Тайны мадридского двора
употребляется по поводу сенсационного
разоблачения какой-нибудь тайны.
Возникло после появления русского перевода
романа немецкого писателя Г.Борна "Тайны
мадридского двора" (1870Г.)
Маша была поздним ребенком. И так уж получилось, что имя ей выбрала мама. Папа, по ее словам, настаивал на другом, более звучном, но мама якобы победила. Дедушек и бабушек у девочки не было, война проклятая постаралась. Зато нянек было предостаточно, правда, Маша их всех не помнила. Остались в памяти молодая деревенская деваха по имени Надюха и старая бабка в широких многоярусных юбках.
Мама с утра до вечера работала, папа своим присутствием их не баловал, так как служил в отдаленном гарнизоне в северном городке. Девочка росла под присмотром то одной, то другой няни, которые часто менялись, была капризной и вечно недовольной. Чуть что не по ней – начинала оглушительно реветь и топать ногами. Знакомые родителей, зная жесткий мамин характер, не заостряли на этом внимание. Со временем пройдет, считали они.
Не прошло. Просто Маша быстро научилась прятать при посторонних свои отрицательные качества. Она остро чувствовала, при ком можно себя показать во всей красе, а при ком нужно быть пай-девочкой, послушной и покорной.
Дальше все пошло как у всех. Папа внезапно приехал за ними и перевез вместе со скудным скарбом в свой гарнизон, где девочка пошла в детский сад, потом в школу. К тому времени папа уже не служил, вышел в отставку, сидел дома и смог лично убедиться, что дочь выросла своенравной, если не сказать хуже. Маме по-прежнему было не до Маши, работа, работа, работа до позднего вечера. Приходила раздраженная, усталая, наскоро готовила незамысловатый ужин, кормила своих домочадцев, мыла посуду, между делом интересовалась у дочери, какие та получила оценки. У Маши уже оскомина набилась от этого извечного вопроса. Она училась хорошо, с первого класса делала уроки сама, без помощи вечно занятых родителей. И ей порой казалось, что им и дела нет до ее учебы, а спрашивают об оценках они по инерции, потому что так положено. Вечером, как только ключ в замке поворачивался, извещая о приходе матери, у Маши из самого нутра поднималась такая злость в ожидании этого самого вопроса, что казалось, что еще чуть-чуть, и она, Маша, вспыхнет синим пламенем. Хотелось дерзить, грубить, орать… Но так делать – себе дороже. Мать быстро находила очень жесткие и обидные слова, да такие, что уж лучше, сжав зубы, просто ответить.
Вероятно, Маше с самого рождения банально не хватало родительской ласки, любви. Но это не принято было в их семье – целовать, ласкать, обнимать без причины. Никогда Маша не видела, чтобы отец поцеловал или обнял мать, сказал ей нежное слово, да даже бы пусть мимоходом, шутя, шлепнул по мягкому месту… На дни рождения и в женский день он всегда что-то дарил жене, но подарки были без фантазии, как говорится, нужные в хозяйстве: часы, сумку, перчатки, иногда духи. И никогда – цветы.
Даже в отпуск родители ездили порознь. Отец всегда брал путевки на курорты, в дома отдыха или туристические (поездом, пароходом), мать с Машей ездили к родне, где девочка вечно скучала и считала дни до возвращения домой.
Так они и жили. Каждый сам по себе, а с виду – нормальная семья. Многие девочки из класса даже Маше завидовали, что ее отец не пьет, не сквернословит, не бьет мать, квартира у них большая, у дочери своя комната, в доме достаток, одеты хорошо, мебель красивая, есть холодильник и телевизор…
Размеренная жизнь кончилась внезапно. Умер отец. В последнее время он часто болел, даже несколько раз лежал в больнице. Маша навещала его там, но не часто. Она в силу своего возраста и отстраненности от проблем семьи даже предположить не могла, что с отцом что-то серьезное, что он может умереть. Ну, болеет, ну, поправится. Дома он постоянно пил какие-то вонючие лекарства, чаще лежал на кровати, уткнувшись в стену, но ведь и в магазин ходил, готовил еду, подметал комнаты, выбивал ковры, во дворе с соседским мужиком сиживал, с которым у них была странная дружба – молчаливая. Сядут рядом, в газеты уткнутся, каждый в свою, и читают передовицы. Потом кто-то из них ронял пару слов, причем совсем не относящихся к прочитанному, и опять молчание. Они могли так сидеть часами, потом каждый шел к себе.
Но как-то мать ушла в больницу к отцу еще с вечера, однако что-то задерживалась. Маша уже и спать легла, а ее все не было. Девочка задремала. Проснулась среди ночи – внезапно, словно от толчка. В квартире было тихо, но как-то очень тревожно. Сон, подумала Маша, ей приснился плохой сон, иначе почему так часто и гулко бьется сердце? Она села на кровати и прижала руки к груди, чтобы сердце не выскочило оттуда. В этот момент ключ в замке повернулся, хлопнула дверь, и в комнату к Маше вошла мать. Она не зажгла свет. Подошла и тяжело опустилась рядом с Машей на кровать. Каким-то глухим голосом сказала:
- Все, Машенька, все.
- Что - все? – испуганно спросила Маша. Хотя она уже интуитивно все поняла.
- Нет больше папки нашего, - прошептала мать. – Умер. Все…
Маша молчала. Что сказать – она не знала. За свою короткую жизнь она лишь дважды видела похороны, причем оба раза на улице. Шли похоронные процессии, а Маша с ребятами стояли на обочине и смотрели. Было совсем не страшно, играла музыка, было много народа, машины в цветах, венки… Самих покойников за цветами в кузове машин почти не было видно.
А что делать теперь? Вот умер ее отец, умер, ушел туда, откуда нет возврата. Значит – будут похороны, в квартире будет стоять гроб, будет звучать музыка, придут люди с венками… Как это ужасно!
Маша совершенно не думала о том, что не стало человека, ее родного отца! Ее больше волновала атрибутика самих похорон.
Мать сказала:
- Одевайся, пойдем на почту давать телеграммы родственникам.
Маша моментально оделась, и они с матерью, взявшись под руки, зашагали в центр городка, к почте. Заспанная телеграфистка сунула им телеграфные бланки. Мать достала из кармана уже изрядно потрепанный лист бумаги, заполненный с одной стороны крупным почерком отца. Это был список родственников, друзей и знакомых, которым, по мнению отца, необходимо было сообщить о его кончине. Последняя, так сказать, его воля…
Мать разгладила лист рукой, положила его на испачканный чернилами стол, водрузила на нос очки и, сверяясь со списком, начала писать телеграммы. Маше делать было нечего, она присела рядом, тупо смотрела на список и вдруг взглядом зацепилась на свою фамилию. Но имена рядом стояли совершенно незнакомые. Какие-то Михаил и Александр… Маша таких родственников не знала. Фамилия у Маши была отцовская, мать после замужества осталась на девичьей. Своей фамилии Маша стеснялась всю жизнь, она была короткая, как выстрел, и труднопроизносимая, с первого раза ее не понимал никто, приходилось повторять. И в их небольшом городке такая фамилия была единственной.
- Кто это такие? – спросила Маша у матери.
- Сыновья твоего отца, - машинально ответила мать.
- К-к-какие сыновья? – еле слышно выдавила Маша.
- Неважно какие, не мешай! – мать продолжила заполнять бланки.
Маша сидела молча и переваривала услышанное. Сыновья? Отцовские сыновья? Откуда они взялись? Она вновь посмотрела в список. Там рядом с каждым родственником были проставлены адреса, и у этих сыновей тоже. Столичный город! Улица, дом, квартира… И почему-то – годы рождения. У Михаила – 1935, у Александра – 1938.
А-а-а-а! Все ясно, это еще довоенные дети, подумала Маша, наверное, у отца была другая семья, потом война началась, отец ушел на фронт, семья, скорее всего, погибла, а после войны отец женился на моей матери, и родилась я. Но почему он никогда не рассказывал о своей прежней семье, о сыновьях? И потом, ведь мать пишет и им телеграммы, значит, они живы? Отец знал их адрес, выходит, что он знал, где они и что с ними? Получается, он просто их бросил? Или нет? А может, его прежняя жена вышла замуж за другого, пока отец воевал, и ему потом просто некуда было возвращаться?
Тем временем мать закончила писать и понесла пачку телеграмм в окно. Телеграфистка безразлично пересчитала слова, чиркнула на каждом бланке и спросила:
- Вам срочные?
Ответ ей и не нужен был, и так все было ясно. Мать заплатила деньги, взяла квитанции, и они с Машей вышли на ночную зимнюю улицу. Ни прохожих, ни машин, одни фонари тускло горели. Маша взяла мать под руку и вновь решила задать мучивший ее вопрос о сыновьях отца, но мать не захотела отвечать. Так они молча и шли до самого дома.
Дома мать разделась и сразу же ушла в свою комнату. Маша стояла в прихожей и думала: почему мать не плачет, ведь это же горе – смерть отца? Почему не голосит, как родственники на тех похоронах, которые помнила Маша?
До утра из комнаты матери не доносилось ни звука. Маша хоть и легла в кровать, но не спала, все прислушивалась, не раздастся ли плач матери. Ей хотелось прибежать к ней, приласкаться, поговорить, но в квартире было тихо, и девочка не рискнула войти в спальню родителей.
Утром мать вытащила из шифоньера черные юбку и блузку, разыскала в ящике комода черную косынку. Зеркала во всей квартире она занавесила простынями, что еще больше напугало Машу. Впервые она видела, как готовятся к похоронам, и все это угнетало ее и давило. Мать постоянно звонила по телефону, оповещала знакомых, но так и не заплакала ни разу. Потом приехал водитель с работы матери и увез ее оформлять документы на погребение, Маша осталась одна. Она слонялась по квартире, не зная чем себя занять. В мозгу билась одна мысль: отец умер! Его больше нет! Но почему она не плачет? И мать тоже как каменная, почему?!
Дальнейшие события Маша помнила смутно. Из Белоруссии приехали сестры отца, из Ленинграда - братья матери, в квартире постоянно толклись какие-то люди - знакомые, соседи, старушки в черном, кто-то на кухне готовил в большом количестве еду, все диваны и кресла были завалены верхней одеждой.
Сыновья отца не приехали и не ответили на телеграммы.
Привезли отца в гробу, одетого в черный выходной костюм и новую клетчатую рубашку. Хоть и просторная была квартира, но с гробом еле управились, кое-как развернули, установили на табуреты в зале. Мать села рядом с гробом, возле нее примостились сестры отца, они были деревенские, робкие, за все время Маша от них и лишнего слова не услышала, все молчком. Маша, одетая в темно-синее платье, тоже стояла рядом с матерью, смотрела на отца, замечая то, чего ей и не нужно было бы видеть: порезы от бритвы на щеках и голове, заострившийся нос, сложенные на груди костлявые руки с носовым платком, впавшие глазницы. Он как будто стал даже меньше ростом, так показалось Маше. Отец при жизни был не таким! Всегда аккуратно выбритый, высокий, громогласный, кареглазый. Зимой он дома всегда ходил в шапке-ушанке, со смехом говорил, что лысина мерзла. Указательный палец на левой руке у него был искривлен еще с молодости артритом, им он то и дело цеплялся за любую маломальскую дырочку в шторах, полотенцах, фартуке или платье матери и раздирал, требуя купить новые. Маша сначала принимала это за шутку, но потом ее стало раздражать такое отношение отца к дыркам, ведь можно было бы и зашить, а не раздирать. Тем более, не кидать испорченные тряпки в топившуюся печку.
Ну, почему это сейчас лезет в голову, думала Маша, надо ведь не об этом думать, а о том, что отец умер, его больше нет и никогда не будет. Никогда он не поедет на свои курорты, не поплывет на теплоходе в Астрахань, не купит Маше традиционные сто граммов «Кара-Кума» ко дню рождения. Никогда… Какое страшное слово! Но почему Маша не плачет? Ей не жалко отца? Почему?
Потом был вынос тела. На улице рыдал оркестр, пришло много народа – с работы отца и матери, знакомые, соседи, просто прохожие. Гроб с телом отца понесли на руках, мать и Маша шли следом. Сестры отца остались мыть пол в квартире и лестничные клетки. Внезапно пошел сильный снег, он падал на лицо отца и не таял. И вот тут Машу словно прорвало. Эти нерастаявшие снежинки в глазницах отца… Слезы вдруг полились сами собой и в огромном количестве. Маша откровенно взвыла и упала бы, но мать покрепче подхватила ее под руку. Дальше Маша ничего не помнила – ни кладбища, ни поминок, все слилось в черную круговерть…
Через два дня сестры отца уехали, Маше так и не удалось с ними толком поговорить. Братья матери тоже собирались к вечеру отбыть, мать суетилась, собирая им в дорогу продукты, а Маша целыми днями лежала одетая на кровати не в силах пошевелиться. Она выплакала, видимо, весь свой запас слез, и это опустошило ее. Ей не хотелось ни есть, ни пить, ни говорить, ни думать.
Когда все разъехались и квартира, наконец, опустела, мать присела рядом с дочерью на край постели.
- Ну, что дочь, как мы теперь жить будем? – спросила она.
- Не знаю, мама. Наверное, так же, - тихо ответила Маша.
- Нет, дорогая, так же не получится. Папки нет, я на работе целыми днями. Ты теперь за главную будешь. Согласна?
- Я?! Как это? – села на кровати Маша.
- Магазины, уборка, стирка, готовка – все на тебе! Мне некогда, пойми - работа.
- Я не умею! – протянула Маша.
- Научишься! Не великое дело – уборка, готовка! Надо, дочь, надо кому-то теперь этим заниматься, папки нет. Так что принимай дела!
И Маша приняла дела. Не все сразу получалось гладко. И если с уборкой она еще как-то поладила (чего там – подмести или протереть пол!), то с приготовлением еды получался полный абзац! Спрашивать, как и что, было не у кого, все соседи днем были на работе, мать еле приплеталась к вечеру домой и падала в постель, если и ела нехитрую еду, приготовленную Машей, то без аппетита и комментариев, молча. Рецепты супов, каш, киселей Маша брала из огромной поваренной книги, но получалось у нее плохо. Несколько раз девочка, едва попробовав, отправляла уже почти готовые блюда в канализацию или в мусорное ведро, которое тут же старалась вынести на помойку, чтобы не пахло.
Раскрыть отцовскую тайну Маше так и не удалось. Мать пресекала все разговоры об этом и вообще она старалась теперь с дочерью обсуждать только хозяйственные дела.
Так шло время. Наступило лето, жаркое, пыльное, душное. Мать вышла в отпуск, ей неожиданно дали путевку на курорт. Раньше бы она сто раз подумала, прежде чем оставлять Машу одну, и скорее всего, отказалась бы от путевки. Но все теперь изменилось в их семье. Собрав небольшой чемоданчик, мать уехала.
Маша, оставшись одна-одинешенька в пустой квартире, не знала сначала, чем себя занять. Готовить было не нужно, сама она несколько раз на дню пила чай с бутербродами, чистоту и порядок в квартире никто не нарушал. Как-то от безделья Маша стала рыться в старых пыльных фотоальбомах, решив привести в порядок фотографии последних лет. Старые снимки были намертво приклеены к страницам, новые хранились в плотных черных пакетах, из которых постоянно выпадали. Маша взяла несколько пакетиков и вытряхнула содержимое на диван. Перебирая фото матери, среди них нашла несколько ей незнакомых, заинтересовалась, стала читать надписи на обороте (мать всегда подписывала каждый снимок). На одной фотографии она увидела год съемки – 1944 – и очень удивилась: во-первых, этой фотографии место было как раз среди вклеенных в начале альбома, а во-вторых, Маша никогда ее раньше не видела. Там был изображен мужчина в военной форме с майорскими погонами и с гвардейским знаком на груди, очень приятной внешности, с грустными глазами и едва наметившейся улыбкой. На обороте фото имелась почти неразборчивая от времени надпись, сделанная красным карандашом. Кроме даты и имени матери, стоявшей в начале строки, Маша ничего не сумела разобрать. Девочка открыла ящик комода, где хранились разные полезные и не очень предметы, нашла лупу и стала пристально рассматривать буквы. Вскоре у нее стали получаться некоторые слова – «любимой», «взгляни и вспомни», «твой муж Василий». Что это, подумала Маша, какой-такой муж Василий? Опять тайны? Получается, у мамы во время войны был муж? И где же он сейчас? Погиб? Как интересно! Нужно немедленно разобраться! Нужно поискать старые документы! Ведь они где-то есть, их надо срочно найти!
Был в старом комоде еще один ящик, который, сколько помнила себя Маша, всегда был закрыт на ключ. Отец там хранил свою опасную бритву и, в целях безопасности, запирал ящик. Ключ хранился в кармане его брюк.
Маша открыла шифоньер и стала лихорадочно ощупывать висящую там одежду родителей. Она и сама не понимала, почему так торопится, ведь она дома одна, никто ее не застанет за этим занятием, не отругает. Наконец она нашла то, что искала - маленький ключик от ящика.
Ну вот, сказала себе Маша, сейчас найду документы и все узнаю. Открыв замок, она резким движением выдвинула ящик комода и, не удержав, уронила его на пол. Содержимое рассыпалось. Маша взяла все в охапку и положила на диван. Вот и опасная бритва отца, она хранилась в кожаной коробочке, на которой имелась надпись фирмы-изготовителя, выполненная готическим шрифтом. Бритва трофейная, знала Маша. У отца еще были серебряная чашечка и стаканчик с гравировкой, а также помазок с костяной ручкой. Все это он привез с фронта и берег под замком как зеницу ока.
В коробке из-под фотоаппарата «Зенит», которая тоже находилась в запертом ящике комода, мать хранила разные документы. Вот тут и надо пристально все посмотреть.
Маша разложила их веером на диване и стала тщательно изучать каждый. Вот свидетельство о регистрации брака родителей, светло-лиловая бумажка, потертая на сгибах. Его Маша видела впервые. Раскрыв документ, девочка прочла, что брак ее родителей был зарегистрирован почему-то через два года после рождения дочери. Как это так, подумала она, ведь такого просто быть не может! Но все это она осмыслит потом, ее руки уже рылись в других бумагах, отбрасывая ненужные и неинтересные. Разнообразные мандаты, удостоверения, пропуска, старые поздравительные телеграммы, все не то! Но вот, кажется, что-то похожее! Да, это то, что так скрупулезно искала Маша! Небольшой черный конверт из-под фотобумаги, а в нем… Многочисленные фотографии того самого мужчины из альбома! И старые письма! Некоторые сложены треугольником, остальные в необычных конвертах без картинок и марок с фиолетовым штемпелем «проверено военной цензурой». Маша дрожащими от нетерпения руками открыла первый конверт. Мелкий округлый почерк, некоторые строчки расплылись от времени, кое-где бумага была прорвана пером, видимо, письмо писалось не на гладкой поверхности стола. Где-то в самой глубине души осознавая, что совершает подлость, Маша читала чужое письмо и даже не замечала, что по ее щекам струятся слезы. За первым письмом последовало второе, следующее… И наконец, последнее из стопки.
Теперь Маша знала все или почти все.
Ее мама была замужем за этим самым Василием, еще до войны, они поженились во время учебы в юридическом институте в Ленинграде. Когда началась война, Василий ушел на фронт, а мама уехала в эвакуацию в один из сибирских городков. Судя по тоненькой пачке писем, Василий не слишком баловал маму своим вниманием. И, нежные в начале, даже можно сказать, страстные его послания постепенно становились все сдержаннее, суше. Предпоследнее письмо и вовсе было печальным. Василий просил больше не писать ему, так как он встретил на фронте другую женщину, с которой и хотел дальше связать свою судьбу. А что же было в последнем письме? Конверт был самым обычным, с цветной картинкой, изображавшей звездное небо и космическую ракету. И почерк на конверте другой, крупный. Маша достала вложенный в конверт небольшой листочек с несколькими строчками. Отправитель письма уведомлял маму: «Сообщаю вам, что Василий Васильевич Сверчков скончался в 1967 году и перед смертью просил передать, что очень виноват перед вами, своей первой любовью, что просит у вас прощения и очень сожалеет, что все получилось так. Выполняю его просьбу…» Ни даты, ни подписи на листке не было. Маша взглянула на конверт, на месте отправителя стояло только название прибалтийского города.
Так вот, оказывается, что за мужчина на фотографии в альбоме! Но как там оказалось это фото, если все остальные хранятся в запертом ящике старого комода? Мать достала? Когда? До смерти отца или после? Не было у Маши ответов на эти вопросы. Она только могла предположить, что уже после смерти отца мать, собирая документы для похорон, вынула из пакета эти фотографии, просматривала их, но в тот момент, возможно, Маша вошла в комнату, и мать по запарке сунула один из снимков в альбом с целью убрать его потом.
Так, с одной тайной Маша разобралась. А что же за сыновья были у отца? Есть ли какие-то документы об этом? Если мать, отправляя телеграммы родственникам, спокойно выводила фамилии сыновей отца, значит, она знала об их существовании и раньше!
Маша неторопливо перебирала оставшиеся документы, но того, что ее интересовало, там не было. Все бумаги она постаралась сложить в том порядке, в котором они хранились, сунула в ящик комода и заперла его. Ключ снова положила в карман брюк отца.
Просто тайны мадридского двора, подумала Маша. Жили себе спокойно столько лет, никаких секретов, и вот на тебе! Сразу столько всего неизвестного! Кстати, а что там со свидетельством о регистрации брака родителей? Маша уже и забыла, как поразила ее дата в этом документе. Почему брак был заключен только через два года после рождения девочки? И тут она вспомнила, что совсем недавно она ходила в милицию за получением паспорта, и ей нужно было представить свидетельство о рождении. Его мать тоже вынула из запертого ящика комода и отдала Маше. А сейчас это свидетельство находится… Ну да! Оно так и лежит в новеньком паспорте Маши в портфеле!
Девочка вошла в свою комнату, открыла письменный стол и вытащила уже успевший запылиться портфель. В отдельном кармане с кнопкой лежал ее паспорт, откуда выглядывал краешек зеленоватого свидетельства о рождении. Раскрыв его, Маша сразу обратила внимание на дату выдачи документа и на выцветший штамп «выдано повторно» в правом верхнем углу. Свидетельство тоже было датировано двумя годами позже года рождения Маши! И потом – этот штамп! Еще один секрет! Нет, хватит на сегодня секретов, решила Маша. Пора на улицу, на свежий воздух! Хорошо бы, чтобы там дул сильный ветер, который выветрил бы из ее головы все эти секреты и тайны!
И Маша вышла во двор. Было жарко, пыльная листва на деревьях не трепетала, а безвольно свисала с веток. Под кустами в тени лежала дворовая собака, вывалив розовый язык. На лавочке сидела соседка, старая бабушка, и вязала носок для внука. Маша присела рядом. Она любила эту бабушку и иногда даже посвящала ее в свои дела.
- Добрый день, - нараспев поприветствовала ее соседка.
- Да не очень-то он добрый, - буркнула Маша. – Одни секреты кругом, а ответов нет.
- Какие секреты? – удивилась соседка.
- Да разные… Вот, например, вы моих родителей давно знаете, как вы думаете, они мне родные или нет? – вдруг решившись, выпалила Маша.
- Да ты что, Машенька?! Как это – родные или нет? Конечно родные! С чего ты это взяла? Я ведь помню, как вы в наш дом въезжали – ты, папа и мама…
- Нет, бабуся, это не то! Мы сюда переехали, когда мне уже почти пять лет исполнилось! А что до этого было – не знаете?
- Да что было… Вы в другом доме жили, на краю городка, папа твой там рядом служил, ему и комнату предоставили, когда он вас с мамой сюда привез. А потом уже твоей маме квартиру в нашем доме дали. Папа в отставку вышел… - соседка хотела продолжать, но Маша ее перебила:
- Нет, я не про это! Что было до того, как мы вообще сюда приехали, в этот город? Не знаете?
- Нет, Машенька, твоя мама мне ничего про старую жизнь не рассказывала, не так уж мы с ней и близки. А что за пожар? Почему ты вдруг заинтересовалась?
- Да мне кажется, я им вовсе не родная дочь, а приемная, вот что… Или я, наоборот, только мамина, а папа на ней уже с ребенком женился…
- Бог с тобой, Маша! Ты что? Да ты так похожа на отца своего покойного, царствие ему небесное, сама разве не видишь? И чем старше становишься, тем больше похожа! Глупости болтаешь! И с чего ты вдруг это решила, что ты им не родная? С какого перепугу?
- Да мне просто так кажется, - промямлила Маша, уже пожалевшая, что пустилась на откровение. – Ну, я пойду, мне в магазин надо. За… хлебом и за…молоком.
И Маша решительно поднялась со скамейки, но пошла не в магазин, а в другую сторону, сама не зная куда.
На следующий день погода резко ухудшилась, подул холодный ветер, нагнал свинцовые тучи, к обеду полил дождь. Маша сидела дома, смотрела в окно, дышала на стекла и выписывала в мутном облачке вензеля. До приезда матери оставалось всего ничего – пара дней. Девочка прикидывала, стоит ли начинать разборки по поводу всего узнанного ею, или не стоит. Решила, что не стоит. Раз мать молчит, то и она, Маша, будет молчать. Эти секреты принадлежат матери, вот пусть она с ними и живет, а Маше своих дел хватает. Опять хозяйство навалится, школа, как-никак выпускной класс, подружки, работа в редколлегии школы…
Маша не знала, что разгадка всех секретов родителей так и останется для нее тайной за семью замками до той поры, когда давно уже не будет мамы, появится Интернет, и Маша, которую будут к тому времени звать по имени-отчеству, случайно не наткнется на одном из сайтов на человека со своей фамилией, и он окажется ее племянником со стороны отца, сыном Михаила. Она спишется с ним…
И все станет более-менее ясно. Обычная история, последствие войны. Отец воевал, а его жена с детьми оказались на оккупированной территории. Потом следы их и вовсе затерялись, а когда наступил мир, отец долго искал хоть какие-нибудь сведения о семье, но нашел слишком поздно, когда уже был женат на матери Маши. Узнав, в каких условиях проживала его бывшая жена и дети, отец не смог остаться равнодушным. И он не придумал ничего лучшего, как развестись с мамой Маши и уехать к первой семье, что и было сделано. Однако, как оказалось, ничего путного из этого не вышло, как говорится, разбитую чашку склеить можно, а вот чай из нее пить не придется. Отец год промаялся, налаживая быт на новом месте, но постоянные попреки и недопонимание со стороны вновь обретенной половины, а также откровенная ненависть сыновей, их угрюмое молчание или дерзость в ответ на заботу отца заставили последнего принять новое решение. И отец вернулся к матери Маши, которая уже к тому времени родила дочь, и в графе «отец» в метрике девочки был проставлен прочерк, ведь они с мужем находились в разводе. Не сразу получилось все ладно и в этой семье, мать Маши не хотела принимать мужа назад, однако девочка росла, требовала внимания, заботы, ухода, а на одну зарплату не разбежишься. В конце концов, мать дала согласие на повторный брак. Чуть позже поменяли и свидетельство о рождении дочери. Как говорится, ларчик просто открывался.
Маша понимала, что мать до самой смерти отца так и не смогла ему простить ухода из семьи, этого метания туда-сюда, поэтому так сдержана она была в отношениях с мужем, да и тот, видя это, не старался растопить лед в их отношениях, а банально плыл по течению. Что-то нарушилось в его жизни, он оказался как бы между двумя берегами, не пристав ни туда, ни сюда. Ему было некомфортно и там, и тут. Отсюда раздельные с женой отпуска, его неласковость, граничащая порой с раздражением, отсюда его нетерпение к «дырочкам» в одежде жены, а заодно и ко всем тряпкам в доме.
Мать тоже в долгу не оставалась, она ни разу за их совместную жизнь не назвала его по имени. При посторонних – строго по имени-отчеству, при Маше - «папка». И на работе пропадала почти до ночи. И на курорты отпускала одного, никогда потом не спрашивая, как он там проводил время. И письма с фотографиями первого мужа бережно хранила, упрятав их под замок среди старых документов.
До своего последнего дня отец помнил о старой семье и высылал им часть зарплаты или пенсии, однако в ответ не получал ничего – ни слов благодарности, ни простого уведомления о том, что деньги дошли. И в списке родственников и знакомых, кому он посчитал необходимым сообщить о своей смерти, его сыновья стояли чуть ли не на первом месте. Наследники же, носящие его фамилию, не посчитали нужным отдать последний долг отцу… Что же, они имели на то право.
Вот и вся история про Машу и тайны «мадридского двора».
Что поделаешь, у каждого человека имеется свой скелет в шкафу, но чаще всего этот скелет выпадает из своего убежища в очень уж неподходящее для него время.
Свидетельство о публикации №215122402317