коту под хвост

ПРОЛОГ

     27 марта, четверг. На душе с утра как-то неспокойно и тревожно. Точно так же было ровно год назад, когда внезапно умерла мама - заснув с вечера, она просто не проснулась утром...

Глава 1

     Я ехал домой с работы и представлял, как поставлю перед собой её портрет, налью в бокалы заранее купленное в фирменном магазине наше любимое вино и буду пить, просто так, смакуя его терпкий вкус. Пить за упокой совсем не хотелось: мама всегда была рядом, будто и не уходила навсегда. Я чувствовал её постоянную заботу: вовремя просыпался, вовремя обедал, вовремя уезжал на работу, вовремя выключал ночник и, засыпая, слышал ласковый её голос: "Спокойной ночи, сынок. Я люблю тебя, моя единственная кровиночка..."
     Моя мама, Елена Петровна Калюжная, была ведущей актрисой местного провинциального театра "Орфей". Все роли, которые она проживала на сцене, собирали шквал аплодисментов и несметное количество цветов, которыми постоянно была уставлена наша квартира. Многие прочили ей долгую сценическую жизнь, но, достигнув пенсионного возраста, неожиданно для всех мама сцену оставила. На долгие и упорные убеждения директора театра пощадить их сборы и репертуар, мама неизменно отвечала отказом.
     - Вы,  Константин Семёныч, повесьте мой портрет в своём кабинете, я буду рядом, и  вам скучно не будет! - смеялась она, а я видел в её прекрасных зелёных глазах замороженную грусть, которая с годами так и не растаяла.
     Надо сказать, что для меня самого её решение расстаться с главной любовью всей жизни так и осталось уравнением с двумя неизвестными. В конце концов неизвестные я нашёл двумя способами: Елена Петровна Калюжная хотела запомниться зрителю не дряхлой старушенцией, судорожно цепляющейся за былую народную любовь, а той статной и гордой актрисой, которая достойно вовремя простилась со зрителем. Мама постоянно любила повторять: "Каждому овощу свой срок". Второе добавочное решение, очень хлипкое, но тешащее моё юношеское самолюбие: это я, созревающий овощ, - причина ухода мамы из профессии.
    Ну, решай не решай, а в театр мама не вернулась и вообще ни разу больше не переступила его порога. Мало того, она строго настрого запретила мне сообщать в дирекцию театра, если с нею что-либо случится.
     Надо отдать должное Константину Семёновичу: каждый год 27 марта в нашу квартиру доставлялась огромная корзина чайных роз, так любимых мамой (за кулисами поговаривали, что Костик был тайно влюблён в Леночку). Когда однажды  привычно-ожидаемая корзина не появилась, мама с грустью произнесла:
     - Максимушка, пожалуйста, сходи в магазин за вином, помянем Константина Семёныча...
     Я ехал с работы домой и думал о том, как, поставив  перед собой портрет Елены Калюжной, буду аплодировать ей в честь Международного дня театра. По странному стечению обстоятельств актриса умерла в день своего профессионального праздника. Смех и слёзы в одной театральной маске.
     Поднявшись на третий этаж, я с удивлением обнаружил у дверей нашей квартиры небольшую корзинку с крупными розами. Первая мысль "неужели мы зря поминали Константина Семёныча?" отпала через мгновение: розы были ярко красного цвета. От кого же?
     Войдя в прихожую, я поставил цветы на трюмо. Не раздеваясь - любопытство оказалось сильнее привычки - я разыскал среди бутонов карточку. "Уважаемая Елена Петровна, - говорилось в ней, - дирекция театра "Орфей" сердечно поздравляет Вас  с Международным днём театра и желает здоровья на долгие годы". Шрифт был ярко-красного цвета.
     Карточка выпала из рук. Горечь утраты не стукнула бы так больно, если бы розы были присланы в качестве соболезнования на скорбную годовщину. В голове зазвенело, как при контузии, и некоторое время я ничего не видел и не слышал. Очнулся от заботливого голоса мамы: "Не переживай сынок. Ты верни завтра корзину в театр и никого не вини".
     Поднявшись, ватными руками зажёг я свечу, поставил её рядом с портретом и своими словами прочёл молитву.
     Есть не хотелось. Впервые за много лет пища не полезла бы мне в горло. Лёжа на диване и уставившись в потолок, я вспоминал закулисное детство. Сразу же в память вернулись издавна мучавшие меня вопросы: почему я один? почему мама была одна? где папа и кто он такой? почему не женился я на однокласснице Вальке? Почему, почему, почему... За всеми без ответа "почему?" я долго не мог уснуть, и только под утро бдительный Морфей заключил мой сон в такие крепкие объятия, что я...проспал. Впервые.

Глава 2

     Проснулся внезапно, глянул на часы - мама родная! - до начала работы оставалось ровно шестьдесят минут. Сон улетучился со скоростью света. Моя размеренная, выработанная до автоматизма, утренняя жизнь полетела коту под хвост. За десять минут я умудрился побриться, почистить зубы, одеться, сварить и хлебнуть пару глотков несладкого кофе. Выскочив за дверь подъезда, я увидел сияющее солнце и небо без единого облачка, наверное, поэтому старенькая Тойота завелась с полуоборота, чего давненько с нею не бывало. "Ну что, старушка, тронемся? - обратился я к ней, как голос мамочки спросил: "Ты ничего не забыл, сын?" Ах, ты ж! Злополучные розы остались в прихожей!... Через три минуты моя машинка уже мчалась на предельно допустимой скорости к месту службы. Осталось каких-то пятьсот метров на пятнадцать минут личного времени, как опытная правая нога инстинктивно вдавила педаль тормоза до упора. Я сразу даже не сообразил, в чем причина такого резкого торможения, как через мгновение увидел в метре от колёс Тойоты торчащий зад какой-то мадам. Зачем она сложилась пополам посередине дороги, можно было только догадываться. Честно признаюсь: нижняя задняя часть моего тела заледенела так, что я не мог даже подняться с места. Только подумать: ведь я мог запросто покалечить, измельчить в мясной фарш эту...дуру весёлую и...да что угодно могло быть! Всего на несколько секунд язык прилип к нёбу, но потом, высунувшись из окна, я заорал благим матом:
     - Ну, ты, лохудра!.. Тебе жить надоело?! Выставила тут...
     Мадам от страха села прямо на асфальт и застыла! Паралич разбил, что ли? Этого  ещё не хватало! С трудом оторвав зад от сиденья, выскочил я из машины и, подбежав к ней, спросил:
     - Ходить можешь?
     Совсем ещё не старая, а очень даже молодая, женщина подняла голову и, глянув на моё страшно испуганно-побелевшее лицо, вдруг захохотала. "Однако, истерика", - подумал я, не зная, что предпринять. Как осёл, таращился я на заходившуюся смехом женщину и через мгновение только и смог, что выдавить из себя:
     - Ну, ты...мелочь пузатая...
     Женщина сразу перестала смеяться.
     - А ты, Максик, как был олухом, так  и остался им. Руку подай, помоги встать. Тоже мне, красавчик в полном расцвете...
     Ухватившись за руку, она рывком поднялась. Я же не нашёл ничего другого, как отряхнуть пыль с её джинсовых штанов. Мне даже мысль в голову не пришла о приличии, когда руки заскользили по неровностям её круглого зада, и только в висках стучало: "Мак-сик. Мак-сик. Мак-сик".
     Виновница происшествия стояла спокойно, никак не реагируя на манипуляции моих ладоней и терпеливо ожидая, когда же я закончу приводить её одежду в порядок.
     - Скажите, а у вас с головой всё в порядке? - осмелился спросить я.
     - А что такого с моей головой? - удивилась та.
     - Ну, не ушиблись ли вы? - уточнил я свой нелепый вопрос.
     - А-а-а... да нет, ушиблась я как раз совсем другим местом... Ну что, Максик, поехали что ли? Ты теперь меня как пострадавшую обязан доставить до самого дома, где я живу.
     Женщина, не дожидаясь согласия, живо забралась на заднее сиденье и скомандовала:
     - Поехали!
     Признаки ушиба  головы, и того "самого места" явно отсутствовали, из чего я сделал вывод: здоровью этой странной попутчицы ничего не угрожает, чему все мои фибры несказанно радовались. Но вот это: "Максик" - это почему? Откуда ей известно моё детское имя? Спросить, что ли? Глянув в салонное зеркало заднего обзора, я обомлел: копна ярко-рыжих волос красовалась на голове  пассажирки, а конкретно на меня смотрели пуговки почти чёрных глаз, и искорки веселья из них так и сыпались фейерверком. Мама родная! Только у одной девочки из далёкого прошлого было такое несоответствие - рыжие волосы и чёрные глазки.
     Я так резко затормозил, что женщина, по инерции двигавшаяся ещё вперёд, пребольно стукнулась лбом о спинку переднего сиденья.
     - Холера рыбья!.. - выругалась Валька и потёрла рукой лоб, на котором в мгновение ока выскочила огромная шишка.
    Сомнений не осталось никаких, судя по словесному выражению, это действительно была Валька,  одноклассница, моя самая большая любовь, на которой я почему-то не женился.
     Молча вылез я из машины, открыл заднюю дверцу и, плюхнувшись рядом с любимой, сгрёб её в охапку,  крепко прижав к себе, как будто боясь, что она опять исчезнет надолго. Уже через секунду я осторожно целовал фиолетовую шишку и дул на неё, наивно полагая, что запоздалые нежности погасят не только физическую, но и сердечную Валькину боль. А она вдруг перестала ворчать, замерла и сидела, крепко зажмурив глаза.
     Господи! Более странной встречи двух, давно потерявших друг друга людей, я никогда раньше не наблюдал. Достав из кармана мобильник,  позвонил начальнику и, ничего не объясняя, сообщил, что на работе не появлюсь, потому что нахожусь в отгуле.
     Моя дневная размеренная жизнь летела коту под хвост.

Глава 3

     Заговорили одновременно, взахлёб.
     - Валька, рыжая бестия, неужели это ты? Это ты, да? Скажи, быстрее...
     Рыжие кудри закивали вместе с головой, подтверждая причастность к имени "Валька".
     - Максик, когда ты меня сбил...или хотел сбить...
     - Разве я могу кого-то сбить, что ты...
     - Я увидела твои выпученные синючие глаза - я их сразу узнала...ты, Максик, совсем не изменился...
     - А я тебя совсем не признал...
     - Мне стало так смешно...а ещё я сразу поняла, что я...
     - Я тебя не узнал, да?
     Словесная эйфория чего-то вдруг улеглась, наступила тишайшая пауза, а затем градом посыпались вопросы.
     - Ты один?
     - Да. А ты?..
     - Нет...Как Елена Петровна? Что-то давно...
     - Вчера была первая годовщина - её больше нет со мной.
     - Понятно теперь...извини...
     - За что? Это я по уши виноват перед тобой, но...
     - Не надо, Максик, ворошить прошлое. Я очень рада тебя видеть.
     - А я-то как рад! Я безумно рад, дорогая моя!... Валь, а помнишь, как мы подружились?
     Я поймал себя на том, что лишь детство и юность были самым ярким пятном в моей почти сорокалетней жизни.
      Валька (моя ли?) звонко расхохоталась, да так, что слёзы посыпались из глаз. Имела она такую особенность плакать, когда слёзы не текли, а именно сыпались очень крупными алмазными горошинами. Когда-то я любил слизывать эти солёные капельки с её щёк. Мне и сейчас нестерпимо захотелось поймать кончиком языка переливающиеся всеми цветами радуги слезинки-бусинки, но я вовремя сдержал свой неуместный порыв.
     - Ещё бы не помнить! Навалился  всей своей тушей сверху, что не только вздохнуть, а и...заорать не было никакой возможности.
     - Так ведь Петька мчался на своём велосипеде с реактивной скоростью, а ты его не видела. Он бы "восьмёрку" на переднем колесе сделал, если бы наткнулся на тебя. И велосипед - коту под хвост!
     - Та-а-ак...- отстранилась от меня Валька, и глаза её гневно засверкали. - Это что же получается, ты Петькино колесо пожалел?!
     - Ну да. То есть... Ой, Господи! Да нет же, нет! Я тебя пожалел, а колесо...тоже...Валь...Валя, тебя-то я больше пожалел, иначе бы я на Петькином колесе уехал домой. А так мы с тобой вместе пошли, и ты меня за руку держала. Помнишь? Ладошка твоя тёплая такая была...Помнишь?
     - Я, Максик, всё помню!
     Её твёрдое и серьёзное "всё" на некоторое время запечатало наши рты. Я понял, что "всё" уже двадцать лет стояло между нами нерушимой стеной, как в Китае. Вот только, кто являлся зодчим, хотелось бы узнать! В памяти до сих пор слышались слова, чётко и зло сказанные Валентиной: "Ко мне больше не подходи ни на шаг, иначе я прыгну из окна пятого этажа. Ты меня знаешь! Понял!?" Я, конечно, понял, что не смогу рисковать жизнью самого дорогого, после мамы, мне человека, но так за двадцать лет не мог понять причины. А спросить было не у кого - Валюшка сменила адрес, а мама сказала: "Не ищи, не найдёшь."
     Тогда я понял ещё одно: моя будущая семейно-личная жизнь не пошла, а стремительно полетела коту под хвост...
     Чтобы как-то сгладить возникшую неловкость, я решил задать Валентине вопрос.
     - Валь, а ты чего стояла посреди дороги в таком...э-э-э...необычном ракурсе? Опасно же.
     - А ты догадайся с трёх раз! - лукаво улыбнулась она.
     - Уронила что-нибудь?
     - Да нет. Шнурок на кроссовке развязался. - И снова расхохоталась, да так заразительно, что, не удержавшись, засмеялся и я. Мы оба вспомнили комичность нашей встречи.
     - Вот теперь и я тебя спрошу, можно?
     - Конечно! Да, спрашивай!
     - Если ты кругом один, то кому цветы?
     А ведь я напрочь забыл про розовую корзину! Абсолютно спокойно  поведал я подруге вчерашнюю историю и просьбу мамы вернуть корзину в театр.
     - Так что же мы сидим? Поехали! - во второй раз скомандовала Валентина.

Глава 4

     Открыв дверь служебного входа и пропустив вперёд Валентину и корзину с цветами, я протиснулся в крохотную, как показалось, вахтёрскую комнатушку, почему-то называемую актёрами "предбанником". Неяркая лампочка освещала стол, за которым сидела очень пожилая  грузная женщина с непомерно ярким макияжем. Густые синие тени на веках, малиновый румянец на пухлых щеках и карминовые губы сразу бросались в глаза. Ничего не изменилось с того дня, как я вместе с мамой последний раз вышел из театра на улицу, и нас с полными слёз очами провожала именно эта вахтёрша, правда, гораздо моложе. Мама любила после затяжных репетиций пить чай с Люськой, как она её называла, а я уплетал за обе щёки огромные
Люськины пирожки с капустой, вкуснее которых никогда больше не ел. Иногда, когда маме приходилось задерживаться до утра, меня брала к себе на ночёвку тётя Люся. Я её обожал.
     Женщина приподнялась со стула и грозно отчеканила, как прочитала давно заученный текст.
     - Граждане, посторонним вход строго воспрещён! Эта дверь открыта только для служителей Мельпомены!
     Во, сказанула! Валентина прыснула - смех так и рвался наружу из её смешливого горла.
     - Граждане, я ещё раз повторяю...
     - Да ладно тебе, тёть Люсенька. Сердитость тебе вовсе не к лицу, - улыбнулся и я.
     Изумление от нахальства незнакомого ей мужчины отразилось на добрейшем лице тётушки Люси, самой старейшей, пожалуй, работницы театра. По крайней мере я помню её столько лет, сколько помню себя.
     - Да как вы смеете?.. - задохнулась о возмущения вахтёрша. - Я при исполнении...
     - Смею, смею - на правах старинного дружка. Скажи, а пирожки с капустой ты до сих пор печёшь? А кошка Мурка всё ещё приносит потомство? А попугай Кеша не попался ей в когти?
     Тётя Люся неожиданно проворно вылезла из-за стола и, переваливаясь, как уточка, с одной ноги на другую, подбежала ко мне и, ухватив за рукав куртки, потащился к самому освещенному месту.
     - Боже мой! Нет, не может быть. Ужели это ты, мальчик мой дорогой?!
     Тётя Люся подслеповато вглядывалась в моё лицо, стараясь не ошибиться - она в молодости была близорука и, как я понял, возраст не поменял "минус" на "плюс".
     - Да наклонись же ты, верзила стоеросовая, - перефразировала она известное выражение, - дай хорошо разгляжу-то тебя... Точно, это ты, Максик, это ты, маленький мой шалунишка! Да как же это... и не узнать - помужал как! Ну-ка, наклонись к старушке ещё разок - расцелую тебя в три щёчки! - И, ухватив мою голову обеими руками, трижды звучно поцеловала. Потом вдруг всхлипнула и спросила, указав пухлой ручкой на Валентину.
     - Это кто ж с тобой? Супружница?
     - Да, жена моя, Валентина, - неожиданно для себя не стал огорчать тётечку Люсю я. А может, потому, что сам вопрос уж очень пришёлся к сердцу.
     - И детки есть?   
     - Есть. Дочь Елена, - раздался голос "супружницы" за моей спиной.
     "Молодчина Валька, - подумалось, - врать так врать!"
     - Леночка, значит, как бабушка. Как она, кстати, красавица наша незабвенная?
     - Не знаю, тёть Люсь. Если в раю, то, наверное, хорошо, - постарался я как можно попроще донести до старушки неприятное известие.
     - Вон оно как. Нет, значит, больше на грешной земле нашей Елены Прекрасной, - печально произнесла тётя Люся и надолго замолчала.
     Мы с Валентиной терпеливо ждали. Было жаль эту больную женщину, через стол которой прошло не одно поколение режиссёров, актёров, статистов и другого служивого театрального люда и неизвестно, сколько ещё пройдёт. Наверняка в каждом театре живут вот такие же тёти Люси, с загруженной доверху кладовой памяти, что впору мемуары писать.
     - Ну, идите уже, - после затянувшегося молчания махнула рукой преданная "служительница Мельпомене" в сторону служебного коридора с гримёрками, - кабинет директора всё там же. Николай Константинычем его зовут.
     Вот как она догадалась, к кому мы пришли?
     Бывшая гримёрка Елены Калюжной находилась рядом с кабинетом директора, поэтому я уверенно шёл по коридору, который по известным причинам последнего десятилетия не сменил своего косметического облика. Мы были уже почти у цели, когда перед самым носом открылась дверь из кабинета заведующей постановочной частью и по совместительству помощника режиссёра, о чём гласила вычурно оформленная табличка над дверью. Благо реакция у меня быстрая, иначе бы на высоком лбу красовалась точно такая же шишка, как у Валентины. Из кабинета выплыла фигура, схожая с обликом гусыни, один в один. Мама моя! Да это же Глория по подпольному прозвищу  "грымза", только в три раза объёмнее той, которую я видел десять лет назад. "Глория Жемчужная" - значилось на табличке. Из глубины памяти всплыл звонкий смех мамы и ехидный голос тёти Люсечки: "Куда там - Жемчужина! Самозванка! Ты, Ленка, даже не догадываешься, какое у неё всамделишнее фамилие... Нетудыхата - фамилие у неё! Да и не Глория она никакая, а Глафира". Сложившись пополам от смеха, мама отвечала: "Гоголь отдыхает! И откуда ты всё знаешь, Люська?"
     Глория глянула на корзину, на меня, и в глазах её отразилась вся смена чувств, хотя на лице не дрогнул ни один мускул. "Узнала!" - понял я.
     - Вы, молодые люди, к кому?
     - К директору.
     - Николай Константинович сейчас занят.
     - А вот это мы сейчас узнаем, - вежливый голос Вальки заставил  насторожиться: такая её вежливость всегда была предвестником агрессии.
     - Все вопросы, адресованные дирекции, проходят через меня, - упёрто выговорила Глория.
     - Как-то незаметно! - съехидничала подруга, окинув Глорию насмешливым взглядом.
     Какое-то шестое чувство указало ей на причастность помощника режиссёра (по совместительству) к адресной корзине.
     - Вы пропустите нас, пожалуйста, к Николаю Константиновичу, - попробовал сдвинуть я Жемчужину-Нетудыхату в сторонку, но та, раздвинув ноги на ширину своих могучих плеч, каменной глыбой стояла на нашем пути.. Чего она боялась? Гласности? Но доказательств того, что она приложила ручки к хорошо пахнувшей пакости, не было никаких, хотя она-то об этом не знала и вела себя, как кошка, которая съела чужое и вкусное сало.
     - Ну, ты, грымза, - дала ей вполне заслуженное определение Валентина, совершенно не подозревавшая о давнишнем прозвище Глории, - или ты сейчас же прижмёшь свой зад к стене и дашь нам пройти, или я напишу на имя заместителя прокурора города Максима Петровича Калюжного заявление о том, что Глория Жемчужная, заведующая постановочной частью театра "Орфей", имеет тесную преступную связь со спекулянтами, торгующими билетами, в три раза по  стоимости выше кассовых. Ну!
     Злоба, ненависть, а главное - испуг отразились на всегда невозмутимом лице этой несчастной женщины. Чёрная зависть когда-нибудь да толкает человека на самые низкие поступки. Вот и эта несостоявшаяся актриса, как оказалось, всегда завидовавшая творческому успеху Елены Калюжной и неизвестно, из каких источников прознавшая о годовщине со дня смерти бывшей удачливой соперницы, решилась на столь неблаговидный поступок.
"А ведь завтра Глория со страху подаст в отставку, - подумалось мне. - Зло всегда бумерангом возвращается к хозяину, выпустившему его на волю. Эх, Глория, если бы ты могла предвидеть, что авантюра твоя попадёт прямиком коту под хвост!".

Глава 5

     - Войдите, не заперто, - ответил приятный баритон, когда Валентина постучала в дверь
     На этот раз она пропустила меня и корзину вперёд, скромно встав сзади.
     - Здравствуйте, проходите, усаживайтесь в эти удобные кресла! - из-за стола поднялся мужчина, примерно моего возраста, удивительно похожий на бывшего министра культуры Николая Губенко, - слушаю вас.
     - Извините, - встал я с кресла, в которое, было, сел. - Разрешите представиться: Максим Калюжный, а это моя жена Валентина...Калюжная.
     - А что, похож, очень даже похож на Елену Петровну, - дружелюбная улыбка растянула усы на его лице. Мой отец - Константин Семёнович - бывший директор этого театра, ну, а я, стало быть, Николай Константинович. Отец до конца своих дней остался преданным поклонником  вашей матушки. Он называл её Еленой Прекрасной. А вы что же, решили принести ей цветы? Очень хорошо! Очень даже похвально!
     Разговорчивый Николай Константинович подошёл к стене, затянутой золотистой органзой и потянул за шнурок. Органза, похожая на сценический Генеральный занавес, плавно раздвинулась, явив нашему взору огромный портрет актрисы Елены Калюжной, выполненный в роли Марины Мнишек из драмы Пушкина "Борис Годунов". Под портретом на скамеечке стояли свежие чайные розы, источающие нежный аромат.
     - А вы что же, красные розы купили? - удивился директор, - Папа говорил, что Елена Петровна не любила этот цвет. Ну, да ничего, когда-нибудь имидж надо менять, не так ли?
     Сын Константина Семёныча так легко и просто говорил об ушедших в неизвестность людях, как будто они отбыли на гастроли всего лишь в город Хабаровск и вот-вот должны вернуться.
    - Ну, ставьте же цветы, Максим, что же вы застыли?
     Незаметным движением я вытащил из корзины карточку с красным шрифтом и, слегка подвинув стоявшую вазу, поставил рядом корзинку. На меня смотрела мама. "Прости меня, сынок, виновата я перед тобой, но сегодня я постаралась всё исправить. Лучше поздно, чем никогда", - услышал я хорошо поставленный сценический шепот.
     Оглянувшись на Валентину, сжавшуюся в комочек и неотрывно смотревшую на холодную красавицу-несостоявшуюся свекровь, я понял всё, о чём только что шептала  мама.
     - Простите, нам пора, - извинился я и, взяв Валентину за руку, почти потащил её к выходу. - До свидания, Николай Константинович, очень приятно было познакомиться, - на ходу говорил я. Дежурная, ни к чему не обязывающая вежливость дала понять, что наша встреча была первой и последней.
     Но Николай Константиныч, видимо, был очень оптимистичным человеком:
     - Всего доброго! Надеюсь на скорую встречу!         
     На улицу мы вышли через парадный вход.. Мне совершенно не хотелось ни на одну минуту больше оставаться в прошлом времени.
     Запихнув Вальку на переднее сиденье и сев рядом, я задал первый прокурорский вопрос.
     - "Колоться" будешь?
     - Да, - обречённо ответила та. - Чистосердечно.
     - Предупреждаю: только что мне обо всё рассказала мама, но ты должна подтвердить. Коротко и как на духу. Поняла?
     - Хорошо. Да.
     - Елена Петровна Калюжная причастна к нашему разрыву?
     - Да.
     - Это связано с моим поступлением в университет?
     - Да.
     - Ты бы прыгнула из окна пятого этажа, как обещала?
     - Нет
     - Почему?
     - Я была беременна.
     Я чуть не задохнулся: Валька не врала. У нас действительно есть дочь Елена.
     - Сколько лет моей дочери?
     - Скоро девятнадцать.
     - Ты свободна?
     - Да.
     - Ты всегда была свободна?
     - Да.
     - Ты испытывала все эти годы материальные трудности?
     - Нет.
     - Мама помогала?
     - Да.
     - Мама навещала вас?
     - Да. Каждый месяц.
     - Почему она не разрешала нам встретиться?
     - Она говорила: "Каждому овощу свой срок".
     - Как ты оказалась сегодня на дороге?
     - Так приказала в моём сегодняшнем сне Елена Петровна. Она произнесла одну только фразу: "Овощ созрел".
     - Ты осуждаешь её?
     - Нет.
     - Ты выйдешь за меня замуж?
     - Нет.
     - Показания ложные. Ты завтра же выйдешь за меня замуж! И так двадцать лет коту под хвост! Всё! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!
     Валька сидела рядом, поникшая и жалкая. По щекам её ручьём текли слёзы. Острая жалость кинжалом вонзилась в моё сердце. Я осторожно прижал к себе верную подругу и, уже на правах полузаконного мужа, стал губами осушать её мокрые щёки. Валька зарыдала в голос, а я шептал, шептал...
     - Ты поплачь, моя родная, ты выплачь многолетние слёзы, ты плачь сейчас, потому что я не позволю больше никому тебя обижать, и ты не будешь лить слёзы, если только от радости и счастья... Ты моя Валька, ты моя рыжая лохудра, единственная и неповторимая...
     - Единственная - да, неповторимая - нет, - через всхлипывания донесся до меня приглушенный голос откуда-то из подмышки.
     - Что? - не понял я.
     - Поехали уже домой, я хочу показать тебе...её.
     Через пятнадцать минут мы подъехали к дому старой хрущёвской постройки. Со странным чувством поднялся я вслед за любимой на второй этаж в ожидании чуда, которое должно было вот-вот явиться, как Христос народу. Да простит мне Господь вольные мысли во веки веков!
     Дверь открыла миловидная девушка с огненно-рыжыми лохмами на голове. Увидев нас в дуэте, она засияла, её васильково-синие глаза распахнулись, увлажнились, а чистейший ангельский голосок пропел:
     - Вот и папа домой вернулся!
     Я ждал каких угодно слов - упрёка, обвинения, даже оскорбления, но чтобы дочь, которую я никогда не видел и даже не подозревал о её существовании, восемнадцать лет ждала меня - такого я не ожидал. Мощная аура дочерней любви обволокла меня с такой ощутимой силой, что я не совладал со своими чувствами - я плакал. А Еленушка, подойдя поближе и, встав на цыпочки, потёрлась своими нежными щёчками о мою почти суточную щетину да на ушко поделилась секретом.
     - А бабушка обещала, что вы с мамой  и братика подарите. Как думаешь, не опоздали?
     Я беспомощно оглянулся на хозяйку моего сердца, но, видимо, бабушкин секрет совсем не был тайной для той, которая с улыбкой наблюдала за нашим знакомством. Смеяться первой начала Еленка, затем к ней присоединилась Валюша.  А что оставалось делать мне? В счастливый звонкий смех вплёлся басистый хохоток будущего главы семейства, которого, похоже, здесь давно ждали.
     В субботу утром мы посетили Божий Храм, где поставили свечу за упокой рабы Божьей Елены, и сразу поехали в Храм семьи, чтобы в нём же через три месяца узаконить наше семейное положение. Выйдя из ЗАГСа, я понял, что моя размеренная холостяцкая жизнь полетела кверху тормашками коту под хвост...
     Я что-то не то сказал? Тогда скажу так: туда ей дорога!

ЭПИЛОГ

     30 марта, воскресенье. Я самый счастливый человек, потому что, проснувшись утром, я слышал тихие голоса, доносившиеся из кухни:
     - Мама, не греми кастрюлями, папу разбудишь.
     - А ты за собой последи лучше, вон, у тебя оладушек сгорел.
     Впервые в жизни  не надо было никуда спешить...