. Москва, Кремль, 8 мая 1945 года".
     Ну, что ж, хороший Указ, правильный и своевременный. Я подошла к трюмо. Передо мной стояла стройная сорокатрёхлетняя женщина в белой блузке и строгом чёрном костюме. Оглядев себя, решила: хватить прятать награды в карман! Через минуту на груди красовались орден Ленина и орден Красной Звезды, что придало моему костюму особую торжественность.
     "...18 часов 50 минут. Впервые на всех радиоканалах Советского Союза пройдёт торжественно-траурная передача "Минута молчания" как дань уважения подвигу советского народа в Великой Отечественной войне, как дань памяти погибших на фронтах и тылу..."
     Немного подумав, я открыла косметичку дочери и достала губную помаду и карандаш для бровей. Когда ровно в час в дверь постучал своим особым стуком Пётр, на пороге его встретила совсем другая женщина.
     - Простите, а где Аня? - спросил крёстный отец Марии Берёзкиной.
     - Петька, где я могу быть? Тебя жду уже целый час, - улыбнулась я.
     - Ань, наверное, зря я тебе только руку предложил когда-то. Надо бы и сердце. Вот дурак, пожалел... - с лукавой улыбкой Пётр Скворцов, самый верный и надёжный друг, галантно открыл передо мной дверцу чёрной "Волги".
     - Где мне было соревноваться с твоей длиннокОсой Катюшей, - отшутилась я, - поехали уже, хочу пораньше домой вернуться: по радио "Минуту молчания" передавать будут, послушаю.

9 мая 1965 года, 19 часов 20 минут

     На радиопередачу я, конечно же, опоздала - немного затянулся доклад руководителя КГБ СССР. Сегодня впервые приоткрылась завеса деятельности внешней разведки Советского Союза на территории Германии до начала и во время войны. Говорилось об огромных заслугах разведчиков и их руководителей, и, наконец, я узнала, кто готовил для меня, радистки группы, шифрограммы для Москвы. Это был немец Герман Залингер, заброшенный в Германию  в январе 1944 года с помощью британской разведки. Его сведения содержали важные политические и военные сведения. Открыли имя... когда-нибудь откроют и моё...
     Вслушиваясь в монотонный голос докладчика, я всё задавала и задавала себе вопрос за вопросом: "А ты, кем был ты, Отто? Почему тебя разыскивало гестапо? Кого я спасла?" Ответа не было, а дочь ждала правду.
     Зайдя на кухню, я увидела, что Мария сидит за столом с книгой в руках.
     - Как прошёл концерт, Маша?
     - Как всегда, отлично, мам, только Ивашка споткнулся, когда... - и споткнулась сама, когда подняла на меня глаза и широко их открыла.
     - Анна Берёзкина, это твой пиджак? - обратилась она ко мне почему-то по имени и шёпотом.
    - Да, дочь, мой.
     - И... ордена твои?
     - Да, и ордена мои.
     - А я... твоя дочь? - неподдельный страх прозвучал в голосе моей Маруськи.
     - А вот ты, Машка, уж точно кровь от крови, плоть от плоти что ни на есть моя родная дочурка! - весело рассмеялась я и потащила её к трюмо. - Ты посмотри: нос мой, губы мои, цвет волос мой, рост и фигура - те же! Ну, и пол, конечно же!!!
     - Ну да, глаза у тебя рыжие, а у меня голубые.
     - Должно же быть у тебя что-то и от отца. Вот: глаза голубые.
     - Так у меня был отец?
     - Машка, ну что такое ты говоришь в свои двадцать лет? Не от святого же духа ты родилась!
     Дочь глядела на меня, замерев: вот она, та долгожданная минута, которая откроет ей все тайны, так долго лежавшие в маминой малахитовой шкатулке, обнаруженной ею совершенно нечаянно три года назад. Я об этом догадалась потому, что орден Красной Звезды лежал поверх ордена Ленина. Конечно же, она рассмотрела и фотографию Отто, но совершенно не соотнесла содержимое тайничка со своей собственной мамой. И слава Богу: подростковый максимализм - страшная вещь.
     - Маш, ты кофе сварила?
     - Да, мамочка, он ещё в меру горячий.
     - Налей, пожалуйста, а я пока переоденусь, уж очень устала за день.
     Сев на свою кровать, я только успела снять туфли, как в дверь позвонили. Наверное, Петька с Катенькой решили в честь праздника нас навестить. Хорошо бы Катя привезла свой фирменный  торт, как раз бы к кофе!
     Снова надев туфли, я направилась к двери встречать желанных гостей, как вдруг до меня из прихожей донёсся показавшийся мне знакомым мужской голос.
     - Hallo.  Вы есть Анна?
     - Hallo. Я есть Мария.
     Моё сердце охнуло и стало куда-то закатываться, в глазах потемнело, а ноги подкосились. Пришлось срочно прислониться к дверному косяку. Кажется, я выпила на банкете лишний бокал шампанского, если мне слышится голос того, кого уже отчаялась слышать когда-нибудь. Нежданные сюрпризы сыплются на мою несчастную голову второй день - не выдержу!
     - Машенька, к нам кто-то пришёл? - взяв себя в руки, я вышла в прихожу.
     Высокий светловолосый мужчина с ярко-голубыми глазами стоял в проёме входной двери. Моя память, как слайдоскоп, за секунду успела сравнить изображения одного и того же мужчины с разницей в двадцать один год. Мой Отто нисколько не изменился, только раздался в плечах да голос стал на полтона ниже.
     - Призраки и приведения не существуют, - успела сказать я и почувствовала, как пол проваливается под моими ногами.
     - Мама!
     - Mеine liebe Anna!
     Два встревоженных голоса слились в один, и темнота поглотила моё сознание. Через какое-то время до моих ушей стал доноситься спор отца с дочерью. Говорили на немецком языке.
     - Вот как вы смеете лупить мою маму по щекам?
     - Я сейчас вашу маму и водой оболью.
     - Её нельзя водой!
     - А вам известен какой-то другой способ привести её в чувство?
     - Нет, не известен. Но не таким же варварским способом.
     - Вообще-то я знаю ещё один способ, абсолютно не варварский, но действенный и даже сказочный. Я попробую, если вы мне разрешите.
     - А поможет?
     - Ещё как поможет!
     - Тогда разрешаю.
     Поцелуй, действительно, оказался сказочным настолько, что я тут же открыла глаза.
     - Ты...- мой голос был очень слаб.
     - Я, Анна! Я нашёл тебя, как обещал!
     - Значит, ты не призрак, и это уже радостно. Ты вовремя пришёл, Отто, завтра нашей дочери исполняется двадцать лет.
     В воздухе повисла тишина, как после разорвавшейся бомбы. Побледневший Отто сел прямо на пол у кровати.
     - Моя взрослая дочь, принеси папе Отто воды, пожалуйста...
     Машка, увидев резко побелевшее лицо мужчины, опрометью кинулась за водой.
     - O, meine Got! - донеслось из кухни, - Meine Vater Otto! Ни у кого такого оригинального подарка на совершеннолетие не было, только у меня! Ну и денёк!
     - Что говорит моя нечаянно обретённая дочь? Ругается? - шёпотом спросил Отто, глядя снизу мне в глаза.
     - Твоя дочь говорит, что ей очень понравился нечаянно обретённый папа Отто, - улыбнулась я.
     - Я очень счастлив, хоть ты и врёшь...
     - Вас облить или пить будете? - спросила Машка, влетая в комнату, но сразу смолкла, увидев, что родители слились в долгом поцелуе.
     - "Кричали женщины "ура" и в воздух чепчики бросали"! - дочь  села  на стул и стала жадно пить воду прямо из графина.

9 мая 1965 года, 21 час

     - Mutter Anna, Vater Otto, начинайте рассказывать. - Дочь требовательно глядела на нас. - Предупреждаю: всё, ничего не утаивая... Ты был фашистом?
     - Мария! Выбирай выражения! - я довольно-таки резко оборвала её.
     - Всё в порядке, Анна. Девочка должна знать о нас пусть не всё, но многое. Я попробую... Уже не секрет, что в январе 1944 года британская разведка внедрила своих людей во многие ведомства Германии. Мы с Германом Залингером работали бок о бок, правда, я не знал, что он служит ещё и Советам.  Когда заговор по покушению на Гитлера провалился, и мой непосредственный начальник Клаус фон Штауффенберг был срочно расстрелян, гестапо стало охотиться в первую очередь за близким к нему окружением. Я как его адъютант был первым в списке на арест, о чём меня предупредил Герман. А ведь я даже предположить не мог, что Клаус был одним из главарей заговорщиков. Кстати, Генрих фон Клейст тоже участвовал в заговоре. По первоначальному плану именно он должен был надеть жилет со взрывчаткой и взорвать себя рядом с "крысой" во время демонстрации нового образца формы.
     - "Крыса" - это кто? - прервала рассказ я.
     - "Крысой" заговорщики между собой звали фюрера. Показ почему-то отменили, и Генрих доставил бомбу в "Вольфшанце", передав ей Клаусу.
     - Так вот почему Генрих был не в себе...
     - Что?
     - Да так, продолжай.
     - Это он на первых порах прятал меня у себя, но за ним следили, а я сумел связаться с Залингером. Вот он-то и дал мне твой адрес, Анна, предупредив, чтобы моё появление у тебя не имело никаких последствий. Я нарушил его приказ: влюбился в тебя без памяти, а последствие вот оно, рядом сидит. Такого очаровательного последствия мне ещё  не встречалось нигде.
     - Так уж "нигде"?
     - Даю слово офицера - нигде! Ты, моя любовь, и дочь - единое для меня целое, вы - одно лицо, краше которого нет во всём мире!
     - Папа Отто, не отвлекайся, пожалуйста, на любовную романтику, это совсем не интересно. Я хочу услышать продолжение.
     - Когда-нибудь, дочь моя, любовная романтика покажется тебе слаще самых интересных историй. Но твоё желание для меня закон. 17 августа 1944 года Герман известил меня, что в половине четвёртого утра из Лондона прибудет спецсамолёт, на котором меня и ещё несколько товарищей тайно вывезут в Англию. С того самого дня я живу и работаю на родной земле.
     - Как же тебя зовут по-настоящему?
     - Так и зовут: Отто фон Браун. Моя мама - англичанка, а отец - немец. Я свободно владею двумя родными мне языками. Вот уже в течение пяти лет изучаю русский. Понимаю хорошо, а вот говорю плохо - нет практики.
     - А почему ты так долго нас искал? Жена не разрешала?
     - Мария!
     - Мама, папа мне разрешил спрашивать обо всём! Правда, папа Отто?
     - Да, конечно. Я не женат. Дело в том, что я искал Анну, только её одну. О тебе, моя несравненная, я даже не подозревал. Зимой 1945 года кто-то из моих коллег с трудом вспомнил, что слышал о какой-то Анне - радистке из группы Залингера, но она, кажется, была русской. Мне подсказали написать в Москву в Первое Управление КГБ. Я писал, но из года в год ответа так и не получил. Только в этом году мне позволили поехать в Россию для участия в Параде Победы на Красной Площади. Впервые за многолетнее отчуждение между нашими странами группу бывших военных, воевавших на стороне союзников, пригласили в Москву. Мне удалось правдами и неправдами попасть в эту группу. Перед отъездом я горячо молил  Деву Марию, чтобы она помогла в моих поисках.
     - Так тебе молитва помогла?
     - Конечно. Деве Марии было угодно свести меня на банкете с бывшим сотрудником КГБ. Он заинтересовался моим рассказом, долго и подробно расспрашивал, уточнял детали. Я ничего от него не скрыл: Питер мне  показался очень порядочным человеком. Выжав из меня все сведения до капли, он произнёс только одно слово "пойдём". На выходе Питер заказал машину, и уже через сорок минут мы стояли возле подъезда твоего дома. Назвав номер квартиры, он просил передать хозяйке, что традиционный торт на сегодня отменяется.
     - Мама, так это же папочка Петя был! - восторженно захлопала в ладоши Маруська, - и как только он догадался?
     - Как "папочка"?! Почему "папочка"?! - встревожился Отто.
     - Успокойся, пожалуйста. Петрушу быть крёстным отцом назначил генерал Судоплатов, когда та соизволила обмочить его в трёхмесячном возрасте. Вот с тех пор он её воспитывает, как отец, и, надо сказать, неплохо воспитывает.
      - А вот об этом, мамочка, можно было бы и не рассказывать, - надула губки почти взросла дочь.
     Мы весело рассмеялись, уж очень комично выглядела её обиженная рожица.
     - Ты ничего не сказал, дорогой, как долго пробудешь в Москве.
     - Визу нам подписали на трёхдневный срок. Послезавтра рано утром рейс на Лондон. Кстати, моя единственная дочь, у тебя ещё живы дедушка Элоиз и бабушка Мария.
     Как много совпадений преподносит нам жизнь. Мог ли предполагать генерал Судоплатов, что, назвав девчушку Машкой, он угадал имя её родной бабушки-англичанки?
     - Мне пора, - глянул на часы Отто, - я обязан вернуться в отель не позже полуночи. Завтра же я приглашаю вас и Питера с женой в ресторан "Москва" к двенадцати часам. Прошу не опаздывать!
     Переглянувшись с Машкой, мы шутливо щёлкнули пятками.
     - Яволь, герр обер-лейтенант!
     - О-о-о, Meine Got, сколько я потерял в жизни! - сгрёб нас в охапку Отто. Он улыбался, а глаза его, ярко-синие, предательски блестели. Как я его понимала!
     Проводив Отто до такси и вернувшись в квартиру, мы с дочерью долго  сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, пока она не произнесла тихо-тихо:
     - Такое, как у меня, случается только в кино или во сне... Мамуля, ты ведь мне не всё рассказала. Расскажешь?
     - Конечно, родная моя, то, что касается нас с твоим отцом, расскажу. Обо всём остальном ты узнаешь - и то только возможно - после моего ухода в  мир иной. Ты должна понимать, что я давала присягу о неразглашении своей деятельности в период войны. Даже то, что ты узнала сегодня, может навредить и мне, и Отто, и даже Петру, если ты вдруг решишь трещать об этом где попало. Тебе ясно?
     - Да мне ясно. А так хотелось бы рассказать...
     - Довольно, Мария! Не заставляй меня жалеть о том, что ты встретилась с отцом! Марш в постель! Умыться не забудь!
     - Спокойной ночи, мамочка! - привычно чмокнула меня в щёку дочь, подумала и послала воздушный поцелуй в темноту ночи. - Спокойной ночи, папочка.

10 мая 1965 года

     Разбудив Маруську в восемь часов своими поцелуями и поздравлениями, я усадила её завтракать, а сама в это время пересчитала свои капиталы. До нужной мне суммы не хватало семнадцать рублей. Нужно было срочно искать помощь, и я её нашла у Катюши, пообещав вернуть послезавтра. Оговорив с нею время встречи, я позвонила редактору и попросила день без сохранения содержания, объяснив причину. Через пять минут я мчалась в ювелирный, где меня должна была ждать подруга. Выбирая колечко, мы немного поспорили, но сошлись всё же на моём выборе. Предупредив её, что  будем праздновать день рождения в ресторане, я поехала домой переодеться и поторопить Марию.
     Открыв дверь своим ключом, я вытаращила глаза: в прихожей стоял высокий светловолосый юноша с букетом белых роз.
     - Guten Tag, Frau Anna! - в приветствии вежливо наклонил голову он.
     - Guten Tag... - растерянно ответила я, - то есть, здравствуйте, а-а-а...
     - Мамочка, познакомься, это Ванька, мой бывший односадник, одноклассник, а теперь настоящий одногруппник. Я хотела сказать тебе, что пригласила его на свой день рождения, но не успела, - прочирикала дочь, виновато заглядывая мне в глаза.
     - Вы, Иван, проходите на кухню, там на подоконнике стоит ваза, поставьте в неё цветы, пожалуйста, а мы с Машей скоро соберёмся...Машка, ты что, опупела? "Ванька" от трёх до четырнадцати лет, а далее - Ваня, Иван! Ты подумала о том, как ты представила мне будущего зятя?!
     - Ты чего, мам? Какой зять?..
     - Вижу я, какой! Ты решила познакомить его с отцом, так?
     - Да, но...
     - Уясни и запомни: в моей крови и в крови твоего отца заложен ген одной любви, то есть - однолюбы мы, и уж коли ты... ладно, надеюсь, ты зарубила себе на носу...
     -  Вот чего, мам, ты меня отчитываешь, - вдруг перебила  взрослая дочь, - я же понятно  сказала: с садика мы неразлучны. Я тебе с трёх лет о нём все уши прожужжала. Ты вообще меня слушала все эти семнадцать лет?
     - Ты мне про Ивашку рассказывала, а этот - Иван!
     Дочь обалдело на меня посмотрела и вдруг заорала во всю глотку:
     - Ивашка, мы готовы, можно такси заказывать!
     Иван вышел из кухни, улыбаясь во весь рот и, подавая мне лёгкий плащ, прошептал на ухо:
     - Простите, я всё слышал. Спасибо за поддержку. Я на Маньку не обижаюсь.
     Хи! "На Маньку"! Видать, нашего поля ягодка! Ну, что ж, добро пожаловать...Ванька!

10 мая 1965 года , 12 часов

     К ресторану "Москва" наше такси подошло одновременно с Петрушиным. Мужчины помогли дамам выйти из машин, и в количестве пяти человек нашу делегацию у входа встречал Отто. Он был настолько элегантен, что я с запоздалым чувством ревности подумала: а ведь не зря девушки из моей молодости по нему сохли, да и сейчас, наверное, сохнут... женщины.
     К заказанному столику подставили ещё один стул: именинница представила Ивана как своего любимого друга детства. Все понятливо заулыбались, и слово взял Отто.
     - Дорогие друзья, все ли поймут меня, если я буду говорить по-немецки? - Мы дружно закивали. - Спасибо. Тогда я начну. Питер, разрешите ли вы с сегодняшнего дня считать вас и вашу супругу Кэтрин членами моей семьи?
     Катюша заулыбалась и захлопала в ладоши, а Петя очень серьёзно принял предложение.
     - Почту за честь.
     - Анна, любовь моя единственная, - повернулся ко мне Отто, - прости меня за то, что все прошедшие годы я лишил тебя своей заботы, своего внимания, своей безграничной любви, семейного счастья. Сегодня в присутствии свидетелей я преклоняю пред тобой колени и спрашиваю: ты выйдешь за меня замуж?
     Отто опустился на колено и с надеждой заглянул мне в глаза. Я же настолько растерялась, совсем не ожидая такого поворота событий, что подумала только об одном: разрешат ли мне? А Отто продолжал стоять передо мной, и взглядом просил: "Да", скажи "да", любимая".  Не выдержав напряжения, я кивнула и услышала, как нам аплодируют Иван с Марией и Пётр с Катей. Все двадцать лет я готова была сказать "да", но теперь, когда предложение было сделано, и я ответила согласием, возникло сомнение: а выездная ли я? На душе стало тяжко и горько.
     Отто поцеловал мне руку и, поднявшись, обратился к дочери.
    - Моя дорогая Мэри, сегодня я счастлив вдвойне: судьба подарила мне самых красивых женщин, за которых я готов жизнь отдать. Это не высокопарные слова, я так чувствую. Дорогая моя, поздравляю тебя с прекрасным днём, днём рождения. Мне очень жаль, что в минуту твоего появления на свет, я не держал Анну за руку, не говорил, как сильно я её люблю, не довелось почувствовать тепло твоего крошечного тельца. Но, поверь, что теперь я смогу отдать тебе всю нерастраченную любовь счастливого отца. Иван, - обратился он к юноше, - вы обещаете беречь мою кровиночку всю жизнь?
     - Почту за честь, - словами Петра ответил смущённый почти что жених.
     - Вы меня так растрогали, так растрогали, что боюсь разрыдаться, - приложила платок к глазам Катюша, - а поэтому я лучше сразу скажу: с днём рождения, любимая крестница! Прими от нас с Петрушей подарочек. Давайте поднимем бокалы за нашу Машеньку и за дружбу во всём мире!
     Пётр торжественно протянул крёстной дочери коробочку, обтянутую бордовым бархатом, поцеловал в щёчку и пригубил вместе со всеми бокал шампанского. Я заметила, как Катерина удивлённо посмотрела на подарок и нахмурила брови. Чего это она? Недовольна что ли?
     Машка сидела порозовевшая от большого количества внимания к собственной персоне, от первого посещения ресторана, от сознания свалившейся на неё взрослости. Я смотрела, как она переговаривается с Ивашкой, с Петрушей, как звонко смеётся шуткам отца и радовалась её молодому счастью.
     Мы с Отто встали одновременно, не сговариваясь, держа в руках одинаковые... бархатные коробочки. Глянув на меня, он предположил:
     - Я правильно понял, что мы хотим поздравить нашу дочь?
     - Да. И подарить подарки. Но ты всё уже сказал, я лишь добавлю: мы едины с отцом в безграничной любви к тебе, Машка, но помни, что первичны всё-таки курочка с петушком, а яйцо - вторично. Я дважды тебе об этом повторять не буду.. не будем. Я верно сказала? - повернулась я к мужчине, который, возможно, возглавит нашу семью.
     - Конечно, дорогая. Мария, надеюсь, я не ошибся, выбрав размер твоего пальчика.
     Я смотрела, как Отто извлекает из футлярчика золотое колечко с тонким ободком и зелёным камушком, надевает его на безымянный пальчик дочки, затем поворачивается ко мне, приглашая к дарению. Я молча протягиваю ему свой подарочек-коробочку, которую он открывает, и на свет появляется кольцо - близнец первого. Не выдав своего удивления, Отто так же торжественно надевает его Маруське на безымянный пальчик другой руки и поочерёдно целует оба пальчика.
     Я гляжу на отца нашей общей дочери, вижу озорные искорки в его глазах, чувствую, как он сдерживает смех и, не удержавшись, начинаю потихоньку хихикать. Через секунду меня поддерживают сначала Петруша, потом Ванька, и вскоре вся наша честная компания заливается заразительным смехом. Не до смеха только имениннице. Протягивая к нам свои нежные ручки, она задаёт очень даже практичный вопрос.
     - И что мне прикажете с ними делать? Вы сговорились что ли?
     Четыре золотых кольца с тоненьким ободком, с одинаково-изумрудными камушками украшали пальчики Маруськи. И когда она успела одеть остальные два? Теперь стало понятно недовольство Кати. Когда мы вместе выбирали колечко, она не знала, какой подарок купил Петя. По устоявшейся привычке она во всём полагалась на вкус мужа. А Ванька, видимо, вручил своё  ещё дома, до моего приезда. А я-то так радовалась, что преподнесу дочке сюрприз!
     - Ну что за семейка! Вот скажите, как вам в голову пришла идея подарить абсолютно одинаковые подарки? Иван!
     - Понимаешь, Маня, когда мы учились в десятом классе, ты говорила, что мечтаешь о колечке с изумрудом. Я два года работал в стройотряде, чтобы к двадцатилетию твоя мечта сбылась.
     - Понятно. Дядя Петя?
     - Доча, твоя мама как-то в разговоре обмолвилась, что её зарплата не позволяет купить тебе колечко с изумрудом. Ну, я решил, что твои двадцать лет вполне подходят к исполнению её мечты.
     - Спасибо. Папа Отто?
     - Двадцать лет назад я обещал любимой Анне подарить  золотое кольцо с изумрудом. Я куплю ей обручальное. Свою же мечту я воплотил в подарок тебе.
    - Очень приятно. Мама?
     - Всё просто: мечта Отто стала и моей давнишней мечтой. Теперь она на твоём пальчике.
     - Я уже и не знала, огорчаться или радоваться, - прозвучал в наступившей тишине голос Катюши. - Машенька, придётся тебе подарить всем нам трёх дочек-внучек. Желательно одновременно... когда-нибудь. Кто-то против?
     Машка замахала руками, сидевший рядом Иван залился ярким румянцем, но не протестовал. Мы с Отто улыбались, а вот Пётр, пригладив несуществующие усы, довольно пробасил:
     - Я совсем не против! Давно мечтаю стать дедом!
     Мои дорогие друзья! Сколько буду жить, столько буду просить у Бога здоровья и долгой жизни вам, ставшим мне и Маруське опорой, палочкой-выручалочкой, пристанищем в самые тяжёлые времена, когда за спиной шушукались соседки, долго вынюхивавшие, "чьих это кровей ребёнок у Аньки-фронтовички". У Петра желваки ходили ходуном, а Катя сушила мои слёзы полотенцем, когда в отчаянии я прибегала к ним и оставалась спать в гостиной на диване. Машка же устраивалась на широкой семейной кровати между крёстными родителями, счастливая тем, что всё внимание дарилось ей одной. Я никогда не забывала, что мой долг Кате и Петру огромен и неоплатен.
 
10 мая 1965 года, 19 часов 35 минут

     Мы с Отто гуляли по набережной Москва-реки. Мария с Иваном отправились домой, чтобы засесть за учебники - через месяц годовая сдача экзаменов за второй курс факультета международных отношений. Петя с Катюшей тепло распрощались с Отто, честно пообещав "когда-нибудь" наведаться в родовое поместье, оставленное фон Браунам в наследство от предков. Они почему-то искренне верили, что свободный выезд за пределы границ будет возможным, а я глубоко сомневалась. Страх, заложенный Вождём в кровь людей моего поколения, побывавших за границей даже с такой миссией, как моя, невозможно было вытравить никакими надеждами - этим страхом я была хронически больна.
     - Моя Анна, ты задумалась... о чём?
     - Я не могу думать ни о чём, кроме твоего скорого отъезда. Было бы очень справедливо, если бы ты меня никогда не нашёл.
     - Ты серьёзно так думаешь? - Отто  развернул меня к себе. - Или ты пошутила?
     Какие уж тут шутки?! Он не знал, а я догадывалась, что ещё очень долго, а возможно никогда, не откроются дружественные двери из капитализма в социализм. И как же мне было не грустить?
     - Анна, а ты могла бы бросить всё, совершенно всё, и переехать ко мне в Англию?
     - Молчи! Не задавай провокационных вопросов, Отто! Я тоже могу спросить тебя: а ты бы мог?
     Любимый молчал, сознавая правоту моих слов, а я продолжала.
     - Если бы у нас с тобой были иные взгляды на жизнь, разве ж мы рисковали бы своей собственной жизнью тогда, когда она висела на волоске, и могла оборваться при самом неосторожном движении? Я не смогу предать свою страну. И ты не сможешь. Слишком всё сложно.
     - Анна, я никогда не терял надежду найти тебя! Я нашёл! Теперь я буду жить надеждой, что когда-нибудь государственная политика изменится, и мы будем счастливой семьёй: мы состаримся, а вокруг нас будут звучать голоса и смех детей, внуков и правнуков... Не плачь, родная моя! - Отто целовал мои, ставшие мокрыми от долго сдерживаемых слёз, щёки, губы и всё что-то еле слышно шептал по-английски, по-немецки и даже по-русски, заставляя меня улыбаться сквозь слёзы над забавным произношением. Я боялась, что поток слов иссякнет, и душе не останется ничего, кроме пустоты рядом. Опять одна со своей малахитовой шкатулкой, в которой добавится лишь несколько свежих фотографий нашей семьи...

11 мая 1965 года, 5 часов 00 минут

     Голос диспетчера аэропорта "Внуково" объявил о начале регистрации на рейс "Москва-Лондон". Отто достал из внутреннего кармана пиджака паспорт с билетом и бессмысленно стал перекладывать его из руки в руку, пока не догадался отдать его на регистрацию. Все слова были сказаны, и только чувства отражались в его небесно-голубых глазах. Мы уже направились к стойке регистратора, когда звонкий голос Машки завопил так громко, что пассажиры разом повернули головы на его звук.
     - Папа!
     Дочь мчалась к нам, за ней бежал Иван, а следом, еле успевая, торопились Пётр и Катя.
     - Я думала, мы опоздаем, ты улетишь, а я не успею сказать, что всегда знала, что ты есть. Я не знала, кто ты, какой ты, но что есть - знала. Мы не успели познакомиться поближе, но мама не полюбила бы плохого, а значит, и я люблю тебя...
     Машка говорила по-русски, захлёбываясь словами, а её отец, похоже, всё понимал, согласно кивая головой, счастливо улыбаясь, и всё гладил и гладил дочь по светлым локонам. Как был несправедлив мир...
     Отто, наклонившись, что-то прошептал дочери на ухо. Та согласно кивнула. Шагнув к Ивану и положив руки ему на плечи, спросил:
     - Ты не забыл о моей просьбе? - Иван мотнул чубом. - Хорошо. Значит, я спокоен. Друзья мои, Питер и Кэт, я счастлив, что снова вижу вас. Питер, дай слово, что моя семья всё так же будет находиться под твоим строгим покровительством.
     - Не сомневайся, Отто, наша дружба закалена огнём и водой.
     - И сделаем так, как договорились?
     - Да, конечно.
     Фон Браун крепко пожал Петру руку и, подойдя к Катерине, заулыбался во весь рот.
     - Дорогая Кэтрин, я никогда не ел таких вкусных пирожных, как у вас, поверьте. Теперь они мне будут сниться по ночам.
     Довольная похвалой Катя, зарумянившись, в ответ протянула ему коробку с тортом собственного приготовления.
     - А я никогда не встречала такого галантного кавалера, как вы, Отто. Ваши комплименты тоже долго мне будут сниться.
     Все дружно рассмеялись, а Отто, посмотрев на часы, с грустью в голосе обратился уже ко всем.
     - Простите, друзья, как бы я не растягивал минуту расставания, бесконечно она длиться не может. Я не прощаюсь с вами, я очень надеюсь на скорую встречу. Анна, береги дочь, дороже вас у меня теперь только мои старики.
     Поцеловав нас с Машкой, Отто фон Браун повернулся, забрал у регистратора билет и, не оглядываясь, быстрым шагом пошёл на посадку. Я смотрела ему вслед без всякой надежды не то, что на скорую, а вообще на встречу. Поняв моё состояние, Машка со взрослой твёрдостью в голосе сказала:
     - А я верю! И ты верь, мама!
     - Аня, а дочь-то совсем взрослая стала, - услышала я позади удивлённый голос Петра.
     И правда, как быстро летит время...