Дядя Коля

Дядя Коля

Дяди Коли не стало как-то резко и неожиданно. Некомфортно, скажем прямо, для всех. 20 июля должны были праздновать его День рождения. В этот день его и не стало. Узнав о случившемся, все находились в непонимании и смятении чувств. Внучка Анечка рыдала навзрыд, ведь в их семье еще никто не умирал, Соня же плакала сдержанно, без особого надрыва и все время вспоминала как дед отхлестал её в пятом классе крапивой, крапивой по голой заднице при всем её классе, за двойку… Двойка в памяти не всплывала, всплывала картина того, как дед хлестал, неистово так. Тогда с одной стороны было физически больно, с другой было безумно страшно и стыдно поднять глаза на гогочущих одноклассников. В ней тогда жили две боли одновременно. Так и сейчас. Из двух глаз Сони лились сдержанные, вязкие слезинки, из одного глаза слезинка, несомненно жалеющая деда, из другого жалеющая себя, нет не только за крапиву, за многое, за магнитофон, который дед выдернул из розетки накануне Пасхи. Подумать только, Великая Пятница, а магнитофон сгорел, его аккуратно выключать надо было, японский… за этот дурацкий день рождения, Сони тоже было обидно, все-таки она хотела познакомить Сашку с домочадцами, случай то был подходящий, дедов юбилей, Сашка согласился прийти… как теперь ему объяснять, что праздника не будет? Обидится, ну точно обидится, и не придет больше. Никогда не придет.
Он никогда больше не придет. Никогда! Не поцелует в прыщавый лоб, слова ласкового не скажет, не потреплет за щеки. Жалко. Дед Славку всё-таки любил, пусть мамка и орала каждое воскресенье напившись, что он тупая дылда никому не нужен, и никто его любить не собирается – дед его всё равно любил. Славка деда любил тоже, ну а как не любить то, дед был всепрощающим. И, когда Славка наелся йода с сахаром, чтобы в школу не шарашиться, перестарался в тот день немного -  язык был коричневым, а отчим все равно в школу посылал, дед взял огонь на себя, прикинулся больным. У деда еще с военных времен был гуляющий осколок где-то в правом боку, и у деда в отличии от Славки, симуляция прокатила -  их вдвоем, Славку в качестве сопровождающего, отправили в районную больницу. Славка был горд, откосивши все-таки от дурацких дробей и чередующихся корней, а дед немного грустил в тот день. Почему дед грустил Славка так понять и не смог. Деда Коля же купил ему леденцов на палочке и два стакана кваса на розлив. Они потом долго гуляли по городскому парку Культуры, Славка тогда подумал, что дед грустит из-за потраченных на леденцы и квас денег, но леденцы были вкусными, квас еще вкуснее. Славке было приятно и спокойно, сладко во рту и необычайно свободно, он тогда быстро успокоился. Если человеку хорошо, пусть другой немножко погрустит, ничего страшного.
Ничего страшного, если одному человеку хорошо, пусть другие немного и погрустят. Так думала Олька, Олькой ее звали всегда и в дни печальные, и в дни праздничные. В общем Олька и все. Если бы Олька привела домой подружку по имени Ольга, Олечка или Оленька, радостно кричащего «вы же тезки» никто бы не произнес. Олька понимала, что деду сейчас, наверное, хорошо, должно быть хорошо. Ведь он не слышит уже маминых криков, этих ее феерических истерик с заламыванием рук, закатыванием глаз и прочими выражениями ее экспрессивной натуры. Олька понимала, что за деда страшно, очень страшно. Она помнила, очень хорошо помнила, как дед приехал из очередного госпиталя, Катюшка тогда только вышла замуж и была настоящей принцессой. У Катюшки были чудесные завитушки после того как она состригла тяжелые густые волосы, дед еще в пять лет взявший с Катьки обещания «пакли не стричь», был конечно огорчен и обижен, но что теперь Катьке перед мужем не красоваться что ли. Кудряшки были замечательные одна к другой, все удивлялись где это ей такую «химию» сделали. Катька всегда по-принцессовски смущалась и застенчиво отвечала: «Нигде. Это они сами так..». Да, кстати, по-принцессовски! Принцессы с родителями не живут! «Им с родителями не комфортно и не комильфо». Чем конкретно «комильфо» отличается от «комфортно» дед не понимал, но пришлось принять эти неоспоримые аргументы как причину его выселения из собственной двушки. Они раньше жили там с бабой Симой. Но бабы Симы не стало уже давно, еще до рождения Аньки. Дед, после смерти жены, не переклеивал обои, не менял привычных занавесок в цветочек, и имел целую коллекцию разнокалиберных бутылочек с наклейками «Запах детства с Чусовой», «Петербургский запах надежды», «Запах Черного моря в 59-м году» …  Дядя Юра, когда перевозили Катькины вещи после свадьбы, сам лично все бутылочки перенюхал, и сказав, что они выдохлись видимо давно и пахнут одинаково, запустил их в мусоропровод. А вот ордена деда дядя Юра забрал, они все-таки ценность имели, а дед, со своим гуляющим осколком – мог их и не уберечь. В общем дед тогда рассказал Ольке, что смерти боятся не стоит. Она плакала ночью, все спали, а она скулила в подушку, ведь её страшила мысль, что все когда-нибудь умрут и никого не будет. И не будет кота Васьки, который сейчас царапается и метит углы, и все его за это ругают, но все же, если кота не будет, будет грустновато, ведь он, кот то есть, целая часть Олькиной жизни. Олька помнила, что когда они переехали в новый дом, ей вручили крохотного котенка и с ним она вошла в дом, первой вошла, и котенка выпустила. Ольга помнила, что тогда её еще звали Ольгуша. Ольгуша, с ударением на последний слог. Дед в ту ночь вытирал Олины слезы, говорил что-то о Боге и вечной жизни, и она понимала, где-то там внутри себя понимала, что плакать больше не стоит. Дед правда сам ревел, тихонечко так, по-мужски, со слезами то из одного, то из другого глаза. Олька слезам деда не удивлялась, она бы тоже плакала, если бы выбросили её коллекцию, пусть и непонятную многим.
Всегда трудно быть непонятным для многих. Дядя Коля был таким, непонятным для окружающих, для родных и вроде как близких.  Непонятен и даже неприятен вечно ворчащей бабе Зине и уходящей в длительные запои тете Томе.  Его жизнь, наполненная страданиями, огорчениями и самопожертвованиями была непонятна многим. Смысл жизни, его жизни, стремящейся не к самоутверждению за счет других, а к утверждению красивых и простых истин, был непонятен совсем. Ни один человек в тот солнечный июльский день, так и не смог понять, как дед умудрился уйти в свой день рождения, этого не поняли соседи, не понял участковый, не понял врач с участка, ни один человек из большой семьи дяди Коли, это ж надо – четверо детей, десять внуков, два правнука, а все равно никто не понял.  Даже сотрудники «Реквиема» и те не поняли, на памятнике вместо 20.07.2010, потом написали 02.07.2010. Что вообще могут понять те, для кого и нулевые то, невообразимо далеко?!