Ледяная любовь

Ледяная любовь.




















Часть первая. 1987 год.
1.
В городе вечером медное небо
Неоном горят фонари.
Падает снег на спящие ели
Метель метет до зари.
В городе вечером в теплой постели
Ты закрой глазки свои.
Пусть наш мирок потерян в метели,
Спи, моя девочка, спи.
В городе вечером, в мире столь шатком,
Песня замолкнет вдруг.
Мама склонится над детской кроваткой,
Дочь охраняя от вьюг….
…..Песня не смолкала. Она вертелась в голове, на одной, переливчато-звонкой ноте. Мозг был похож на сломанный патефон, бесконечно проигрывающий одну и ту же мелодию. Музыка не менялась, не стихала, не забывалась. А на полу в комнате, в темноте, она ревела особенно громко, разрывая голову изнутри. Если крепко заткнуть руками уши, будет только хуже, кажется, что вот-вот взорвешься. Он со стуком откинул голову к стене и закрыл глаза….
….1983.  Жажда. Дискотека. Огромный павильон в центре города. Вечер. Сквозь распростертые руки каштанов свешивается изрезанная темная в свете прожекторов листва. А еще выше просвечивает медное, красновато-багровое небо. Зимнее небо, такого не должно быть летом. Ну и что? Небо заволокли тучи, и ночные красноватые фонари бросают на него странноватый отсвет, словно взгляд угасающей жизни. И ветер слегка колышет листву лип, каштанов, дубов – всего, что насадили в городе за последние полвека.
Мимо со скрежетом пролетают автомобили. Красные и черные, других цветов нет. А может и есть, это безразлично. Все, что мы видим, есть только в нашем сознании. Следовательно, мечта может пробудить к жизни любую мысль. Прекрасно.
Воздух наполнен жаждой. Жарой, душной парилкой вязкого, как вересковый мед и тягучего, как пастила, июля, который длится бесконечно и все же короче, чем предложение, ползущее из-под ручки на чистую страницу блокнота, превращенного в подобие дневника. Привет, дневник. Непонятно, что там еще надо говорить в таких случаях.
Красные фонари. Капли крови на черно-багровом небе. Загаженное мухами стекло, освещенное изнутри цветной лампой. Стекло немытое, грязное с обеих сторон. Ад перфекциониста. Зеленая трава, темно-синего металлического цвета под фонарями, заслоняющими ее своими тенями. Асфальт, недавно проложенный, еще с душным запахом горячего гудрона. Гудрон течет по асфальту, как пот по спине под рубашкой, скользко и щекотно.
Музыка. Тягучая и бешеная, как морской прибой Корнуолла, с неизбывным отчаянием кидающийся на высоченные темные от воды и соли скалы, резкая, как крик птицы-козодоя, предвещающий чью-то смерть. Жаркая, как сегодняшний вечер, вызывающая жажду. Невозможно не обожать раскатистые и нежно-печальные ритмы рока. Ритмы биения сердца, усиленные и ускоренные в тысячу раз. Когда слушаешь рок, сердце слегка колет. Оно злится, оттого, что не в состоянии поспеть за бегом музыки. И оно разрывается, когда кричишь в порыве неутолимого вожделения к музыке. Неутолимой жажды.
Слиться с толпой таких же, как ты, бежать по улице, подстегиваемый роком, словно все армии ада вышли за тобой на охоту. Что может быть прекрасней. Можно умереть от смеха, глядя на перепуганные физиономии сорокалетних матрон, с ненавистью смотрящих нам вслед. Пускай пялятся! Мы – сила! Мы- братство!!  Мы – короли сегодняшней ночи!!! Никакое количество восклицательных знаков и пятен на пальцах от дешевой авторучки не передадут восторга слияния с толпой. Тех, кто равен тебе. Мы – одинаковые друг для друга, но чуждые их, внешнему миру. Государство в государстве. Если хотите, - яма в яме, дерьмо в дерьме. И нам это нравится. Сегодня во всех кинотеатрах загнивающего городишка идет наше кино. «Жажда». Сегодняшняя дискотека посвящена ему полностью.
Он идет, и слышит, как ритмично, в такт пронзившей мир музыке, стучат его цепи. Стальные, железные, блестящие в красноватом свете фонарей вериги. Обмотавшие тело, как веревки, они не путы, - они символ свободы. Цепи с большими звеньями, чтобы свет проходил сквозь них. Жалко, сегодня нет луны. Цепям нужен только ее свет. Их пять – как концов звезды. Звезды, пойманной в круг  и проколотой за верхний луч, и подвешенной у него на шее. Пентаграмма. Зачем ее так называют, ведь лучей пять, а не шесть? Это сейчас ее извратили, средневековые алхимики признавали только пять концов своей любимой огненной звезды.  Впрочем, неважно. Что вообще важно в жизни тому, кому нет дела до жизни? Мир во мраке гораздо привлекательнее.
Он презрительно щурится, глядя на огни расставленных повсюду мотоциклов. Народу съехалось, как пауков в банке. Резко одергивает на себе черный шелковый плащ с красным подкладом.  Он- вампир. Не тупой кровосос из второсортных ужастиков, а истинное порождение Ночи. И ему доставляет жгучее удовольствие холодок белой пудры, которой обсыпано его лицо. Черные линзы, вправленные в глаза. Черные ногти на пальцах, унизанных кольцами, он готов разглядывать их без конца. Особенно вот это, на указательном пальце правой руки. Серебряная змея с кроваво-гранатовым глазом. Красных гранат отражает свет красных фонарей и завораживающе мерцает. Он чувствует, как зрачки глаз расширяются. Так всегда, когда смотришь на любимую вещь. Глаза никогда не лгут. А глаза демона, которым он является, увеличены черной подводкой и черными же тенями, кажется, будто белки выглядывают из пропасти до предела расширенных зрачков. На дне таких глаз не прочтешь ничего. В этом их плюс- не надо притворяться. Он терпеть не может притворяться. Только здесь можно сохранить естественность. Он улыбается, невольно встряхивая длинными угольно-черными волосами, в которых резко выделяется единственная, спадающая на лоб и глаза белая прядь.
Душный зал дискотеки. Ревущая музыка, уносящая тебя под потолок. Кофе  с легким ароматом подмешанного кокаина. Без дозы веселье будет поддельным. Нельзя оказаться здесь, в нашем мире, не веря в него. Иначе красивые девушки окажутся размалеванными малолетними шлюхами, диджей на стойке – наркоманом со стажем, а ты сам – полусумасшедшим истериком. Кокаин позволяет видеть мир в розовом цвете. За тебя, волшебный порошок, превративший мой кофе в оборотное зелье! Пью за всех, кого вижу, и всех люблю и ненавижу! Одновременно. Мы свободно выражаем свои чувства, нам плевать, что скажут другие! Мы настойчиво убеждаем себя во внутренней свободе и загоняем себя же в рабство собственных страхов. Мы противоречивы, и в этом наша прелесть. Наше проклятие. А музыка все громче, и мои крики уже не кажутся воплями психа, потому что все вокруг вопят и орут точно также.
Растворись во мне, детка
Разнеси душу в хлам.
Твой мир – твоя клетка.
Я тебя не отдам.
Эта песня «Черных ангелов», нашей любимой группы. Вампир Дэвид Боуи пел ее в «Жажде» , медленно протыкая египетским крестом горло очередной жертве.  Такой крест, анкх, есть у каждого из нас, это пропуск во тьму. Билет в счастливый мир наркотиков, рока и танца. Здесь каждый танцует, даже если все, что ты можешь – это извиваться телом из стороны в сторону. Значит, ты просто танцуешь змеиную пляску, и никто тебя не осудит. Никому ни до кого нет дела. Всем нужен только кумир на сотне громадных постеров кругом. И мне он нужен. Я люблю тебя, Дэвид. Я такой же вампир, как и ты!
Твое сердце бьется
В одном ритме с нами
Тело пусть разорвется
Душа снова в капкане.
Наш мир – такой же капкан, как и серая реальность, от которой мы стремимся сбежать. У нас реальность черная, только и всего.  Мы живем в одном-единственном глотке «Экстази», нас травят. А мы с радостью пьем и травим себя сами. Понимает каждый, вырваться не хочет никто. И я не хочу.
Оторвись от земли. Забудь свою боль.
Расправь крылья. Лети. Падай в бездну.
Нельзя по-другому. Ты родился для боя.
Надо драться за свое место.
Мои стихи. Глупо, правда? Ну и что. Мое дело, не ваше, только и всего.
Мы – одиночки, до единого. Немногие из нас смогут без эмоциональной травмы в магазине расплатиться у кассы, чтоб не обмочиться со страху – вдруг засмеют за глупый прикид или просто проигнорируют. Но каждый провозглашает себя борцом и гордым волком. Вот бы однажды стать таким зверем в реальности, а не в кокаиновом угаре.
Нас раздирает на части. Мне это нравится – моя вечная мантра.
Твоя судьба близко – протяни руку.
Твоя любовь здесь – посмотри.
Хватит бежать по мышиному кругу.
Найди себя. Силой возьми.
Мой мир – глупая наркоманическая фантасмагория, попытка реализовать себя, найти единомышленников. Но здесь нет монолитности,  каждый сам за себя. Человек рождается и умирает в одиночку,  рок не изменить.
-Азраил. – Как сладостно напрягается тело, слыша ее голос. Я оборачиваюсь. Невысокая, на отчаянно стучащих тонких каблуках, с резко наискось обрезанными черными волосами и такими же, как у меня подведенными черными глазами. С серебряным браслетом на руке. Серебряная змея с кроваво-гранатовым взглядом. Из одного набора.
-Лета.- Притягиваю ее к себе за талию, стянутую жестким кожаным корсетом, и резко впиваюсь в ее пухлые губы. Она извивается от удовольствия и кусает меня в ответ. По белой пудре наших лиц текут тоненькие струйки красной крови. Она жаждет продолжения.
Жажда.
Возьми меня силой, я буду твоей.
Кусай меня нежно, прирученный зверь.
Возьми мою душу, сожми в кулак.
Вот так, вот так, вот так!
Она сладострастно выгибается в полутьме, озаренная только вспышками софитом и окаченная с ног до головы, как ледяной водой, грохотом сатанинской музыки.
Мир скрытого вожделения. Мир неистового одиночества и наркотической оргии. Ложь и обман, ставшие мне милее правды и реальности. Свирепая мечта бунтаря – одиночки, придуманного мною и во мне живущего образа. Одиночество и вакханалия. Страсть и печаль. Смерть и наслаждение. Нереальность, пронизывающая душу, и ты не хочешь ее отпускать. Дикая, отчаянная, сладострастная, свирепая, волнующая твою низменную сущность и заставляющая взмывать в небеса, наша богиня, наша ведьма – ГОТИКА.
Ложь, чуть прикрытая правдой,
Прыгай, прыгай же вниз.
В гниль, одетую в бархат.
В сумеречную жизнь….
2.
…Он вздрогнул и открыл глаза.  Духота давно ушедшей июльской ночи испарилась. Он повел подрагивавшей рукой по влажному лбу и только сейчас заметил, что за окном вечер. А минуту назад было светло. Или вечность назад?  Он с трудом встал с пола и, шатаясь, принялся слоняться по  темным комнатам, забывая включить свет.
Квартира представляла из себя коридор, с линолеумом темно- коричневого цвета. По обе стороны были двери. Кабинет, спальня, кухня, туалет, детская. А он все это время просидел в прихожей, прислонившись к  платяному шкафу, обклеенному темно-вишневой пленкой. В такой цвет была вся мебель. Обои в коридоре были персиковые, в кухне – бледно-желтые, в их спальне – сиреневые с розовым оттенком под потолком и переходящие в фиолетовый у пола. И белый тюль, полускрытый сиреневыми шелестящими шторами. Он вспомнил, как они купили их, долго вешали, как она чуть не сорвалась с шаткого табурета, упала ему на руки, заливисто хохоча при этом. Она обожает смеяться, у нее красивые белые зубы, и она их с удовольствием показывает.
В конце коридора, в стене – дверь в детскую. В коридоре нет окон, там сейчас темно. Бледные стены и сумеречный туман. С двух сторон висят два бра с белыми сберегательными лампами. В них, наверно, уже паутина, он их не включает.
Он только раз мельком взглянул в темное жерло трубы коридора и, резко отшатнувшись, вернулся на прежнее место у шкафа. Там он и спал, и ел. Интересно, кода в последний раз? Неважно. Когда сидишь у шкафа, коридорный проем под углом. Сидишь и ждешь, что из темного провала кто-то выйдет. Первое время он везде включал свет, боялся спать без освещения. Сейчас, наоборот, он казался себе огромной летучей мышью, скрывшейся в пещере от неизвестно чего.
Память услужливо подкидывала ему эпизоды из прошлой жизни…
….1986.  Она варит кофе. В обтягивающих черных джинсах и светло-голубой футболке. Она только что встала, еще не расчесалась и черные волосы на голове похожи на смятый степной ковыль. Такие же мягкие и пушистые, и длинные,  уже чуть ниже плеч. Она снова захотела отращивать волосы.
Ей пора бежать на работу, она проспала и ворчит себе под нос, что он опять забыл ее разбудить. Он, чуть ли не в трусах, в мешковатой темно-болотной рубашке, накинутой на голое тело, сидит на стуле, поджав под себя ногу и делает вид, что читает газету. Сто лет она ему нужна, газета.
Она расхаживает возле кухонных шкафчиков, кофе бегает с кофеварки и льется на белую плиту. Он сдавленно фыркает. Она кипятит кофе в чайнике. Черт, забыл ей сказать, что чайник сломан.
-Дурдом,- она плюхается на стул рядом с ним.- Чайник опять полетел. Починишь?
-Проще сразу выкинуть,- лениво отмахивается он.- Ты не опоздаешь, как в прошлый раз?
-Нет, она бежит в прихожую, берет с зеркала косметичку, возвращается и неторопливо начинает краситься. Можно бесконечно смотреть на три вещи: как горит огонь, течет вода и красится Лиза. Он насмешливо следил, как она подводит глаза черным, подкашивает темно-серыми тенями, а потом накладывает поверх светлые, почти белые. Словно снег, покрывающий мерзлую землю. Так и называется – заиндевелый взгляд. Она сама его придумала, называет это своей фишкой.
Ходит мимо него, шарится по углам, ищет разбросанную повсюду одежду. Выуживает серо-белую с черным воротником и  манжетами блузку из трех пар его брюк, сваленных на один стул, с грохотом раздвигает гладильную доску и быстро водит утюгом по мятой ткани.
-А еще говорят, только мужчины неряхи.- Он подходит к ней сзади и  обхватывает за талию. Она поеживается от щекотки и тепла.
-Артур, ну пусти, я же опаздываю. – говорит таким обиженно-воркующим тоном.
-Ты уже полчаса опаздываешь, - он целует ее в шею, в ямку у корней волос, она смеется.
-Слушай, ну правда, ну все. – она мягко высвобождается. – Шеф ждет. Мне еще  бизнес-план презентовать. А он готов только наполовину. Тебе-то хорошо, на работу только к восьми.
Он смотрит на часы. 7:15.
-За тобой заехать в пять?
-Нет, я освобожусь часов в восемь. Нужно составить квартальный отчет и смету расходов за два месяца.
Он недовольно рычит, утыкаясь носом в ее волосы.
-Я тебя вообще не вижу,- грустно скулит он, разворачивая ее к себе.- Возьми отпуск, забудь про свои сметы.
Она фыркает, целует его в глаза. Слегка щелкает по носу.
-В таком случае, - церемонным тоном говорит она, открыто дурачась,- Артур Шелли, забудьте про свои трупы и сводите наконец меня хоть куда-нибудь. Видишь, какая я примерная супруга, - игриво льнет она к нему,- я не клянчу отпуск на море.
-Ладно,- мрачно тянет он.- Пойдем в эти выходные в ресторан. Только не заходи по пути в магазин купить новые туфли.
Она смеется.
-Но у меня только четыре пары.
Он зажимает ей рот поцелуем. Черт их поймет, этих женщин. Зачем стонать из-за четырех пар туфель – синей, черной, белой и коричневой, когда у него одни ботинки на все случаи жизни?
3.
Нет, нет, нет, пожалуйста! Зачем он просыпается? В какую реальность ему возвращаться? Он сознает, что сидит в кухне за столом на табурете. Напротив него плита и шкафчики на стене. Он машинально встает, открывает все шкафчики по очереди. Надо же что-то есть. Включает голубой цветок газа, бросает в воду пельмени, ждет минут пятнадцать. Сыпет на разварившиеся немного пельмени сразу полпакета перца и выдавливает густого белого червя майонеза…..
….-Нет, ну как ты можешь такое есть? – она выхватывает пельмени у него из-под носа. – Подожди, я сейчас что-нибудь сварю.
-Да зачем? Я все равно заскочил на пять минут, пока у нас перерыв. Просто ланч в столовой стоит поперек горла.
-Господи, ланч! – она заламывает руки, недовольно глядя на него. – Все, тебе конец. – торопливо пихает ему в портфель горячую еду.
-Лиз, у меня там бумаги..
-Не забудь поесть,- грозно говорит она. Он, притворно покоряясь, опускает голову. Оба знают, что ничего он есть не будет, этот ненормальный трудоголик и опять зависнет на работе до половины третьего ночи. Совести у него нет и все тут…..
…..1987. Серое утро пятницы. Он стоит возле своей машины и ждет. На улице холодно, а он в легкой ветровке. Сесть в машину и ждать там – до него такой вариант не доходит. Она смотрит на него из окна пятиэтажного здания и недовольно ворчит себе под нос. Он ее не видит, ковыряет тонким ботинком землю. Это в апреле, когда снег еле-еле сошел. Ребенок, только и всего. Она довольно улыбается.
Дверь открывается. На пороге роддома появляется закутанная  с ног до головы толстая медсестра. Он раздраженно вскидывается: сколько можно? Что эта тетка тут застряла? Я уже битый час жду! Неважно, что по часам – семь минут.
На пороге появляется она, немного напряженно держа в руках громадный, скрученный со всех сторон, розовый сверток. Он в три прыжка подлетает к ней, слегка запыхавшись. Она недовольно отстраняется.
-Тише, ты же ее разбудишь. Артур, что не понял? Не обнимай меня, говорю. Кейси все утро кричала, только-только заснула. – он послушно отпускает Лизины плечи.
-Ну что ты ее так стиснула. Дай мне тоже посмотреть! – Странное дело – отцовство. Как будто в первый миг получаешь совершенно новую игрушку. Из хрусталя. Она слегка приоткрывает розовое покрывало, чтобы он увидел малышку. Кейси. Кейси Лиза Шелли. Спит без задних ног, чуть-чуть посапывая розовым носиком. У него сейчас дико глупый вид, его трясет от нетерпения.
-Дай мне ее.
-Осторожнее,- она протягивает ему сверток. Он берет девочку( тяжелая, черт возьми) на руки напряженно, как будто это учебная граната в тире. Кейси причмокивает во сне. Его порода, сразу видно. В молодом отце просыпается гордость, он важно вскидывает голову. Как павлин, право дело.
-Ну все, давай уже.- Лиза немного ревниво перехватывает у него свою куклу и идет к машине. Он открывает им дверь. Весь обратный путь то и дело оборачивается назад посмотреть безумными глазами в счастливые глаза жены.
-Арти, следи за дорогой. – Еще бы, черт возьми!
Вечером сидели допоздна в отделе, и он всем рассказывал про Кейси.
-Ну все, Артур,- насмешливо проговорил Эдгар, секретарь, тридцатилетний субъект с вечно прищуренными глазами. Казалось, он хочет выведать у тебя все. Хороший прием, когда у тебя скверное зрение, а линзы вставлять неохота. – Ты попал. 
-Почему?
-Не парься, он прикалывается, -Джон, друг еще с армейского взвода, хлопнул Артура по плечу. – Кстати, Карл..
Карл был начальником отдела. В данный момент он нагнулся под стол и разыскивал там упавшие очки.
-Что?
-Может дадим молодому папаше однодневный отпуск. Пусть побудет с женой.
-А 240 томов дела? – Карл покосился на Артура, приникшего к компьютеру с сосредоточенным видом. Ну да, а как же – все отдыхают, а он работает.- Артур не прикидывайся! Может, мне тебя в декрет отправить?
Артур покраснел, как студентка, под гомерический хохот сугубо мужской компании.
-Нет, правда,- Джон не сдавался. –Пусть постоит на вахте ухода за младенцем.
-Ты-то откуда это знаешь? – усмехнулся Эдгар.
-Джесс рассказывала.
-Она у тебя которая? –саркастическим тоном спросил Карл.
-Да ладно вам. – теперь напали на Джона.
-Итак, - Карл наконец откопал в преисподней под столом очки и водрузил их на нос.- Артур, наш отдел идет тебе навстречу и освобождает от работы на завтра.
-Спасибо, мистер Римар,- Артур порывисто вскочил со стула и неловко отдал честь. –Я все отработаю, честно.
-Катись уже,- хором пропели парни, Артур, нелепо и счастливо улыбаясь, побежал к своей машине.
-Итак, молодожен свалил, теперь можно и отметить,- Джон вытащил спрятанную под пиджаком бутылку красного вина.- А то ему нельзя, жена заметит.- Оперативники засмеялись. Отовсюду стали высовываться бумажные офисные стаканчики, в которые заливалось живительное зелье. И нестройный хор трех глоток, воспользовавшись предлогом, завопил:
-За малышку Кейси!...
4.
….Он перевел взгляд с двери подъезда на небо. Бледно-голубой цвет сменился на глубокий синий, почти черный. На фоне неба чернели иглы высоток, впивающиеся в вечерние звезды. Он любил это время суток. Была некая красота в темноте, окутавшей спальные районы. Стоп, надо сосредоточиться. Он снова уставился на дверь. Ну когда наконец этот коп вернется домой?
Ждать пришлось еще минут пять. У него затекла рука, сжимавшая под ветровкой пистолет. Железный ствол стал горячим, по нему тек его пот. Нет, еще рано.
Наконец! В переулке послышались быстрые уверенные шаги. Из темноты вынырнула коренастая фигура сыщика. Джон, хорошо отгуляв на пирушке, возвращался домой. У него была съемная двушка в Чизи – так они  называли клубок улиц, неподалеку от Ли. В Ли, грязную, еле заметную речонку, горе-канал Темзы, сбрасывали отходы. В детстве он часто играл на ее берегу.
Он шел, слегка раскачиваясь. Нет, после вина пиво пить нельзя. Чертов Карл, сегодня сам их с Эдгаром спаивал, а завтра наорет, что они не сделали отчет по раскрываемости за предыдущий месяц. Везет же Артуру – ребенок, свадьба и отдых! Жизнь прекрасна, если бы еще голова так не болела. В учебке зацепило. Осколком. Как напьешься – начинает ныть.
-Здравствуйте,- раздался впереди глухой, не очень уверенный, голос. Из темноты навстречу вынырнул какой-то тщедушный парень лет двадцати. Джон посторонился, пропуская его. Шатается молодежь по улицам. А он в тридцать лет уже считает себя стариком. В двадцать  семь лет. Ни минуты отдыха, даже в отпуске не был. Надоело ловить малолеток, хоть тресни!
Мысль неожиданно оборвалась. Падая наземь, Джон успел услышать негромкий хлопок. Значит, стреляли с глушителем. Больше он ничего не думал.
Алекс Прайс, тяжело дыша, бежал подальше от проклятой серой высотки спального района. Он прямо сейчас, только что убил человека. По-настоящему. Черт, страшно-то как. Отец говорил, что будет не больно. А его вырвало чуть ли не на труп. Он бежал и боялся оглядываться назад. Почему-то ему казалось, что он не добил  того копа, и он идет за ним. Как зомби из нашумевшего сериала. «Ходячие мертвецы», кажется. Он сам чувствовал себя ходячим мертвецом. Нет, его точно поймают.
Протянувшаяся из-за угла рука заставила его остановиться.
-Куда летишь, Ал? – отец строго смотрел на него. – Почему ты весь в блевотине? Ты все сделал?
-Да, отец.- пробормотал горе-убийца. – Я смотрел( надо врать, иначе отец разозлится. Он часто избивал его в детстве, шпынял как собачонку. Ничего не изменяется со временем, только внешняя личина зла), я хорошо попал. Прямо в сердце. Он упал и не шевелился. Все в порядке.
Отец впервые ощутил гордость за сына. Негодный слюнтяй поборол себя. Он обернулся к своим шавкам, сгрудившимся рядом. Те подобострастно заулыбались.
-Поздравьте меня, - прокричал он.- Мой сын стал мужчиной.
Шайка захлопала в ладоши. Алекс глупо улыбался, сжимая в руке только что подаренный отцом громоздкий мобильный телефон. Писк моды….
Дети бежали по заваленному мусором берегу Ли. Темная, мутная, масляная из-за консервного завода неподалеку, вода почти не двигалась.  Нет течения. Не река, а озеро. На воде колыхались обрывки бумаги, размокший картон, коробки из-под мебели, разломанный системный блок от компьютера, клоака пищевых отходов, выглядевших так, словно их съели, а потом срыгнули обратно и выкинули. Река пахла застарелой рвотой. Но дети этого не замечали, детям все равно. Голодный грязные крысенята родились на берегу этой речонки, и с наслаждением нищеты рылись в мусорной яме, выискивая что-нибудь съедобное. Большинство из этой оборванной толпы – черные, плюс два мулата. Марокканцы, арабы, беженцы из Сомали – отголоски английского мультикультурализма селились небольшими замкнутыми общинами у Ли и ревностно охраняли свою территорию. С четырех сторон возвышались темные высотки и чернело небо, скрытое бетонными балконами.
А в двух кварталах отсюда, от заляпанных грязью детей, от закопченных облезлых высоток и улочек с  запоздалыми ночными бабочками под фонарями, вставало солнце над сердцем огромного города. Сити находится в паре сотен метров от Чизи, Ист-Энда, Шордича, но подчеркнуто не замечает прыщей на лице своего города.
Солнце вставало из-за стеклянных небоскребов и било в тысячи окон, разбиваясь на огненные блики. Прохожие жаловались на слишком яркий свет, предпочитая не вспоминать, что через стену живут те, кто никогда не видел этого самого света. Тьма и блеск всегда ходят рядом, и у каждого свои приоритеты в жизни…
…Женщина шла мимо Ли, по переулку, в подворотню, откуда можно было выйти на большую городскую артерию. Тонкие ее сапоги, лакированные и безвкусные, проваливались в грязь, и она громко чертыхалась. Стайка детей не обратила на нее никакого внимания. Женщина шла быстро, по ее впалым щекам тек пот, размазывая остатки яркого ночного макияжа. Анни Смит недовольна и раздражена. За всю ночь не было ни одного клиента. Она поправила меховую горжетку, все-таки, в апреле холодно. Домой возвращаться бесполезно. Плата за квартиру просрочена, холодильник пуст. Любовник скоро ее бросит, точно бросит, а она так боится этого. Она сегодня не принесет ему денег, у нее их нет.  Он изобьет ее, потом опять напьется. И еще она должна толстяку Джо, который их всех содержит. Чертов сутенер, она снова выругалась. Как же все бесит.
Надо же, кому-то повезло в жизни. Анни покосилась на пьяного, растянувшегося прямо перед их подъездом. У него даже пиджак мокрый, упился в доску. Старик, наверно. А, нет, молодой. Лицо небритое, жутко бледное. Белая горячка. Лежит мордой вниз, один подбородок торчит. Она хотела обойти его, но природная страсть к издевательствам пересилила. Все мы любим смеяться над более слабым, заискивая перед сильным. Чем беднее человек, тем откровеннее его поступки и тем естественнее они выглядят. Иначе нельзя поступить в дерьме, если не ткнуть ногой пьяную рвань.
-Эй, красавчик, может пойдешь со мной? – развязно спросила Анни, толкая безвольное тело ногой. От резкого толчка мужчина перекатился на спину и уставился на проститутку широко распахнутыми остекленевшими глазами. Его лицо пожелтело и смялось, под затылком натекла темная лужа крови, в которой он, собственно, и лежал.
Дикий вопль ночной бабочки всполошил всех ворон. Дети с Ли испуганно разбежались. …
…..Артур наконец-то мог уснуть. Всю ночь они с Лизой попеременно убаюкивали Кейси. Соски, пеленки, смеси, если так будет продолжаться дальше, он просто ноги протянет. Ну да ладно. Кто виноват-то?
Телефон на столе разразился дребезжащим звоном. Черт. Когда эти сотовые станут дешевле, он точно купит себе такой, чтобы не пищал. Нет, все звонит. Лизка спит на соседней подушке. Он спрыгнул с кровати, на ходу натягивая на себя халат. Он же взял отгул, что его беспокоят? Нет, кто бы не позвонил, он пошлет его к черту! 6:40 утра.
-Алло,- сонным голосом произнес он  трубку. – Артур Шелли слушает( чтоб там все сдохли, я спать хочу!)
-Артур,- в трубке раздался твердый голос Карла.- Джона застрелили. Чизи, Коупер-лейн, 48.
Бросая трубку мимо телефона, Артур уже не заботился о том, спит Лиза или нет. Он знал, что поедет. Даже в отпуске. Сейчас же.
Труп лежал около подъезда, нелепо раскинув руки. Артур за три года работы в розыске насмотрелся на смерти, но увидеть мертвым Джона. Джона, рядового Райта, с которым они прошли срочную службу в пехотном взводе. И вернулись домой сержантами армии Ее Величества.  Джона, друга, который так часто приходил к ним с Лизой и смеялся над «женатиком» Арти. Чертов закоренелый холостяк. Артур одернул себя, сейчас не время.
Подошел патологоанатом Ричард или просто Дик. Рядом с ним вышагивала прелестная даже здесь Агнета. Дик всегда обращался к ней на «вы», игнорируя тот факт, что она спала с ним последние шесть лет. Дика тоже подняли с постели, у него внушительные мешки под глазами. И лицо немногим румянее, чем у тела на земле. А девушке все нипочем, ходит вокруг Джона, что-то измеряет, оставляя повсюду длинные рыжие волосы, выпадающие из ее гривы. Линяет она, что ли?
-Агнета, не демонстрируйте миру ваш весенний авитаминоз,- одергивает ее Дик.- Итак, труп, Джон Райт, сотрудник отдела полиции по борьбе с бандитизмом. 27 лет, холост, судимостей не имеет, сержант армии. Повреждения на теле: пулевое отверстие в затылочной части головы, несквозное. Пулю изъять и передать на экспертизу – подручные завертывают тело в черную непромокающую ткань, застегивают мешок на молнию и уносят. Артур машинально стоит на месте, глядя в одну точку.
-Убит выстрелом сзади из пистолета ПРГ-43, пулей примерно 15 калибра. Хорошая пуля( чертов док обожает свои трупы. Недавно в отпуск ездил, вернулся через два дня. Скучно, видите ли).  Убит почти на пороге собственного дома.
У Джона много врагов, думал Артур. Было много. Черт, какое же противное слово это было. Словно речь идет об умершем хомячке! Враги. Иначе быть не может, кто любит полицию. …
….Морг. Восемь часов утра. Зевающий Дик расхаживает вокруг столов, как голодная гиена. На каждом столе слегка возвышается нечто, накрытое грязно-серым брезентом. Боже, ну и холод! Как Дик тут обретается? Чувствует себя в своей тарелке.
-Агнета, закройте дверь. Вот так. Заносите. – Два санитара заносят тело на носилках, жутко медленно идут до прозекторского стола. Громко звякает молния мешка, очень громко. Труп лежит на столе, голый. В свете тысячасвечовых ламп на тонком лице Джона виден каждый прыщ, которых там, кстати много. Каждый волос и каждый шрам. Шрамы белеют на синеватой землистой коже.  Очень яркий свет. Мешает сосредоточиться. Моргнешь – перед глазами плывут красноватые круги, растекаясь в бледном тумане.
-Так, -монотонно цедит Дик слова в диктофон.- время смерти примерно два часа ночи. Умер практически мгновенно. – Патологоанатом неожиданно подошел к Артуру и тихо проговорил, отведя диктофон в сторону- Могу поздравить, парень. Твой друг не мучился. – Грубоватая ирония, прикрывающая более менее искреннее сочувствие- на большее Дик пойти не мог. В таком деле нужны, прежде всего, нервы. А они у Артура достаточно взвинчены и это хорошо чувствуется. Он не умеет себя сдерживать, тем хуже для него.
-Агнета, свет ярче. Спасибо. –Дик делает знак санитарам, и те молча встают один к изголовью, другой – к ногам тела. Тела, которое шесть часов назад было Джоном.  Артур продолжает тупо смотреть.
-Держите тело.- Санитары прикрепляют тело ремнями к столу. Дик достает длинный узкий нож и резко, одним сильным движением, разрезает Джона. Он горла до паха, узкий надрез, из которого даже не сочится кровь. На такое невозможно смотреть, но я все равно должен. Это моя обязанность. Надо сглотнуть ком рвоты, подступивший к горлу и, не отрываясь, смотреть, как санитар вытаскивает из тела потроха. Сердце – полый красноватый мешок, обтянутый тонкими узлами вен и артерий. В этом даже что-то есть.. Наверно, я мазохист. Или эта защитная реакция психики на эмоциональную травму? – безучастно думает Артур, отстраненно глядя на распотрошенное тело. Из мозга вытаскивают пулю. Она сплющена, влетела в кость на большой скорости. Калибр точно не определишь. Это дело судмедэкспертов.
Все нереально до безумия. Морг вокруг – декорация, санитары – костюмеры, труп на прозекторском столе – иллюзия, а он сам – актер в театре абсурда. Как еще можно назвать мир, в котором буквально вчера ты выпивал с человеком, хлопал его по плечу, смеялся его шуткам, а сегодня стоишь, как вкопанный, и смотришь, как труп друга сшивают грубой черной суровой ниткой. Потом уродливый шов, рассекающий тело надвое, затушуют, Джона оденут в черную форму лейтенанта полиции. Лицо напудрят телесными румянами, загримируют грязь и беловатые шрамы, и  крохотные оспины. Никто, кроме Артура, не будет знать, что там не оспины, а следы от осколков учебной гранаты. Глаза насурьмят, губы слегка подкрасят, нацепят на левую руку бирку с датой и номером и тело отдадут родственникам. Которые не явились на опознание. Интересно, есть, черт, были ли у Джона родственники? Он сам займется похоронами. Никому не доверит.
Джон похож на куклу, подкрашенную дешевыми румянами. Неужели у морга нет денег на грим получше? За блеском стеклянного пятиэтажного здания прячутся холод и безразличие. Здесь нет темноты, как в утопиях Оруэлла. Здесь горят громадные белые лампы, освещая молочно-призрачным светом каждый угол, каждую пылинку. Здесь даже тараканов нет, в отличие от их отдела, где витает стойкий аромат гнилых огурцов. Кстати, Джон тогда их и принес, сказал, что насекомые передохнут. Ага, сто раз. Боже, почему мысли так скачут, почему, вместо скорби, он думает о каких-то мелочах? Театр абсурда.
Какая-то глупость- изображать скорбь, изображать безразличие. Все приходится изображать. Странно и непонятно. Вот живет человек, курит, ходит на танцы в клуб, флиртует, работает, пьет пиво по пятницам в баре футбола. А вот раз – какой-то отморозок стреляет сзади. Подло – стрелять в спину. Значит, убийца трус, не может взглянуть в глаза жертвы. И все –нет человека. На столе, покинутый всеми, лежит, прикрытый желтоватой холщовой простыней, мешок с потрохами. Выпотрошенный изнутри, пустая  голая оболочка, накрашенная кукла. Страшно сознавать, что с тобой в любой момент будет то же самое. Ты точно такой же мешок с требухой, кукла из мяса и крови, только пока еще живая. И так тонка и неприметна нить, держащая эту самую жизнь в теле, и так легко ее разорвать! Неужели мир так глупо устроен: самые лучшие уходят первыми, а отморозкам дано право на жизнь?
Риторический вопрос. Артур хорошо знал на него ответ. Жизнь – парк абсурда, цирк уродов, прикрывающихся масками добродетели и нормальности. Полиция срывает с людей маски, только вместо лиц видит оскаленные морды. Не надо лишать людей масок, они могут быть простыми намордниками.
Пока человек живет, есть какой-то смысл. А вот Джонни нет. Он теперь – кости, обтянутые желтой землистой кожей, иссушенной, как старый пергамент. И одеревенелой. Половина девятого утра. Шесть с половиной часов после смерти,  и тело уже закоченело. Все. Конец. Глупо.
5.
Похороны организовал Карл. Все сотрудники отдела явились, не сговариваясь. Стояли у гроба и слушали, как методистский священник нудно бубнит себе под нос молитву. Зачем он ее читает? Джон в церкви, если и был, то в далеком детстве на Рождество.
Посидели в отделе, выпили. Не чокаясь. Стакан Джона – стеклянный, граненый стакан, стоял чуть в стороне, накрытый куском дешевого серого хлеба. Даже здесь ложь. Нельзя было скинуться на белый хлеб, нет, Джон, на тебе черствую корку. Зато спирт пошел хорошо. Работать невозможно. Невольно тянет посмотреть назад через левое плечо, где стоит пустой, очищенный от бумаг, стол с выключенным молочно-белым и пыльным, и толстым  стационарным компьютером. Говорят, скоро пришлют какого-то новичка…
…На Лизу и Кейси времени вообще нет. Только успеваешь перед уходом на работу наскоро позавтракать, поцеловать заспанную недовольную Лизку в щеку, мельком поглядеть на малышку в колыбельке и бежать к машине. И возвращаться, часа в три ночи, когда давно все спят. Лиза оставляет дверь открытой, знает, что он вечно теряет где-нибудь ключи. Он всегда был рассеянным. Теперь, полностью уйдя в работу, не замечает ничего вокруг. Она беспокоится,. Как бы под машину не попал, а он только отрывисто смеется, пролистывая материалы дела.
Он сказал, что сам поведет дело. И никто больше. В тот день Артур четыре часа провел на Коупер-лейн, облазил подъезд дома номер  48. Кроме тощего кота, мусорного бака с вонючими отходами, давно не выбрасываемыми и парочки использованных презервативов не нашел ничего. Это его взбесило. Он работал один, все равно следы уже затоптаны  экспертами, констеблями  и просто любопытными зеваками. Об убийстве спустя два дня забыли. Чизи не привыкать к смертям, тут каждый день что-то случается. Но обычно в мусульманских общинах беженцев на Ли. Там бывает поножовщина, среди черных. Мог ли кто-то из них застрелить Джона?
Вечером он пришел к берегу Ли. Раньше он здесь не был. Пришлось сдержаться, чтобы не зажать нос, и не пытаться укрыться от запаха дерьма, пропитавшего все вокруг. Все –это мутную жижу, когда-то бывшую водой, самодельные бараки и палатки на обоих берегах, вокруг которых горели костры и суетились черные фигуры. Нужно подождать.
Сзади послышались быстрые шаги. Он резко обернулся. К нему шла проститутка. Проза жизни. Ее лицо было ему знакомо.
-Анни Смит?- проговорил он, откидывая капюшон ветровки.- Я лейтенант полиции Артур Шелли(он показал ей удостоверение), мне нужно с вами поговорить.
Женщина( не так уж и молода, под тонной румян скрывается сорокалетнее обрюзгшее от постоянных утех и выпивки лицо) явно недовольна.
-Чего вам еще надо? –мрачно спрашивает она.- Меня неделю гоняли по вашим забегаловкам, допрашивали непонятно про что. Говорю же я, ничего не знаю про вашего Райта. Ну снимал он комнату этажом выше меня, ну и что? Даже не здоровались ни разу. Это я уже сто раз говорила.
-Я знаю, - спокойно ответил он,- вы говорили это мне. И не договаривали.
-Чего?- Анни раздражена, тем лучше.
-Давно вы занимаетесь проституцией?
-Тебе-то что? – женщина переходит на привычный развязный тон.- Это к вашему трупу не относится. Он меня не снимал.
-Так давно?
-С шестнадцати лет. А что ты хочешь? Мать пила, так и померла рядом с бутылкой, а ее хахаль меня взял силой. Тогда впервые. Слышал бы ты, как я кричала – можно подумать, ей доставляют довольствие такие воспоминания.- А кроме матери, у меня никого не было, я даже отца не знаю. Пошла по рукам, что еще делать? Спасибо Джо, приютил меня. Черномазый красавчик,- она плотоядно усмехнулась, при этом тусклый фонарь высветил свежий синяк у нее под глазом.
-Глаз тебе тоже он подбил?
-Ага, -она всхлипнула. Неврастеничка, настроение непредсказуемо. – Из-за вас. Сказал, чтобы я не приближалась к копам. А они уже у дома караулят. Вали отсюда, комиссар. Я кричать буду.
-Джо живет здесь? – он схватил ее за руку и развернул к себе.- В этой общине?
-Эй пусти меня! Ну да, да. Только он здесь не бывает, шляется по Чивителли, ищет товар. Нас, в смысле. А тут его нет сейчас. Не знаю, где он.
-Утром где был, когда тебе синяк ставил?
-У меня дома. Отстань. – она рванулась, он разжал руку. Она быстро побежала прочь. Он оглянулся, в поисках подобия моста через реку. Чуть поодаль была проложена прогнившая гать из трухлявых досок. Пришлось идти по ней. Темные бараки встали перед ним. Впервые в нем шевельнулся страх. В этом осином гнезде подойдут, прирежут, выкинут в реку – никто не заметит. Стоп. Сейчас не время трусить. Успокойся, ты же коп, в конце концов.
Перед ним выросла фигура какого-то высоченного араба.
-Тебе чего? Пошел прочь.- араб легонько толкнул Артура. Тот, вспомнив армейские навыки, перехватил его руку и вывернул наружу кисть. Араб согнулся и зашипел от боли.
-Мне нужен толстяк Джо, - процедил Артур.- где он? Только не надо врать, что не знаешь.
-Ты кто вообще? Что тебе нужно?
-Где ответ?!
-Тихо, тихо. Джо в отъезде. Снимает девок. – Артур выпустил араба. То же самое. – Где он?
-Тебя заклинило? На Чивители, на самой окраине района.- Беженец неожиданно выбросил вперед руку,  и Артура обожгла резкая боль. Он отступил назад, к реке. В этот раз ему дали уйти. Только порезали щеку кастетом….
….Чивители. Окраина спального района. Погода, как нельзя более подходящая. Недавно был дождь, вечернее небо, темно-сине-серое, расчерчено черными полосами и клочьями разметанных резким ветром туч. Голые еще деревья черными силуэтами торчат повсюду, вонзаясь в небо сухими сучьями и тонкими ветками. Ветер раскачивает  ломкие тополя, на земле валяется несколько крупных веток. От грязи идет сырой запах чуть прелых листьев и обрывков бумаги. Ботинки облеплены грязью.
Кругом стоят несколько семиэтажек, одинаково пустых и черных в густеющих сумерках. Ни одного окна ни светится. Люди боятся обнаружить свое присутствие. Здесь живут тоже только черные. Скоро в Лондоне не найдешь белого квартала. В темноте поблескивают витрины закрытых лавок дешевых товаров, продаваемых под мировыми брендами.
Опасность здесь пропитывает самый воздух- спертый, тяжелый, густой. Здесь, как и на Ли, не бывает света, высотки загораживают район с четырех сторон, запирая воздух и людей в большой клетке. Откуда здесь ветер? Как он попадает в эту закупоренную банку? Значит, где-то есть выход, сквозь который отсюда вылазит на улицы города лондонское отродье, отбросы общества. Здорово, наверно, читать все здесь написанное тому, кто понятия об его работе не имеет, сидит в мягком кресле и попивает чай с лимоном. Впрочем, какая ему разница?
Он вообще хочет спать. Десять вечера, он на ногах с пяти утра. Можно спички в глаза вставлять. Хочется домой, увидеть Лизу, нормально поесть без спешки, покачать Кейси и смотреть, как она засыпает под старую колыбельную.
В городе вечером медное небо
Неоном горят фонари.
Падает снег на спящие ели
Метель метет до зари.
В городе вечером в теплой постели
Ты закрой глазки свои.
Пусть наш мирок потерян в метели,
Спи, моя девочка, спи.
В городе вечером, в мире столь шатком,
Песня замолкнет вдруг.
Мама склонится над детской кроваткой,
Дочь охраняя от вьюг….
 Ее пела ему мать. Давно, двадцать семь лет назад. Ужас, какой он древний. На губах Артура проскальзывает улыбка. Вот кончит он это дело и сразу махнет со своими женщинами в отпуск. В горы, в Шотландию. Или нет, накопит, и увезет их на море, под солнце, подальше от трупов и черных беженцев. Вон Дик же был в отпуске. Правда, чуть не умер со скуки.
Заброшенные гаражи – невысокие, плотно жмущиеся друг к другу, сараи, засыпанные листьями с возвышающихся над ними тополей. Ломкие деревья тонко скрипят под ветром. На секунду перед Артуром мелькнули изрезанной листвой тополя 1983 года, деревья жаркой июльской ночи. Они тоже тогда скрипели и качались в темноте, как призраки прошлых времен…..
…..Он криво усмехнулся, пытаясь разогнать назойливые воспоминания. У него теперь вся жизнь в прошлом, что еще остается…..
….Артур проскользнул в гараж, отогнув какую-то отвалившуюся доску. В нос ударил резкий запах спирта. Гараж был переполнен. В первую секунду его захлестнул страх, едва не вырвало от вони немытых, заживо разлагающихся тел. Он был неприхотлив и не считал себя чистюлей и неженкой, но на дух не мог переносить грязь. Не уличную грязь, которую можно смыть дома, под горячим душем, нет.  Другую грязь, ту, которая внутри, которая облепляет душу, попадает в сердце, разъедает его, заставляет  человека превращаться в гниющий кусок дерьма и с наслаждением, с садистским наслаждением катиться все дальше вниз. До чего глупо все происходящее, глупо и затянуто. Как сцена из дешевого ужастика. Глупые сравнения с призраками, страхами, грязью. А что на самом деле? А на самом деле можно позавидовать тому наркоману, об чье тело я чуть не запнулся  сейчас. Что я вообще здесь делаю, в чужом, придуманном мире, в мире дурмана дешевой марихуаны. Слишком часто приходится слышать и произносить это слово – дешевый, дешевка. Да и я дешево смотрюсь – глупый герой бульварного романа под звучным названием Жизнь. Такую грязь, которой мы поливаем себя сами, ничем не смоешь.
Он брезгливо протиснулся между потными телами обкуренных парней и, как шакал среди трупов, начал прохаживаться по узкой комнатенке в поисках своей добычи. Ему нужна была информация. И побыстрее. Один из наркоманов привлек его внимание – молодой, чуть младше его, белобрысый парень. Весь прилизанный, наверно из хорошей семьи, в отглаженной белой, теперь уже серо-желтой рубашке из тонкого полотна. На плечи сваливаются сальные желтые соломенные волосы. Глаза полуприкрыты в экстазе. Хороший наркотик – подмешанный в кофе кокаин. И никого трезвого кругом, а значит, никакой опасности.
-Эй, -он ткнул парня ногой. Тот открыл грязно-голубые, бледные глаза и сонно выругался.
-Что за..? Пшел отсюда! – Смачный удар. – Молчать. Или хочешь еще?
Парень сжался и визгливо заныл что-то о «папе, который тебе покажет, тварь чертва». Нет, ну как же пафосно и наигранно. Жизнь настолько театральна, что с трудом веришь в то, что вообще живешь.
-Что тебе надо?
-Зачем ты убил моего друга, Алекс Прайс? – прошипел ему в ухо Артур, встряхивая осоловевшего наркомана. Смотреть противно, дотрагиваться противно. Прайс протрезвел мгновенно.
-Что ты вешаешь на меня неизвестно что? – заканючил он – Я никого не убивал. Кто ты такой, уйди от меня. Ты же призрак, тебя нет, ты порождение кокаина. А я дома, рядом со своей девкой, и на столе стоят два бокала с шампанским. – В словах Прайса была такая глупая надежда, что полицейского передернуло. От злости и невольной брезгливой жалости к этой пародии на человека. Хорошо смеяться над тем, кто слабее тебя. Тем, кто не сможет оказать сопротивление. Он снова встряхнул его за плечи.  Как же приятно толкать человека в грязь, из которой он не может и не хочет выбраться.
-Ты в ту ночь боялся, правда. –тихо говорил Артур, поглаживая парня по небритой щеке,- стоял в кустах напротив подъезда. Курил сигару. Хорошая сигара, с золотистым ободком. Три кучки пепла. Ты три раза стряхивал пепел с сигары. Вертел ее в руках, от этого табак рассыпался на землю веером.  Ты нервничал. Первый раз, правда? – Артуру доставляло неописуемое удовольствие наблюдать испуг жертвы, смотреть на жалкого труса и в полной мере сознавать свое превосходство. Превосходство мысли, напряженно работавшей все эти дни над решением одной задачи. О, он долгое время повел на том месте, где упал Джон, и теперь этот….Эта мразь никуда не уйдет.
-Первый раз на деле, - Артур чуть ли не облизывался от наслаждения. – страшно. Проверка кровью, да, так это называется, правда? Хочется угодить папочке-отморозку, - его голос начал звенеть от ярости, - его дружкам, своим приятелям. Хочется произвести впечатление на грязную подстилку – твою девку. Хочется самоутвердиться. А тут такая легкая жертва – припозднившийся пьяница. Ты знал, в кого стреляешь?
Прайс смотрел в лицо Артуру наглыми блеклыми глазами. Они, однако, были даже красивы особым, небесно-голубым оттенком. Красивы, если бы их не портило это тупое выражение, эта пресыщенность жизнью.
-Я все знал, - прошептал он. – И мне понравилось, понимаешь?
Теперь в бешенство пришел Артур. Он знал свой резкий нрав, но опомнился только, когда наркоман хрипло завопил, уворачиваясь от града ударов.
-Знаешь, как я тебя нашел? –рычал Артур, но глаза и движения его внезапно стали до тошноты спокойными. Вспышка гнева испарилась, осталось легкое чувство лени, осознания того, что делаешь скучную и неприятную работу. – Толстяк Джо- сутенер притона в Чизи. Хорошая для тебя маска. Но ты никогда не был в бараках на Ли, черные тебя не знают. Я опросил всех. Всех и каждого,- Артур лениво зевнул, настолько ему вдруг опротивела разыгравшаяся сцена. – Табак, рассыпанный у кустов, черные не курят. Денег не хватит. Хороший табак. А следы рвоты на трупе означают, что убийца убил впервые. Струсил так, что не смог удержать съеденное в желудке. Струсил и убежал. Убежал давать отчет кому-то, кого боится и почитает. Отцу, да? Династия мразей.
Я долго описываю свои воспоминания. Почти пять страниц уходит на то, что в реальности вряд ли заняло пару минут. Больше Прайс не стал бы терпеть. Он закричал, призывая на помощь дружков.
Артур подчеркнуто медленно вытащил пистолет из кобуры и выстрелил, подав условный сигнал. В барак ворвался дежурный патруль. Смыть обкуренную толпу было легко. На тонких руках Алекса застегнулись браслеты.
6.
Что он помнит следующим? Комнату допросов. Небольшое помещение, бетонное, холодное. Бетон обит жестяными ребристыми панелями, слегка пожелтевшими. Два года назад оббили. Окно скрыто серыми жалюзи. Общий серый фон, серый большой стол, и черная настольная лампа. Лампа на высокой металлической ноге, которую можно гнуть и поворачивать в разные стороны. Лампа энергосберегающая, белая, ослепительно белая. Как улыбка модели в рекламе зубной пасты.
Обстановку своего кабинета Артур продумывал сам, вплоть до мелочей. Он не был чистюлей, но щепетилен в пустяках был до педантизма. Кабинет должен быть обставлен сообразно его задумке и только. Кресло выбирал дольше всего. Вертящееся, компьютерное, черное мягкое кресло на ножке. Может подниматься и опускаться по желанию. Черный – очень полезный цвет, он поглощает и скрывает все.
Сегодня он допрашивает Прайса последний раз. Завтра дело надо отправлять в прокуратуру. Задержанный вину отрицает, сотрудничать отказывается. Конвойный открывает дверь. Алекс развязно вваливается в кабинет, падает на приготовленный стул, вытягивая далеко под стол длинные страусиные ноги так, что они касаются начищенных черных туфель Артура. Тот брезгливо дергает носком туфли в сторону. Алекс улавливает движение следователя и ухмыляется. Коп считает его представителем низшей расы. Ничего страшного, дай мне только выйти отсюда и мы расквитаемся как нужно. Дай только выйти.
-Итак, - Артур привычным движением раскрыл папку с материалами дела и пробежал глазами протокол прошлого допроса. – вы так и не желаете сознаться в убийстве Джона Райта?
-Нет, красавчик, - ответил наркоман. У него на левой руке вспухшая темно-синяя узловатая вена, слишком много колется. Интересно, долго он протянет на героине?- У тебя мало улик, сержант. Тебе нужно мое признание, чистосердечное раскаяние, а я его тебе не дам. Зачем мне каяться в том, чего я не совершал?
-Под кайфом ты скулил по-другому, - сквозь зубы цедит Артур.
-Показания, данные в наркотическом опьянении, недействительны, - Алекс напряженно сверлит противника глазами. – Видишь, я знаю твои законы.
-Не хочешь все кончить? – устало спрашивает Артур, - тебе не надоело? Каждый день допросы, следственные эксперименты, твои ухмылки и насмешки, скверная еда в столовой изолятора временного содержания. Дозу тебе пронесли только два раза, и теперь тебя мучает  ломка. У тебя болит голова, ты плохо соображаешь, где находишься, смеешься, как машина со сломанным механизмом. Тебя клинит на каждом повороте. Подпиши признание, Прайс, и я оставлю тебя в покое, и сам отдохну. Давай, подписывай, - Артур сует Алексу под нос замусоленный лист бумаги, исписанный на машинке. Алекс видит этот лист каждый день, и описанная сцена каждый день повторяется. Они хотят его с ума свести, неужели непонятно?
-Отстань от меня, начальник, - выдыхает Алекс. – Я ничего не подпишу, и в суде дело развалится за недостатком улик.
Артур и сам это прекрасно знает. Его все достало. Утром он поссорился с Лизой. Впервые так серьезно. Жена упрекала его обычными придирками: он пропадает на работе, она почти его не видит, у ребенка колики, а у него нет времени отвезти в поликлинику собственную дочь, и так уже целый месяц. Ее не устраивает секс раз в полгода, она устала, и ей все надоело. Всем все надоело, и как мир вообще еще стоит? Лиза его здорово разозлила, самое противное, что она права! Ну не может он сейчас быть дома, когда эта мразь сидит напротив него, нагло развалясь на стуле. Не может, и не хочет! Пошла она к черту со своими проблемами, у него дел по горло!
-А знаешь, - неохотно проговорил Артур, - ты сейчас в моей власти. И мне плевать на мое начальство. Мне нужна только твоя подпись на вот этом листке бумаги.
-Пытка запрещена, коп,- оскалился Алекс.
-Кабинет звуконепроницаем, кровь впитывается в панели на стенах.
-Синяки докажут применение ко мне насилия, - в глазах Алекса явно страх, - Я знаю свои права, коп. Тебя уволят.
-Права качаешь? – рявкнул Артур. –Пускай увольняют. Сегодня ты мой. Красавчик, - он облизнул губы сухим языком.
Артур достал из ящика стола импровизированную шапочку, сплетенную из тонких голубовато-серых проводков, с датчиками на месте узлов. Эту шапочку он медленно, почти любовными движениями, одел на голову Алекса, тихо приказав тому не шевелиться. Артур, закрепляя повода и датчики на нужных точках, меланхолично мычал себе под нос мелодию колыбельной для Кейси. Со стороны казалось, что он забыл о своей жертве, и занят только порханием в воздухе собственных тонких пальцев, борющихся со сплетениями проводов, и подсоединяющих их к клеммам. Серый проводок –серая клемма, красный –красная. Руки Алекса он в самом начале прикрепил к стулу наручниками. К ножкам стула, так что Алекс сидел, согнувшись в три погибели. Он не мог пошевелиться, и тело начало отекать в неудобной позе. Особенно затекли руки.
Закончив присоединять провода, Артур выпрямился и удовлетворенно потер руки.
-Знаешь, что это такое? – прошептал он, глядя Алексу в глаза.- Эта штука отучит тебя качать права раз и навсегда. Я сейчас подсоединю вилку к розетке.- он медленно, упиваясь страхом в глазах Алекса, протянул руку к углу кабинета, где в стене белела розетка.
-Стой, - прохрипел Алекс,- не дави на меня. Я подпишу, только не включай ток!
-Да ну? – саркастическим тоном спросил Артур и резко воткнул вилку большого провода в розетку. Провода в «шапочке» на голове Алекса напряглись и начали съеживаться, сдавливая наркоману голову. Тот приглушенно замычал, пытаясь схватиться руками за голову. А руки были прикованы браслетами  к ножкам стула. Голова сжималась и сдавливалась все сильнее, кажется, она сейчас лопнет, запертая в рамках «шапочки».
-Провода впиваются в кожу сквозь волосы, -нежно приговаривал Артур, расхаживая вокруг задержанного, - давят, бьют током, сначала чуть-чуть, потом сильнее. Датчики на узлах фиксируют мощность тока, и твой пульс, который сейчас все ускоряется, стучит в висках, как сотня молоточков, готовых пробить твой никчемный череп изнутри. Медленно, очень медленно,- он говорил красивым, мелодичным голосом. Тем же, каким, наверно, пел колыбельную маленькой Кейси. Алекс извивался на неустойчивом стуле, скрипел зубами, стонал и обливался потом от нестерпимого жара, проникающего через кости черепа. Артур наблюдал за ним. Странная сцена изощренной средневековой пытки в наши дни, в 1987 году. Полицейский и убийца как будто поменялись ролями, и зверь превратился в бессильную жертву, скулящую на стуле. Его волосы начинали обугливаться под проводами, а на виске отчетливо просматривалась взбухшая, бешено колотящаяся вена.
Артур наслаждался, глядя на отморозка, превращавшегося в тряпку на глазах. Начальство, Карл не знает об этих его экспериментах. Им безразлично, какими способами заполнятся отчетные ведомости, главное – чтобы дело было раскрыто и закрыто.  Еще, еще немного тока, так, чтобы он обмочился от страха, обмяк и сполз по стулу, как тряпка. Все. Кончено.
Алекс нервно дергался, глядя расширенными глазами на лежащий перед ним лист бумаги и шариковую ручку. На голове остался, наверно, выжженный узор от «шапочки». Болело все тело, и сковывал дикий страх. Алекс готов был на все, лишь бы ток опять не включили. Он чувствовал неприкрытую радость Артура, его почти сексуальное наслаждение. Полицейский обращался с адским прибором, как с любовницей, нежно поглаживал каждый провод, аккуратно отсоединяя их и кладя обратно в ящик стола. Алекса трясло от бессильной ярости. Он был унижен, унижен и раздавлен, и сломлен, как на электрическом стуле. Он был мышкой в лапах играющей кошки, кроликом, обмякшим в пасти удава. О, он должен отомстить. Он заплатит этому извращенцу той же монетой. Алекс, как все затравленные с детства аутсайдеры, был мстителен. Это передалось ему с генами в тот момент, когда пьяный отец брал силой его шестнадцатилетнюю мать, а она смеялась, накачанная героином. Алекс ненавидел людей за свое рождение в оргии. Теперь ненависть можно было излить на конкретный объект. А пока.. Пока надо было подчиниться. Ничего, его отец купил полицию Сити. Он его вытащит.  Алекс взял ручку трясущейся рукой и корявыми буквами вывел внизу листа свою фамилию. Артур удовлетворенно улыбнулся. Парня сломали десять минут «шапочки». Его изобретение, безотказная лапочка.
У Артура, заброшенного когда-то родителями патологического одержимого отличника тоже хватало причин не переносить людей. Он помнил, прекрасно помнил вечные ссоры отца и матери, которые мальчиком пережидал в чулане под лестницей. На день рождения в пять лет ему подарили большого пушистого белого медвежонка с красным сердцем в лапах. Он с ним не расставался, таскал его повсюду, спал с ним. Медвежонок был его любимой игрушкой. Пока отец, вернувшийся с работы не в духе, не оторвал игрушке голову, когда сын подвернулся под ногами. А мальчик так хотел, чтобы родители обратили на него внимание, и хоть разок похвалили. Он и учился , как проклятый, и поддерживал имидж пай-мальчика, и сорвался в конце концов, напившись в последнем классе школы на выпускном, а они ничего не заметили. В день его выпускного они развелись. Он уехал тогда поступать  из Бирмингема в столицу, и не возвращался. Где теперь родители, он понятия не имел. Еще тогда, в чулане под лестницей, он не имел других занятий, кроме ловли пауков и двухвосток. Он обрывал им лапки, по одной в пять минут, засекал время, пока предки ругались наверху. Вид мучений паука, оставшегося без лапок красно-черным крошечным комочком в пыли заглушал собственные слезы Артура. Парню нравилось ощущать свою силу. Повзрослев, он превращал в трепыхающихся пауков попадавших к нему отморозков. Иного названия он для них не имел. Людей для него не было, только отморозки и конкуренты. Никого больше. Он искал счастья, мнимого, глупого счастья в рядах только появлявшихся четыре года назад готов и сатанистов, погружаясь с головой в очередную оргию, и не находил. Пока не встретил ее. Лету, смешливую и ранимую, нежную и раскованную, жесткую и горячую его Лизу. Она стала Лизой, порвав с сатанистами и выйдя за него замуж. Лиза и Кейси – больше ему никто не был нужен.
Он не замечал, какая счастливая улыбка бродит по его лицу, словно освещая его изнутри. И как жадно ловит Алекс эту улыбку, впитывая ее в себя без остатка.
Очнувшись, он быстро забрал у задержанного подписанное признание, им собственноручно сочиненное. Теперь парню должны дать минимум десять лет тюрьмы. Камеры без окон, в которую пробивается только лучик лампы надзирателя утром и вечером, когда приносят еду. Он был в таких камерах и видел бледных слизняков, в которых превращаются люди – жалкие создания. Они тешили его высокомерие и заставляли счастливо улыбаться.
Алекса увели. Артур подшил к делу признание обвиняемого.  Он долго возился с протоколом допроса, по существу, сочиняя обвинение. Это была слишком откровенная ложь, но Прайс все равно виновен. Ради того, чтобы засадить убийцу, можно пойти на должностное преступление. 
ПРОТОКОЛ
допроса подозреваемого
г. Лондон          29.04.1987г.
Допрос начат 10 в ч 40 мин          Допрос окончен в 12 ч 10 мин
      Младший следователь второго отдела уголовного розыска юрист 2 класса Артур Уильям Шелли в помещении служебного кабинета № 109 прокуратуры  муниципального совета г. Лондона в соответствии с пар.2, ст. 14 и 26  Закона об уголовно наказуемом покушении 1981 г. допросил по уголовному делу № 36094 в качестве подозреваемого:

1.  Имя
2. Дата рождения
3. Место рождения

4. Место жительства и
(или) регистрации, телефон
5. Гражданство
6. Образование
7. Семейное положение,
состав семьи
8. Место работы или
учебы, телефон


9. Отношение к воинской
обязанности
(где состоит на воинском учете)
10. Наличие судимости
(когда и каким судом был осужден,
по какой статье УК РФ, вид и размер
наказания, когда освободился)
11. Паспорт или иной
документ, удостоверяющий
личность подозреваемого
12. Иные данные о личности подозреваемого Алекс Бэзил Прайс
28.11.1957г.
Коупер-лейн-1, 68, Ист-Энд
г. Лондон, Хазефорд, Черч-стрит, Чивители 
Соединенное Королевство
высшее техническое
не имеет

постоянного места работы не имеет
Военнообязанный


не судим


служебное удостоверение СТВ № 015106, выдано 08.07.1976 г.



        Подозреваемый (подпись )

        Иные участвующие лица: нет
        Участвующим лицам объявлено о применении технических средств: не применялись.

        Перед началом допроса мне разъяснены права, предусмотренные частью четвертой параграфа 19 Закона об уголовно наказуемом покушении:
        1) знать, в чем я подозреваюсь
        2) давать объяснения и показания по поводу имеющегося в отношении меня подозрения либо отказаться от дачи объяснений и показаний;
        3) пользоваться помощью
        4) представлять доказательства;
        5) заявлять ходатайства и отводы;
        6) давать показания и объяснения на родном языке или языке, которым я владею;
        7) пользоваться помощью переводчика бесплатно;
        8) знакомиться с протоколами следственных действий, произведенных с моим участием, и подавать на них замечания;
        9) участвовать с разрешения следователя или дознавателя в следственных действиях, производимых по моему ходатайству, ходатайству моего защитника либо законного представителя;
        10) приносить жалобы на действия (бездействие) и решения суда, прокурора, следователя и дознавателя;
        11) защищаться иными средствами и способами.
        Подозреваемый (подпись)

        Мне разъяснено, что в соответствии со ст. 51 Common Law  я не обязан свидетельствовать против самого себя, своего супруга (своей супруги) и других близких родственников.
        Подозреваемый (подпись )

        Подозреваемому  Алексу Бэзилу Прайсу объявлено, что он подозревается в том, что 4 апреля 1987 года, он, действуя из преступной заинтересованности, а именно, акта «проверки кровью», застрелил из пистолета марки ПРГ-43 с глушителем младшего следователя второго отдела уголовного розыска, юриста 3 класса, Джона Армана Райта. ДействияАлекса Бэзила Прайса. повлекли существенное нарушение прав и законных интересов граждан и охраняемых законом интересов общества и государства, а также тяжкие последствия,  такие как смерть потерпевшего от множественной потери крови, то есть, имеются, вне всяких сомнений, два необходимых атрибута преступления: актус реус( собственно простое убийство, как объективный противоправный акт) и менс реа( воля подозреваемого совершить преступление, как субъективный акт).
        Подозреваемый (подпись)

        По существу подозрения могу показать следующее:
        4 апреля 1987 года, я, будучи вовлечен авторитетным для меня лицом в организованную преступную группировку, был подвергнут обязательной проверке – «акту крови». Суть «акта» заключается в попытке убийства и последующем помазании кровью – посвящении в убийцы. Мне предложили самому выбрать свою жертву из предложенных. Я выбрал по фотографии сотрудника полиции Джона Райта. Ничего личного, никаких личных претензий к потерпевшему я не имел, это чисто деловой подход. Я сам выбрал удобное и бесшумное оружие, разметил позицию у дома Райта, некоторое время следил за ним, вычислил примерно его привычки и предпочтения. Мне были точно известны время его ухода на работу и возвращения с нее. Обо всем меня осведомляли девушки-путаны, которых водил к себе коп, так как я среди них был известен, как «толстяк Джо» и они мне безоговорочно подчинялись. Путана дала мне и адрес Райта. В 2:00 он вернулся с работы,  явно навеселе. Прошел мимо меня. Я поздоровался, подождал, пока он отойдет на некоторое расстояние, повернулся и выстрелил ему в голову, попадя с первого раза. Подошел ближе и убедился, что он мертв. Мои нервы сдали, меня практически вырвало на труп. Я убежал, скрылся с места преступления, и вернулся к своим. Было установлено, что я прошел проверку кровью.
        Вопрос: Кто вовлек вас в организованную преступную группировку?
        Ответ: Я имею право отказаться от ответа на вопрос, я и так сказал достаточно.
        Вопрос: Вам заплатили за эмоциональное потрясение, пережитое вами в ходе «проверки кровью»?
        Ответ: Нет.
        Вопрос:  Сколько дней вы следили за Джоном Райтом?       
        Ответ: Я не помню, кажется, дня три –четыре.
        Вопрос: Были ли вы знакомы с Райтом или кем-то из его окружения до 4 апреля 1987 года?
        Ответ: Я же сказал, я понятия не имел, кто такой Райт. Мне просто показали дюжину фотографий, и я выбрал наиболее запоминающееся лицо. Из его  окружения я не знал никого, кроме проституток.
В ходе допроса подозреваемый подписал чистосердечное признание, полностью признав свою вину.
        Подозреваемый (подпись)
        Иные участвующие лица:  нет
        Протокол прочитан лично.
        Замечания к протоколу замечаний нет.
        Подозреваемый (подпись)
        Иные участвующие лица:  нет
        Младший следователь (подпись Артур Шелли)
В нижней части каждой страницы - подпись Алекса Прайса, круглая печать: [Отдел № 2 уголовного розыска столичной полиции ДЛЯ ПАКЕТОВ],надпись от руки: "Копия верна. Мл. следователь" и подпись А. Шелли.

Даже человек, лишь поверхностно знакомый с расследованием дел, сразу понял бы, какой бред, фантазию домыслов он читает. Это подлог дела, должностное преступление. в  Англии  показания  подозреваемого   или   обвиняемого   как самостоятельного источника доказательств не существует.  Если  подозреваемый пожелает дать показания, он переводится в разряд  свидетелей,  даёт  присягу
как свидетель  о  том,  что  будет  говорить  правду,  и  допрашивается  как свидетель, т.е. допроса подозреваемого как такового не существует,  но  есть допрос подозреваемого или обвиняемого как свидетеля. Если  подозреваемый  не высказал желание давать показания допрос не проводится
      В Англии признание подозреваемым (обвиняемым) своей вины в  совершении преступления  имеет  решающее  значение.  В  случае   признания,   дело   не рассматривается по существу. Считается, что  если  обвиняемый  признал  себя виновным, то спора нет, и исследование других  доказательств  вины  является лишним. Такая переоценка значения  признания  подозреваемым  своей  вины  не отвечает интересам  установления  истины  в  уголовном  процессе,  поскольку
признание, даже добровольное, нередко бывает неправдивым. На этом строится система доказательств. Стоит подозреваемому отказаться от своих слов, дело разваливается за недостатком улик. А если на суде выяснится, что показания и подписи получены под пыткой, большая часть улик сфальсифицирована следователем, потому что он, видите ли, уверен в виновности подозреваемого, а протокол сфабрикован и подшит к делу в качестве формального придатка, тогда все. Прощай, карьера и служба в полиции. Желание отомстить за Джона – вот, что движет Артуром, а вовсе не раскрытие дела. Он знает, кто убийца. И посадит его. Любой ценой.
Но с другой стороны, разве Прайс не убийца? В Чизи действует преступная банда, а он только их пешка. Он все это знает, но только не может доказать. Это не паранойя, это результат анализа. А проговариваться о фальши дела некому, на допроса никто не присутствовал, что, само по себе,
 тоже нарушение.  Ну, за него ему будет только выговор, можно стерпеть молча. Сегодня он отправит дело с курьером к прокурору. А потом поедет домой, заедет в магазин и купит Лизе цветы. Алые розы, как она любит. Пусть знает, что он не забывает ее, просто очень занят. Но теперь дело окончено, и они точно поедут в отпуск.  Воистину, цель оправдывает средства.   
7.
Джордан Кокран, младший прокурор суда Муниципального совета Сити, бегло просматривал только что присланное дело. 159 томов, 1447 страниц бумаги затрачено на рядовое убийство сотрудника полиции. Дело составлено за подписью младшего следователя Шелли. Кто это такой, Кокран не имел ни малейшего понятия. Впрочем, это неважно, дело составлено грамотно, показания обвиняемого приложены, имеется чистосердечное признание за подписью обвиняемого Прайса. Можно накладывать резолюцию и отправлять в суд.
Кнопка селектора на столе загорелась неоновым зеленым светом. Кокран быстро надавил на нее.
-Мистер Кокран, - раздался нежный голосок его секретарши Кетти,- к вам мистер Бэзил Крейн.
Кокран удивленно поднял глаза. Крейн, один из финансовых воротил в Сити, никогда не совал свой нос в городскую прокуратуру.
-Проведите его ко мне, Кетти,- сказал он в селектор.
У прокурора была странная и порядком надоевшая ему привычка – рвать во время разговора бумагу на мелкие кусочки и скидывать их под стол. Теперь, для беседы с финансистом, он приготовил целый блокнот, разложив его у себя на коленях.
Дверь резко открылась, и в кабинет вошел Бэзил Крейн. Довольно высокий, он неплохо выглядел для своих пятидесяти лет, особенно, если учесть то, что половину жизни он провел в ночных клубах и  изысканных кабаре старого Сити. Его плотный, темно-синий костюм из бархатистой ткани, явно сшитый на заказ, плюс тонкая белая рубашка и темный в светлую  наклонную полоску галстук больно ущемляли самолюбие Кокрана, к тридцати двум годам выбившегося из клерков следственного отдела в помощники прокурора. Его костюм, купленный в сэконд-хэнде( прокурор копил деньги на хороший автомобиль), слишком ярко проигрывал неброской роскоши бизнесмена.
Крейн молча остановился около стола, и ждал, пока Кокран соблаговолит подать ему руку. Младший прокурор руку подал после минутного раздумья. Не замешательства, именно раздумья. Даже мелкой сошке хочется показать свое влияние и подержать в своем предбаннике, в ожидании, породистого зверя. Крейн разгадал ход Кокрана, и тонкая улыбка скользнула по его лицу.
-Я очень рад видеть вас, мистер Крейн, в моем кабинете,- холодным вежливым тоном проговорил Кокран. – Чем могу быть полезен?
Подразумевалось: Что ты здесь делаешь, игрок на бирже?
-Мистер Кокран, - звучным благожелательным тоном ответил словно бы ничего не заметивший Крейн, - мне рекомендовали вас как ответственно и исполнительного сотрудника городской прокуратуры, скрупулезно проверяющего каждое попадающее к нему дело.
Хороший метод давления на соперника. Кокран, не подавая виду, принялся лихорадочно соображать, к кому воротила успел подойти за рекомендациями. Скорее всего, это просто учтивая лесть.
-И?- надо же что-то ответить?
-Мистер Кокран, вам сегодня утром прислали дело об убийстве сотрудника следственного отдела Джона Райта…
-Да, - Кокран откинулся в кресле.- Я проверил дело и не нашел оснований для претензий. Согласно графику, слушание будет назначено на будущей неделе.
-Не нужно меня перебивать, мистер Кокран, - финансист оставался невозмутимым, но в его глазах на секунду полыхнул огонь. – Я требую отзыва дела и его закрытия. Причем немедленно.
-На каком основании я должен вас сейчас слушать? – возразил Кокран. – Дело готово к суду, виновный пойман.
-У меня есть доказательства, что приставленный к делу следователь использовал запрещенные методы расследования, в частности пытку. Показания, данные под пыткой, недействительны, как вам, должно быть, известно.
Крейн выложил на стол диктофон и включил его. На фоне сильного шума с трудом, но прослушивался мелодичный голос Артура, рассказывающего о «шапочке».
-Источник доказательства? – спросил Кокран.- Где гарантия, что это не неумелый монтаж?
-Эту запись сделал задержанный. Алекс Прайс. Он спрятал диктофон под одеждой и записал процесс последовавшей на допросе пытки.
-Неумелая ложь преступника, мистер Крейн, - отозвался Кокран. – Перед допросом задержанных тщательно обыскивают. Некоторые жаловались, что конвоиры чуть ли не лезут к ним в трусы- при этих словах на лице прокурора заиграла самодовольная ухмылка.
Крейн понял, что недавний клерк всеми силами держится за упавшую с неба работу, и так просто не упустит выигрышное дело. Нужен был другой подход.
-Мистер Кокран,- вкрадчивым тоном заговорил он некоторое время спустя. – Вы давно здесь работаете?
-Второй год. – Кокрану затянувшийся разговор порядком надоел, да и блокнот под столом закончился, превратившись в ошметки бумаги.
-Прокурор, - неожиданно резко заговорил бизнесмен,- хочешь вырваться отсюда? Вакансия на должность судьи скоро освободится, это твой шанс. Одна твоя подпись на отказе, и дело развалится.
Ход был резок, но Крейн хорошо знал подобную породу людей. Они трудолюбивы и исполнительны, но ужасные карьеристы. На людском тщеславии можно отлично играть. И казавшийся неприступным бастион по имени Джордан Кокран сломался, как карточный домик. Да, он ненавидел свою работу. На нем все еще лежало клеймо клерка, выскочки, залетевшего на чужую должность. Ему было тесно в этом кресле. У Кокрана была семья, рос второй ребенок. Нужны были деньги.
-Гарантия,- отрешенно проговорил он.
Крейн молча достал из нагрудного кармана пиджака сложенный чек и быстро заполнил его.
Потом также молча показал чек прокурору. У того отвалилась челюсть.  60000 фунтов стерлингов. Недурная цена за одно проигранное дело.
-Это твой билет в большой мир, - отеческим тоном проговорил Крейн. – Для судьи Чествика это последнее дело, потом он уйдет в отставку. Я устрою так, что выберут тебя. При одном условии.
-Да? – выдохнул Кокран.
-Я ведь всегда смогу на тебя положиться?- Кокран нервно кивнул. Он, у себя под столом, уже изорвал в клочья и картонную обложку блокнота. Деньги, судейское кресло, помощь финансового воротилы – перед его глазами расплылись бесконечные перспективы. Он выведет суд муниципального совета на новый уровень. Все ведомости будут заполнены. С деньгами этого ненормального он свернет горы!
Кокран достал из ящика стола бланк и заполнил его.
-Когда я получу деньги ?
-Чек остается у вас. Можете пойти в банк хоть сегодня вечером.
-Держите – Кокран протянул Крейну заполненный бланк об отказе дальнейшего производства по делу.- Суд, естественно, будет. Но не более чем фикцией. Я откажусь от обвинения в зале суда.
-А что со следователем, применившим пытку?
-Считайте, его карьера окончена.
-Зато ваша только начинается.- Крейн улыбнулся, поднялся и вышел. Кокран прекрасно понимал, что только что взял крупную взятку за развал дела в суде и отказ от обвинения в обмен на судейское кресло. Но вернуться обратно, в Ист-Энд, в развалюху, в которой он родился – никогда! Кокран вспомнил, как еще в школе подсказывал одноклассникам неверные ответы на контрольных, и один получал высший балл. Это давало уважение учителей. Мнение остальных людей его не беспокоило, главное – пробиться на самый верх.
Одно разваленное дело в счет не идет.
Крейн, вернувшись в свой офис на 79 этаже высотки, удовлетворенно развалился в кресле. Со стола на него смотрела фотография десятилетней давности. Он, его жена и сын. Долговязый, белобрысый парнишка весело скалит зубы в объектив камеры, а сзади плещется теплое Средиземное море. Потом жена умерла, а на море они больше не ездили. Маленький Алекс воспитывался в старом доме Крейна в Чизи. Он стыдился своего прошлого. Хотя зачем, если разобраться? Все они вышли из низов. У сына другая фамилия, но для отца он всегда останется  маленьким улыбчивым ребенком, который, в отличие от других, никогда не плакал, расшибив коленку об асфальт при падении с велосипеда. Эта черта радовала отца больше всего.
Жизнь – странный и причудливый калейдоскоп, если вдуматься. Отец, бизнесмен, и одновременно, руководитель преступной группировки в Чизи, грабитель на бирже, готовый на все, лишь бы вытащить сына из тюрьмы. Можно ли верить, что парень в двадцать девять лет исправится и встанет на верный путь? Да и какой путь считать верным, имея такого отца? Приоритеты и ценности слишком зыбки. Тот, на кого мы смотрим, становится нашим кумиром, авторитетом. Человек всегда нуждается в поводыре. И если поводырь – один из вожаков черного рынка Сити, то и его сын последует за ним. Замкнутый круг.
Крейн оторвался от размышлений и набрал на диске телефона номер.
-Алло, Саймон? –трубка отрывисто прошипела что-то в ответ.- Саймон, в изоляторе моего сына пытали. Помнишь, сколько ты мне должен? – трубка заюлила- Есть шанс отработать. Алекса пытал током некто Артур Шелли. Пробей его по базам и посмотри, что можно сделать.
8.
Саймон Риггз, сорокалетний американец, приехавший в Лондон еще в 1970 и тут осевший, работал охранником в банке на Ковент-гарден. Бывший морпех тихо ненавидел людей и проводил время в своей будке, уткнувшись в свежий журнал. Единственным пятном  на его биографии, кроме ежемесячных запоев по случаю выплаты зарплаты, было то, что именно на его участке два месяца назад напали на машину инкассаторов. Расстреляли в упор  напротив его будки. Водителя наповал, инкассатора оглушили прикладом автомата и унесли тридцать тысяч фунтов стерлингов наличными.
Банк принадлежал Крейну. Тогда начальник вызвал Риггза на ковер и долго молча изучал его личное дело. Морпех был тертым волком, о чем свидетельствовали многочисленные осколочные шрамы на его лице , и об увольнении беспокоился мало. Внешне мало. А на деле – кризис 1970-х здорово отразился на частном охранном бизнесе. Немногие оправились. Он тогда вцепился в это место, как рак в руку.
Как ни странно, Крейн его не уволил. Только сказал, что запомнит долг. А сегодня, вот, позвонил.
Риггз вздохнул, потянулся и едва не скатился со своей кровати. Он снимал комнату неподалеку от банка, в небольшом переулке. Комнату свою он называл берлогой. В самом деле маленькую конуру, заваленную нестиранными носками и рубашками и пропахшую перегаром по-другому нельзя было назвать. Риггз, ворча, опрокинул в глотку банку дешевого пива, потом надел первый попавшийся свитер и только потом сообразил посмотреть в окно. На улице лил дождь. 2 мая выдался ненастным днем. Плохо, контакты могут отсыреть. Он вчера до полуночи пробивал по базам этого Шелли. Нашел адрес и фотографию. Долго запоминал невыразительное в общем-то лицо: русые волосы, большие серые глаза. Ничего особенного.
Отлично! Идти на внеурочную работу под ливнем, причем дождевик, купленный только на той неделе, протекает изо всех дыр. Морпех, склоняясь в три погибели, побежал под дождем по переулку, выбирая затененные деревьями места. Под тополями было холодно и сыро. Свежая листва ярко блестела смолой под крупными каплями первой весенней грозы. Тяжелый сапог Риггза, скользнув, проехался по нежной светло-зеленой траве у дома, втоптав ее в маслянистую от бензина и смога грязь. Трава теперь не скоро поднимется. С неба лило непрерывно, как будто там прорвало трубу. Машин на улице почти не было, как и людей. Естественно, сегодня суббота, все сидят по домам, один он вынужден бежать на тот конец района, на Авенджер-роуд.  Риггз любил поворчать над жизнью. Промыкавшись одиночкой сорок лет, он понятия не имел о другой реальности, жил, как танкист, глядя на мир сквозь узкую смотровую щель.
Так. Он, поглубже надвинул на лицо капюшон  бледно-красного дождевика. От угла открывался вид на небольшую улицу и ряд типовых многоэтажек, мокрых от дождя. Прямо над Риггзом возвышалась огромная кряжистая береза, неизвестно откуда взявшаяся в центре Лондона. Если здесь и были деревья, то прямые, подстриженные и побеленные снизу для защиты от короедов. Риггз вгляделся в ряды припаркованных на стоянке машин. Так, сегодня он должен выгнать авто из гаража, они куда-то едут. Морпех достал блокнот и сверился с записями. Маленький серебристо-серый «ситроен». Вот он, с краю. Риггз перевел взгляд на окна нужной ему квартиры. Седьмой этаж, два крайних слева. Зашторены, в шесть утра все еще спят. Интересно представить, как он там лежит со своей девкой. Риггз криво усмехнулся, вспомнив последнюю путану, с которой расстался вчера утром. Забыл ей заплатить, она плюнула ему в лицо и убежала, прежде чем он успел ее ударить и вырубить.
Ну хватит медлить. Риггз открыто подошел к машине. Сейчас таиться не нужно, все равно кругом пусто. Услышав резкий лай, он вздрогнул. Какая-то грязная овчарка, привязанная к столбику у подъезда истошно лаяла на него. Ее рев здорово рвал тишину вокруг. Она ему мешает, но пока он ничего ей не сделает. Некогда. Он обошел машину кругом. Так, все спокойно, овчарка, не видя его за автомобилем, улеглась под козырек подъезда, скрываясь от дождя. Он отключил сигнализацию, открыв капот и отсоединив клемму от аккумулятора. Теперь динамик будет молчать. Риггз достал из кармана джинсов завалявшуюся там алюминиевую проволоку. Затем он аккуратно, стараясь не шуметь, согнул проволоку в крючок и завел ее вертикально, крючком вниз, в проем между дверью и стеклом. Он почувствовал сопротивление: крючок уперся в замок. Теперь он стал осторожно, не ослабляя нажима, смещать крючок влево в поисках механизма открывания. Крючок «провалился», значит, надо вести вправо. Через пару секунд он нащупал механизм запирания замка, зацепил крючком за тягу механизма и резко дернул. Замок щелкнул, и дверь поддалась. Теперь машина была открыта. Риггз нажал под предохранителями кнопку «Valet» для верности, чтобы отключить сигнализацию окончательно. Затем он достал из второго кармана маленькую ребристую черную коробочку и закрепил ее с внутренней стороны обитого плотной тканью черного руля. Аккуратно расправил чуть смявшуюся обивку водительского кресла и нажал на коробочке кнопку. Датчик загорелся ровным красным светом, почти незаметным в сумраке автомобиля. Через два часа, когда они выйдут, им будет не до рассматривания внутренности автомобиля. Детонатор сработает ровно через два часа, в восемь утра. Он вчера целый день следил за Шелли и выяснил, что нужно. Теперь пора сматываться. Он снова включил сигнализацию и запер машину.
Через минуту на дворе перед девятиэтажкой не было никого. Только овчарка истошно надрывалась, рыча в завешанный дождем утренний полумрак…
…-Артур, или ты сейчас встанешь, или мы опоздаем! – нежный голос Лизы вырвал его из сна. Он сел на кровати, сонно протирая глаза. Лиза, уже накрашенная, хотя еще в халате, сером с розами, стояла перед ним. Сзади на столе возвышалась хрустальная ваза с ее любимыми алыми розами. Он вспомнил, что сегодня они уезжают, молча сорвался с места, помчавшись в ванную.
Побрившись и одевшись, он подошел к жене, уже жующей за столом сэндвич с лососиной. Налил себе горячего чая, намазал на хлеб масло, заглатывая его на ходу.
-Ты уже собрала Кейси? – она кивнула.- Она спит, не буди ее.
-Ладно,- он мотнул головой.
-Когда самолет?
-В 8:30, то есть через сорок минут. –Он неожиданно приглушенно рассмеялся- Здорово я проспал собственный отпуск.
Она коснулась его руки, и улыбнулась в ответ. – Подумать только, наш первый совместный отпуск. И сразу на Средиземном море. Признайся, Арт, сколько стоили наши путевки?
-Все в порядке, Лиз, они льготные.( Естественно, он маленько преувеличил. Путевки стоили две его зарплаты, но кому это надо).
Лиза с утра выглядела потрясающе. В дождь она надела легкое светло-серое платье, и сверху белый тренчкот, перетянутый серым поясом. На ее шее Артур заметил подаренное им накануне красивое янтарное ожерелье. Она обожала все эти безделушки. Высокие каблуки туфель торопливо стучали по полу. Артур ограничился обычной своей черной форменной курткой  и брюками и белой рубашкой.
-Пойду принесу Кейси, - она убежала в детскую. Вернулась через пару минут, неся в руках закутанную в плед девочку. Кейси спала, иногда причмокивая во сне. Ее русые тонкие волосики слегка вились.
-Артур, по-моему, она твоя копия,- Лиза лукаво улыбнулась мужу. Тот легонько потрепал ее по щеке. Тут кому-то из них пришло в голову взглянуть на часы.
-Черт, - Артур схватил чемоданы и рванулся открывать дверь. Лиза, придерживая Кейси, побежала следом.
-Артур, ты коляску складную положил?
-Положишь малышку на шезлонг,- отозвался он, ловя лифт.
Без одной минуты восемь они вылетели на улицу. Дождь кончился, и под солнцем ярко блестели лужи, полные грязной мутной водой. Лиза была недовольна: она запачкала новые туфли. Свежая тополиная листва блестела в ярких лучах, высыхая на глазах так, что от нее шел легкий пар. Пар шел и от земли, приятно пахло озоном. Ветер разогнал тучи, и над девятиэтажками сияло высокое нежно-голубое небо.
Лиза пошла к машине. Артур замешкался в дверях подъезда, вытаскивая чемоданы. Интересно, что туда клала Лиза, что каждый весит по целой тонне?
-Лиз, - она обернулась. Кейси у нее на руках проснулась и смотрела на отца голубыми глазками. – заведешь двигатель, так багажник легче откроется.
-Ладно,- она махнула рукой.
Лиза дошла до машины. Серебристо-серый «ситроен» весело сверкал в лучах утреннего солнца. Снизу его немного забрызгал грязью дождь, надо будет сказать Артуру, чтобы он вымыл машину, по возвращении. Она отключила сигнализацию, открыла дверь и осторожно положила  ребенка на заднее сиденье. Кейси что-то лепетала непонятным, но таким милым детским языком. Лиза села на водительское сиденье и достала из сумочки ключи. Она, совершенно увлеченная своими мечтами о предстоящем отпуске, не заметила красноватый огонек детонатора под рулем, вставила ключ и включила зажигание. При этом она повернула руль….
Артур отвернулся от автомобиля, утрамбовывая чертовы чемоданы. Сначала он не обратил внимание на резкий хлопок. Секунду спустя он выпрямился и обернулся.
На месте его машины, до самого неба, полыхал столб оранжево-желтого пламени. Оглушительный рев огня достиг его ушей  еще через секунду. Потом он услышал тоскливый вой соседской овчарки на цепи у подъезда. Он не мог подойти к машине еще минуту, с резкими хлопками взрывались цилиндры двигателя. Вытекавший наружу бензин горел и черный дым от него разносил ветер. Дым попадал в легкие и мешал дышать. А улицу начали выбегать перепуганные люди. Кто-то толкнул его плечом, торопясь посмотреть на бесплатный аттракцион. Артур машинально отметил, что никто не хочет помочь. Он ничего не слышал, ни испуганных криков, ни настойчивых криков о вызове пожарной команды, ничего. Кроме ровно гудения пламени, вырывавшегося из взорванной машины. Его машины. В которой находились его жена и ребенок.
Он продолжал тупо стоять, глядя на горящий автомобиль, опираясь ногой на уложенные четыре чемодана. Что-то ему мешало, он нагнулся. В чемодан не помещалась складная детская коляска. Он выпрямился. «Ситроен» выгорел дотла, но подходить к нему было нельзя, слишком много разлилось бензина. Пожарная команда приехала  через двадцать одну минуту. Они нашли Артура, сидящего на корточках, в трех метрах от еще трещавшего и догоравшего автомобиля и крепко сжимающего в руке какую-то обгорелую нитку. Один из пожарных попытался его оттащить от огня. Артур вяло покорился, не выпуская нитку. Присмотревшись, пожарный понял, что в руке у владельца сгоревшего автомобиля-  обугленный обрывок изящного темно-красного, а теперь почти черного янтарного ожерелья.
9.
Риггз следил за сценой своей «пьесы» из окна подъезда соседнего дома. В бинокль отчетливо просматривалась полыхающая машина и толпа зевак поодаль. Солдат любил наблюдать результат своей работы. Всегда аккуратный и обстоятельный, он, прежде чем уйти окончательно, стер все следы своего пребывания здесь. Его могла выдать только овчарка, привязанная у соседнего дома. Но бессловесной твари можно не опасаться.
Дойдя до автомата на углу, он набрал на диске прямой номер командира.
-Все готово, сэр, - глухо прохрипел он в трубку прокуренным голосом. Мысли приятно текли, унося его к бутылке водки, спрятанной в холодильнике дома. Сегодня он приведет очередную путану, откроет бутылку и вырубится, и забудет, что утром просто так оборвал чьи-то жизни.
-Все? – Крейн тоже не любил оставлять следов.
-Сержант жив. – Риггз усмехнулся,- Но, теперь он абсолютно безобиден. Пожарные его еле оттащили от сгоревшей машины. Он скулил, как собака, и цеплялся за землю. Кажется, он сошел с ума.
-Тем лучше.- Крейн положил трубку. В конце концов, что такое этот Артур Шелли? Маленькая пешка в его игре. Пешка, осмелившаяся сколотить дело на его сына. Нелепое дело, без единой четкой улики, сплошные фантазии и домыслы, плюс выбитое под пыткой признание. Сержанту все равно не жить, и точно не работать в службе столичной полиции. Крейн вытянул под столом ноги и закурил. Его офис заливало лучами веселое утреннее солнце.
Пожарная машина высадила Артура у семнадцатой городской больницы. Он машинально прошел пару шагов и остановился. Что он здесь делает? Перед глазами, отвлеченно, как кадр из  фильма ужасов, медленно всплыл горящий салон «ситроена». Резкий запах бензина, копоть на оторванной двери, которая валялась в десяти метрах от машины. Он даже дотронуться до нее не мог, такой она была горячей, пока все кругом не покрыла холодная снежная пена из брандспойтов.
Он не нашел ничего. Только эту нитку ожерелья. Иногда в мозгу загоралась странная однообразная мысль. В машине не было Лизы и Кейси. Нет, конечно же нет! Она вышла, да, она вышла и взяла ребенка. А потом был взрыв, и они спрятались где-то в соседнем доме, и боятся теперь выходить. Лиза так боится темноты, ночью она не может уснуть, пока он не вернется с работы и не ляжет рядом с ней. Только тогда она выключает ночник. А сейчас уже почти час дня- он мельком взглянул на свои часы, - а в подъезде темно и холодно. Черт, ему надо ехать домой и забрать их оттуда. Куда только Лизка смотрит, ребенок же проснется, замерзнет, заплачет! А она боится кормить сама, держит Кейси на смесях. Кажется, он забыл положить  детскую смесь в чемодан, они собирались купить все на месте, в аэропорту Измира.
Она должна была забрать ребенка и выйти из машины! Она сейчас дома и ждет его, а он стоит у больницы в ступоре! Ты слышишь, она дома! Дома!!!
Наверно, его мозг сейчас взорвется от этой мысли. Он машинально провел рукой по вспотевшему лбу, хотя на улице было довольно прохладно. 2 мая, еще не лето и уже не весна. Переходное, промежуточное время, когда дождь сменяет солнце, жара оборачивается неожиданным снегом, а ночи – светлые, как дни. И Лиза стоит у плиты и торопливо разогревает обед, и ворчит себе под нос, что их отпуск сорвался. А он тихо подкрадывается к ней сзади, резко хватает за талию так, что она визжит от страха и удовольствия,  поднимает в воздух и начинает кружить по кухне, изображая самолет. Это их любимая игра. Когда Кейси чуть подрастет, он будет кружить ее также. Он ей обещал.
Мимо него быстро прошла молодая женщина, толкая впереди себя маленькую зеленую складную коляску, из которой доносилось сонное бормотание. Она даже не оглянулась. Артур стоял, как вкопанный, в паре метров от лестницы больничного крыльца, и смотрел, как девушка вытаскивает ребенка и на руках тащит его через восемь гранитных ступеней наверх, оставив коляску внизу. Неожиданно его резко передернуло, он вынужден был быстро отвернуться и посторониться с  освещенной дороги в тень больничных каштанов.
-Сэр, вам помочь? – сзади неслышно подошел незнакомец в зеленом халате. Доктор Лоу, если судить по надписи на нагрудном кармане. Артур машинально кивнул головой.
-Спасибо, не стоит, - учтиво ответил он. Доктор прошел мимо, а Артур повернулся и бросился бежать вниз, под гору, прочь от больницы, каштанов, детских колясок и солнца, яркого полуденного солнца, освещавшего, кажется, все щели. Здесь, на залитой светом улице не было темноты. Как тогда в морге, в день убийства Джона.
Он бежал, задыхаясь, но почти не останавливаясь, не выбирая дороги, как бешеный пес, по одной сплошной прямой. Кого-то он задел плечом, из-за спины долетели недовольные вскрики, один раз запнулся и чуть не упал, но удержался. Бежал, пока не увидел знакомые дома, родной поворот, двор и потемневшую под дождями серую девятиэтажку, где они с Лизой так старательно вили свое гнездышко.
Место на парковке, где стояла его машина, было оцеплено, перетянуто желто-белой  полиэтиленовой лентой. Вокруг сновали полицейские из его отдела. Констебль Буллок, двадцатитрехлетний кретин, как его называл сосед по лестничной площадке – их секретарь Эдгар, меланхолично фотографировал покореженный автомобиль. Со всех ракурсов, как на фотосессии. На секунду Артуру показалось, что эта свора сейчас вцепится в его машину, как гиены в газель, он тряхнул головой, чтобы отогнать навязчивый образ. Сколько можно им тут возиться?
Констебль заметил его и отдал честь.
-Мне очень жаль, сержант Шелли, - церемонно-сочувственно отчеканил он, притоптывая ногой от смущения. – Как говорит пастор в нашей церкви на Сесил-роуд, они теперь в лучшем месте в мире. Они смотрят на вас сверху и улыбаются, и ангелы поют для малышки колыбельную.
КОЛЫБЕЛЬНАЯ!
Какая жалкая чушь! Глядя в отрешенные глаза Артура, констебль прекрасно осознавал, какой бред несет, но не мог остановиться. Он еще продолжал говорить, когда кулак сержанта ударил в его челюсть. Буллок от неожиданности приглушенно взвыл и уставился на Артура терпеливыми глазами удивленного вола. Ярость Артура резко улеглась. В самом деле, зачем он ударил этого  солдата?
-Извините, - проговорил Артур, отстраняясь. Констебль кивнул, вытирая грязным рукавом кровь с разбитой губы.
Зачем он сказал про колыбельную? Сейчас второй час дня. Кейси пора спать, по режиму дня. Почему он не слышит, как Лиза поет колыбельную? Что тут делают все эти люди, и почему так сочувственно на него смотрят? Не смотрите, не смотрите на меня так, пожалуйста!  Он поднялся на седьмой этаж. Открыл своим ключом дверь квартиры. Тишина. Залитый солнцем тихий коридор, чуть отдающий затхлостью, пустая блестящая кухня. Детская, где над колыбелью качаются плюшевые игрушки и какие-то погремушки. И никого нет, совсем никого.
Артур  устало прислонился к белому косяку двери и уставился на колыбель Кейси. Здесь, в абсолютной тишине, под ярким всепроникающим солнцем, он был совершенно один. Воспаленный мозг, отходя постепенно от болевого шока, осознавал: Кейси нет в колыбели и не будет. Никогда не будет. Лиза не возится на кухне, а он не сможет больше сыграть с ней в самолет. Машина взорвалась. Сгорела, вместе с ними. Почему он ничего не чувствует, кроме усталости? По его лицу после бега течет пот, по окну ползает полусонная весенняя муха, и солнечный луч трепещет на полу. Все то же самое, как вчера, как сегодня утром, как завтра вечером. А они мертвы.
Шок скоро пройдет окончательно. Артур машинально анализировал свое состояние, сказывалась привычка раскладывать все по полочкам. Шок пройдет, и удержать боль будет невозможно. Значит, надо закупорить ее в себе сейчас, пока чувства еще свежие, пока он еще не до конца верит в случившееся. Потом придет осознание вины, которое топится только в алкоголе. Потом наступит пустота. Пустота тихой детской, залитой майским солнцем. Пустота дома, в котором никто не живет. Потом, о, ему слишком страшно заглянуть дальше. Значит, ощущения возвращаются и разум недолго удержит бездну пустоты, рвущуюся изнутри. Странно, это как смотреть на себя со стороны и фиксировать каждый миг, оставшийся до момента сумасшествия. Какая-то глупость, глупость и больше ничего. 
Он не сможет долго держаться, уже не может. Он физически ощущает, как в мозг льется волна звуков, до сих пор заглушенных. Голоса далеко внизу, рокот колес машины по асфальту, скрежет обгорелого металла его «ситроена» который сейчас затаскивают на эвакуатор, чтобы отвезти сначала на экспертизу, а потом на свалку. Там его оставят и забудут. Шарканье ног по земле, лай соседской овчарки. А в момент взрыва она выла, громко и тоскливо выла, подняв острую морду к небу. Зачем ему думать об овчарке?!
Он с силой захлопнул дверь в детскую, закрыл на ключ. Теперь ему показалось, что оттуда доносится нежный голос Лизы, поющей их малышке эту чертову колыбельную.
 В городе вечером медное небо
Неоном горят фонари.
Падает снег на спящие ели
Метель метет до зари.
В городе вечером в теплой постели
Ты закрой глазки свои.
Пусть наш мирок потерян в метели,
Спи, моя девочка, спи.
В городе вечером, в мире столь шатком,
Песня замолкнет вдруг.
Мама склонится над детской кроваткой,
Дочь охраняя от вьюг….
Он пятился назад, пока не ткнулся спиной в дверь квартиры. Отскочил от нее, упал на пол в углу комнаты и затих. Только изредка его плечи под курткой и мокрой  от пота рубашкой  слегка вздрагивали.
10.
На следующее утро Артур, немного бледный, но, как всегда, в тщательно выглаженной форме, пришел в отдел. Эдгар, сидевший за ближайшим к двери столом, удивленно поднял голову, но почти сразу отвел глаза. Артур был спокоен, абсолютно спокоен, и это ужасало.
Он молча пошел к своему столу, долго возился с бумагами, прибирая свой обычный бардак. В разговоре сотрудников он не участвовал, поглощенный канцелярией. Долго механически комкал какие-то листы, сбрасывая их в урну под столом, промахиваясь,  поминутно нагибаясь, поднимая их с пола и заталкивая в мусорку. Отрывая иногда от бумаг покрасневшее от увлечения лицо, он мельком оглядывал других сотрудников и снова уходил в себя.
Через полчаса его стол приобрел идеальный вид. Артур выкинул, наверно, половину всех своих бумаг и отчетов, не влезавших теперь в  урну и торчавших оттуда. Поверхность стола, тщательно протертая от пыли, поблескивала на солнце. Очиненный тонкий карандаш и пара ручек с полными стержнями, обычно разбросанные по столу, наконец заняли законные места в органайзере. Органайзер, маленький, черный, с вращающимся дном, он купил сегодня утром. Так же, как и несколько пластиковых папок для бумаг, куда он разложил оставшиеся ведомости.
Сотрудники не обращали на Артура никакого внимания, как обычно, рассказывая служебные анекдоты в другом конце отдела. Каждый здесь был отгорожен от другого импровизированной пластиковой стенкой, сидел в своем отсеке. Каждый сам за себя – вечный закон джунглей. Как же он был рад этому закону! Но нет, надо сидеть спокойно и делать вид, что ты поглощен рутиной и все в порядке. Уйдя в свои мысли, он невольно вздрогнул, когда над его стенкой появилась голова Эдгара. Тот окинул Артура долгим внимательным взглядом.
-Привет, Эдгар,- Артур, как ученый дрозд, наклонил голову набок,- Извини, я с тобой утром даже не поздоровался. Решил вот – он обвел рукой стол,- повести в кои-то веки генеральную уборку этих авгиевых конюшен. – Он взглянул на Эдгара невозмутимыми серыми глазами и улыбнулся, мол, извини, но времени нет совсем.- Кстати, Эд, ты не знаешь, когда будет слушание по делу Джона?
-Через неделю, 11 числа, - отозвался Эдгар.
-А, спасибо, - Артур углубился в составление какого-то отчета. Вся романтика работы в полиции – бумажки и ведомости. Сплошная рутина. Эдгар, поняв, что от Артура ничего не добьешься, вернулся к своему столу. Как только он ушел, Артур резко вскинул голову и посмотрел ему вслед. Его взгляд уперся в белую пластиковую стену. И этот взгляд недолго, всего лишь пару секунд, но полыхал яростным волчьим огнем. Человек не всегда способен удержать себя, даже если и хочет.
Ему казалось, что все исподтишка на него смотрят. Зачем Эдгар к нему подошел? Зачем он к нему лезет? Он наперед знал все, что думает Эдгар. «Ах, наш дорогой Артур, какая потеря! – думал он с саркастической улыбкой на губах – Нам всем так тебя жаль, наш дорогой собрат. – И еще Карл скажет – Артур,- мысленно передразнил он его  насмешливым тоном-  У тебя тут некоторая проблема, поэтому я, пожалуй, дам тебе отпуск дня на два.» Лживые, все тупые и лживые. Можно создать собственную теорию на этот счет – теорию всемирного лицемерия. Зачем люди подходят к тебе с утешениями? Потому что потом ты, исполняя гражданский долг, должен будешь идти с утешениями к ним. Говорят заученные слова, плоские и избитые. Кому в самом деле он нужен со своими проблемами? Каждый сам за себя. Лесть и лицемерные соболезнования в лицо. А за спиной: « О, может быть теперь этот выскочка успокоится. Да, он не будет больше строить себе карьеру, ему не до этого. Он будет сидеть на могиле жены и лицемерно вздыхать о веренице бесполезных лет, которые ему предстоит прожить! Или сразу пустит себе пулю в рот, испугавшись одиночества и пустого дома. Или будет приводить домой каждый вечер новую девку, показывать им фото бывшей жены и дочки и говорить, что он вдовец и ему можно все.» Они так говорят, он точно знает. Всю жизнь гонялся за карьерой, просил для себя кучу дел, неделями не был дома, спал за этим вот столом, ел здесь и пил крепкий кофе, чтобы не спать ночью. Пообедать дома раз в неделю- глупость? Нет, карьерный рост, возможность держать в руках неплохие деньги. Получил деньги, свозил семью в отпуск, поздравляю! Вы просто прелесть, Артур Шелли, вас обожают многочисленные друзья, у вас счастливая семья и хорошая работа, вы счастливее всех на свете! Браво! Хорошо хоть, что от остального отдела его отделяет пластиковая стена.
Через стену перегнулся Карл. Конечно, начальству надо все узнать первым.
-Привет, Артур,  - какой бодрый у Карла голос. Везет, черт возьми.- Ну как ты?
-Все в порядке, Карл, можешь не беспокоиться.- Артур взглянул на него невинными глазами. – Отчет по делу Джона я принесу завтра, тут остались формальности, не больше.
-Артур, посмотри на меня,- резко сказал Карл, - Я обещаю, мы найдем тех, кто это сделал.
-А я и так их знаю, Карл, - холодно отозвался Артур. – Смерть Джона,  и гибель моей семьи тесно связаны. Только дай мне это доказать.
-За этим я и пришел. Артур, я не могу рисковать тобой, как хорошим сотрудником. На тебя смотреть больно. Тебе нужно лечить свои нервы, слишком тяжелое потрясение ты пережил, чтобы приступать к работе на следующий день. Мы же люди, Артур, мы все понимаем. Не сходи с ума, иди домой. Я отстраняю тебя от дела Джона. В заявлении будет формальная причина. На тебя поступил звонок из прокуратуры, тебя обвиняют в подлоге дела. ( Артур вяло мотнул головой). Хорошо, я не буду пока лезть к тебе. Но внутреннее расследование уже начато.
-Ты отстраняешь меня от работы, - сухо проговорил Артур, уловивший из слов Карла только это. – Спасибо. Ты прав, мне, пожалуй, действительно нужен отдых. Через три дня похороны Лизы и Кейси. В закрытых гробах.
-Мы все придем поддержать тебя, Артур, - тихо сказал Карл.
-Спасибо. Артур встал,  церемонно пожал Карлу руку и быстрыми шагами вышел из отдела.
Бланк об отводе ему выдали в отделе кадров.
Прокурору  Муниципального совета Лондона,  г. Лондон, Грин-роуд, 231. Джордану Кокрану т. 0-2045678956
Заявление об отводе следователя.
  5 апреля 1987 года следователем   отделения  полиции по Сити сержантом полиции  Артуром Шелли  было принято решение о возбуждении уголовного дела и принятии его к своему производству по факту убийства гражданина  Джона Райта. Действия следователя вызывают сомнения в его объективности и непредвзятости. Так, мое ходатайство о допросе свидетеля  А. Смит,  обнаружившей тело наутро после   совершения нападения на  Джона Райта безосновательно оставлено без удовлетворения, в силу чего я лишен возможности  выяснить подлинность этих показаний.   Кроме того, следователь  Артур Шелли является  другом потерпевшего по данному делу —  Джона Райта.
На основании изложенного, руководствуясь ст. 6  Common Law, ПРОШУ 1.Учесть заявление об отводе и отстранить следователя  отделения полиции по Сити, г.Лондон, сержанта полиции Артура Шелли  от производства по уголовному делу по факту  убийства Джона Райта 4 апреля 1987 года.
Подпись: Карл Эгбер, старший следователь отделения полиции №12 по району Сити. 2 мая 1987 года.
11.
Кейси и Лизу хоронили 4 мая.  Весь день 2 мая ушел у Артура на сбор бумаг для оформления двух свидетельств о смерти. Нужен был протокол осмотра трупов, без него бланки не заполнят. Но как можно объяснить, что тела после взрыва сплавились со внутренней частью машины. Патологоанатом Дик, непрерывно шмыгая носом после недавнего насморка и отводя глаза, сбивчиво говорил, что тело Лизы приварилось к передней  дверце автомобиля, а Кейси сплавилась с обуглившейся синтетической тканью покрытия сиденья и тряпичным детским пледом. Ну да, тогда был дождь, Лиза укутала ребенка в плед. Артур вспомнил его – маленький махровый кусочек нежно-розовой, почти персиковой, ткани. И обивка сидений в «ситроене» - розово-сиреневая. Не очень приемлемый вариант для серой машины, но так захотела Лиза. Артуру впервые пришло в голову, что у нее, похоже, не было вкуса. Раньше это было ему безразлично. Теперь, неожиданно, каждая мелочь высветилась перед внутренним взором памяти своим, особенным  цветом. Жизнь складывается из мелочей, и важнее их нет ничего.
Протокол осмотра Дик выдал без вопросов. Артур замешкался на секунду в морге, пробегая глазами отпечатанные строчки.
ПРОТОКОЛ осмотра трупа
г. Лондон
2  мая 1987 г.
Осмотр начат в 12 час. 25 мин.
Осмотр окончен в 14 час. 40 мин.
Следователь следственного отдела  Сити  юрист 1-го класса Эдгар Чейз, получив сообщение от дежурного констебля об обнаружении трупов, в 12 час. 20 мин. прибыл на участок местности, расположенный на  Авенджер-роуд, 51, двенадцатый квартал, район Сити.
В присутствии понятых:
1)  Саманты Пауэлл,, прож.: г. Лондон, Авенджер-роуд, 51, кВ.348
2)  Джеймса Оуэна, прож.: г. Лондон, Авенджер-роуд, 51, кВ.244
с участием судебно-медицинского эксперта  Ричарда Келли,  в соответствии со ст. 164 Common law произвел осмотр трупа.
В самом начале осмотра участвующим лицам разъяснены их права, обязанности, ответственность, а также порядок производства осмотра трупа.  Понятым  Пауэлл и Оуэну одновременно разъяснены их права, обязанности и ответственность. (Подписи понятых)
Судебно-медицинскому эксперту Ричарду Келли  разъяснены его права, обязанности и ответственность.
Участвующим в осмотре трупа лицам также объявлено о применении технических средств: фотоаппарата "GLS-84" с объективом "Anter-44" и фотопленкой чувствительностью 130 ед., а также электровспышки "Ada" следователем  Эдгаром Чейзом.
Осмотр проводился в условиях: температура 26 градусов, ясная солнечная погода, хорошее естественное освещение. Позже экспертиза была продолжена в морге.
Осмотром установлено. На расстоянии 3 метров от парковочного знака N 8 расположен обгорелый остов автомобиля марки «ситроен», выпуска 1979 года. Цвет определить невозможно, по свидетельству понятых – «серебристый».  На расстоянии 2,5 метра от автомобиля на асфальте имеются пятна бурого цвета, похожие на кровь. Внутри автомобиля обнаружены обгоревшие скелеты женщины и ребенка, сплавившиеся со внутренностью машины.  Труп женщины лежит на животе, правая рука согнута в локте, слегка откинута в сторону, левая раздроблена. Нижние конечности отсутствуют, живот мягкий. Труп одет в светлое, предположительно, серое, платье, опознанное по нескольким уцелевшим ниткам, капроновые колготки телесного цвета, трусики белого цвета, опознанные по уцелевшему фрагменту.  В карманах платья ничего не обнаружено. Длина туловища трупа 150 см. Татуировки на теле отсутствуют.  На вид по лицу возраст трупа примерно 25-27 лет.  Телосложение трупа среднее. На заднем сиденье автомобиля обнаружен труп ребенка, предположительно, грудного младенца. В теменной части головы дыра неправильной формы размером 7x6 см. Волосы на голове светло –русые, в виде пушка. Нос прямой, губы тонкие, глаза голубые, брови дугообразные. Описания трупов произведены со слов ближайшего родственника – Артура Шелли, также понятых.
В ходе осмотра производилась фотосъемка: общего вида местности, где обнаружено тело первого и второго трупа, с миллиметровой линейкой - следов бурого цвета, похожих на кровь, тела  первого и второго трупов. Всего использовано 16 кадров пленки.
К протоколу осмотра трупа прилагаются фототаблица (приложение N 1).
Протокол прочитан лично каждым из участников следственного действия. Записано правильно. Замечания к протоколу отсутствуют.
Понятые:    Саманта Пауэлл
            Джеймс Оуэн
Судебно-медицинский эксперт:  Ричард Келли
Трупы направлены в морг N 1 г. Лондона

Он старался не смотреть в сторону закрытой двери, куда ушел Дик. Патологоанатом прямо сказал ему, что на прозекторском столе лежат даже не тела, а хорошо прожаренный сплав металла, горелой плоти и ткани одежды, и все это черное от гари и копоти. Почему-то это в мозгу Артура ассоциировалось с глупой рекламой в дешевых забегаловках. «Этот хорошо прожаренный бифштекс поможет тебе забыть обо всем».  Дик не разрешил Артуру заходить в ту дверь, но остановить его не смог бы никто.  Он медленно вошел туда. На столе лежал один сплошной обломок автомобиля, прикрытый белым накрахмаленным покрывалом. Припаявшиеся к металлу волосы, обрывки кожи и одежды мог заметить только внимательный глаз. Или глаз того, кто в одночасье потерял все. Он молча, не отрываясь, смотрел на разложенную на столе дверь автомобиля с налипшими на нее кусками плоти его жены и ребенка. Как он мог смотреть на это настолько холодно и беспристрастным взором следователя проверять протокол в поисках погрешностей? Так, наверно, думал Дик, провожая Артура долгим взглядом. Тот спокойно положил на трупы покрывало и вышел, прямой, как стрела. Даже вежливо поблагодарил Дика за участие в рассмотрении его проблемы. Так и сказал – проблемы. Дик вспомнил Артура, стоявшего у тела убитого друга Джона и яростно сжимавшего кулаки, засунутые в карманы брюк. Озлобленного, обиженного, обуренного жаждой мести за друга, Артура было легко понять. Но вот так стоять у трупов своей семьи и вежливо улыбаться? Дик не мог или не хотел понять, что порой яростные взгляды и горящие ненавистью глаза говорят гораздо меньше, чем стиснутые до боли зубы и вежливая улыбка на лице. Молчание обходится намного дороже самого громкого крика.
Потом в том же морге ему выдали составленное по форме медицинское свидетельство. Вернувшись домой, он вытащил из так и не разложенных чемоданов свои и Лизин паспорт, и свидетельство о рождении Кейси. Свидетельство о смерти выдавалось в ЗАГСе. Том же, в котором они расписались два года назад. Ему пришлось отстоять в очереди влюбленных парочек, явившихся на свадьбы. Секретарша, привыкшая отмечать брачующихся, слегка вздрогнула, когда он тихим голосом сообщил ей причину своего появления здесь, и выдала ему два свидетельства без промедлений. Наверно, хотела побыстрее избавиться от случайно соприкоснувшейся с ней смерти.
В похоронном агентстве «Ангел» церемония стоила 12 тысяч фунтов стерлингов. Артур не стал торговаться и выложил все, что от него требовали. 4 мая он выстоял положенное время на поминальной трапезе в арендованном для этого баре, выслушал кучу дежурных, хотя и теплых, слов от сослуживцев и просто зевак, пришедших поесть бесплатной еды. Белые траурные розы, белые шары и  черные креповые ленты еще можно было выдерживать. Совсем невмоготу было идти на кладбище. Идти и видеть два черных, наглухо закрытых, гроба, в каждом из которых лежит распиленный надвое кусок металла и все. Слушать вечную, тягучую, траурную мелодию. Он понятия не имел, что это за музыка, но ни одна процедура прощания не обходилась без нее. Сколько он себя помнил, мать всегда заставляла его обходить за милю такие процессии. Теперь он попал в самый центр. В эпицентр.
Он был еще в том промежуточном ощущении болевого шока, когда случившееся осознается еще не до конца. Вторичного шока, первая волна уже накрыла его с головой. Мысль о том, что жена и ребенок живы больше не преследовала, как навязчивая идея, на смену ей пришла холодная деятельность. Беготня по комиссиям, получка бумаг, договора, оплата похорон. Ему нужны были эти хлопоты, чтобы чувствовать, что он жив еще хотя бы. Однако, такая пилюля помогала очень плохо. Улыбающиеся лица Лизы и Кейси мерещились ему повсюду.
Уже в каком-то полулетаргическом состоянии, но все еще учтиво улыбаясь сочувствующим, он полчаса стоял у двух могил, слушая затянутую молитву англиканского священника. Он почти не запомнил ни внешнего вида пастора, ни того, что он говорил. Ни того, кто стоял рядом с ним. Он очнулся, только услышав мерный, глухой, повторяющийся звук. Потом снова. Это забивали гвозди в крышки гробов. Тогда Артур понял, что это самый страшный звук в жизни. Не слыша этот стук, еще можно верить, что человек жив. А вот услышав…Потом могилы засыпали землей, кто-то тронул его за плечо, но, пораздумав, благоразумно ретировался. Потом стихло все, и открыв глаза, он понял, что стоит на кладбище совершенно один. И только ветер колышет красные ленты на венках.
Есть, однако, какая-то странная, противоестественная, пугающая, но все же красота в смерти. Не в ней самой, а в этой тишине на могилах. Жуткая, ненормальная, неправильная красота. Манящая, притягивающая, зовущая в свои объятия. Может, это осталось у него с того времени, когда он был малолетним сатанистом, ищущим после развода родителей места в жизни. Там он познакомился с Лизой.
Похоже, что теперь его жизнь – это воспоминания. Что еще ему осталось?....
….Круг замкнулся. Он открыл покрасневшие от трехдневной бессонницы глаза и несколько раз моргнул, всматриваясь в сгустившиеся в квартире сумерки. После того, как он заколотил почти все двери, здесь постоянно были сумерки. Он вернулся с похорон сегодня, а кажется – целую вечность назад. И целую вечность в его голове звучит эта нежная, красивая и трижды проклятая колыбельная для Кейси.
В городе вечером медное небо
Неоном горят фонари.
Падает снег на спящие ели
Метель метет до зари.
В городе вечером в теплой постели
Ты закрой глазки свои.
Пусть наш мирок потерян в метели,
Спи, моя девочка, спи.
В городе вечером, в мире столь шатком,
Песня замолкнет вдруг.
Мама склонится над детской кроваткой,
Дочь охраняя от вьюг….
Господи, как же он ее ненавидит!

12.
П Р О Т О К О Л
СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ
07 мая 1987 года
г. Лондон
12  районный суд в открытом судебном заседании в помещении суда, в составе:
председательствующего – подполковника юстиции Эдварда Чествика при секретарях  Джоне Майлзе и Остине Кельвине
с участием государственного обвинителя – младшего прокурора сержанта юстиции  Джордана Кокрана, подсудимого Алекса Прайса, его защитника – адвоката Кэсси Рино., представившего удостоверение № 4165 и ордер № 533603 рассматривает материалы уголовного дела по обвинению:
безработного Алекса Прайса в совершении преступлений, предусмотренных пар. 2 ст. 23 и пар. 3 ст. 13,  Закона об уголовно наказуемом покушении.
В 12 часов 00 минут председательствующий открывает судебное заседание, доводит до присутствующих регламент судебного заседания и объявляет дело, подлежащее судебному разбирательству.
Секретарь докладывает, что в судебное заседание явились со стороны обвинения:  младший прокурор сержант юстиции Джордан Кокран, подсудимый Алекс Прайс, его защитник – адвокат Кэсси Рино .
Свидетель Анни Смит не прибыл в суд по неизвестной причине.
Председательствующий устанавливает личность подсудимого Прайса, который о себе показал:
Я,  Алекс Прайс, родился 28 ноября 1957 года,  гражданин Соединенного Королевства,  имею высшее техническое образование,  не женат, ранее не судимый, военнообязанный, проживаю по адресу: г.  Лондон, Коупер-лейн –1, 68. Копия обвинительного заключения мне вручена 4 мая 1987  года, мною было заявлено ходатайство о проведении предварительного слушания для прекращения уголовного дела в связи с отсутствием события преступления. В отношении меня применена мера пресечения в виде заключения под. С материалами дела я ознакомлен. Времени для ознакомления было достаточно. С защитником до суда беседовал.
Председательствующий объявляет состав суда, сообщает о том, кто участвует на стороне обвинения и на стороне защиты и разъясняет сторонам их право в соответствии с требованиями параграфа 8  Закона о преступлении на заявление отвода, после чего сторона обвинения и защиты заявили, что отводов суду не имеет.
Председательствующий разъяснил подсудимому Алексу Прайсу его права, предусмотренные пар. 5 Common law , после чего подсудимый ответил, что его права в судебном заседании им понятны.
На вопрос председательствующего к подсудимому П. о том, желает ли он, чтобы в суде его интересы защищал адвокат Кэсси Рино, подсудимый ответил что желает.
На вопрос председательствующего об имеющихся до начала судебного следствия ходатайств, защитник-адвокат Кэсси Рино заявил ходатайство об оглашении и приобщении к материалам дела справки из постоянного комитета по контролю наркотиков от 11.01.1987г. за исх. № КН-251
Председательствующий оглашает:
– справку из постоянного комитета по контролю наркотиков от 11.01.1987 г. за исх. № КН-251
На вопрос председательствующего, участники стороны обвинения и стороны защиты, каждый в отдельности, ответили, что против ходатайства, заявленного защитником-адвокатом , не возражают.
Председательствующий постановил.
Ходатайство, заявленное защитником-адвокатом  удовлетворить. Приобщить к материалам дела справку из постоянного комитета по контролю наркотиков от 11.01.1987г. за исх. № КН-251 на 1-м листе.
На вопрос председательствующего о наличии других ходатайств участники стороны обвинения и стороны защиты, каждый в отдельности, ответили, что таковых, в том числе и об истребовании доказательств, не имеют.
На вопрос председательствующего о возможности продолжения судебного разбирательства в отсутствие неявившегося  свидетеля Анни Смит участники стороны обвинения и стороны защиты, каждый в отдельности, заявили, что не возражают.
Председательствующий объявил о начале судебного следствия и предоставил слово государственному обвинителю для оглашения обвинительного заключения.
Государственный обвинитель изложил обвинительное заключение, после чего на вопрос председательствующего подсудимый  Алекс Прайс ответил:
– Обвинение не  признаю.
Председательствующий предложил защитнику-адвокату  Кэсси Рино выразить свое отношение к обвинению, после чего защитник-адвокат ответил:
– С отношением своего подзащитного к обвинению согласен полностью.
Председательствующий предложил стороне обвинения определить порядок очередности исследования доказательств.
Государственный обвинитель:
– Исследование доказательств, предлагаю начать с допроса подсудимого Алекса Прайса, затем допросить вызываемых свидетелей, исследовать заключения судебно-медицинских экспертиз, протоколы следственных действия и другие документы.
Подсудимый Прайс.:
По вопросу исследования доказательств полагаюсь на мнение своего защитника.
Суд постановил:
Исследование доказательств, начать с допроса подсудимого Алекса Прайса, затем допросить вызываемых свидетелей, исследовать заключения судебно-медицинских экспертиз, протоколы следственных действия и другие документы.
Защитник-адвокат :
– С разрешения суда и по согласованию с подсудимым Прайсом прошу убыть из судебного заседания.
Суд постановил:
Ходатайство защитника-адвоката Кэсси Рино. удовлетворить – разрешить защитнику  убыть из судебного заседания.
Суд переходит к допросу подсудимого Алекса Прайса
Председательствующий разъяснил подсудимому его права, после чего подсудимый ответил:
Вопрос: Вам понятны Ваши права?
Ответ: Да.
Вопрос: Вы согласны давать показания в судебном заседании?
Ответ: Да, я буду давать показания.
Вопрос: Расскажите суду все известное Вам по настоящему уголовному делу?
Ответ: Все, что было озвучено государственным обвинителем и свои показания данные мной на следствии я  не подтверждаю. Добавить мне больше нечего.
Вопрос: Когда к Вам домой прибыли сотрудники правоохранительных органов, Вам предъявлялось постановление об обыске?
Ответ: Нет. Меня взяли не дома, а в курильне. Постановления я в глаза не видел.
Вопрос: Сколько всего  опиума вы выкурили?
 Ответ: Какая разница, это к делу не относится.
Предупреждение:  Подсудимый, прошу вас быть корректнее в суде.
Ответ: Да пожалуйста
Вопрос: Сколько выстрелов вы произвели в потерпевшего?
Ответ: Один.
Вопрос: Примерно на Ваш взгляд, он быстро умер?
Ответ:  Сразу же.
Вопрос: На следствии Вы давали показания, что  были привлечены к убийству как жертва акта «проверки кровью». Что Вы можете пояснить?
Ответ: Спросите об этом у следователя, который вытаскивал из меня показания под током.
Вопрос: Вы хотите сказать, что по отношению к Вам следователь превысил полномочия?
Ответ: Да.
Вопрос: А ваше доказательство – вот эта диктофонная запись?
Ответ: Да.
Просьба: Господин секретарь, включите запись.
Государственный обвинитель:
– Вопросов к подсудимому Алексу Прайсу нет.
Суд переходит к допросу свидетелей.
Свидетели по данному делу отсутствуют.
Суд переходит к допросу эксперта Ричарда Келли
Вызванный в зал судебного заседания эксперт  Ричард Келли. о себе показал:
– Я , Ричард Адам Келли 11 сентября 1950 года рождения в г.  Лондоне, образование высшее,  не женат, капитан медицинской службы, должность старший врач-специалист подвижной лаборатории 1410, проживаю по адресу: г.  Лондон,  Килл-роуд, 189. Подсудимого Прайса не знаю.
Подсудимый Прайс:
– Подтверждаю.
Председательствующий разъяснил эксперту  права, обязанности и ответственность,  а также обязанность сообщить суду все известное ему по делу и предупредил его об уголовной ответственности , о чем отбирает подписку, после чего эксперт ответил, что его обязанность в суде и ответственность ему понятны.
Председательствующий оглашает:
Т. 1 л.д. 248 – выводы заключения комиссии экспертов.
Председательствующий:
Вопрос: Вы подтверждаете данное Вами заключение?
Ответ: Подтверждаю.
Вопрос: Каким нормативным актом или документом Вы руководствовались и о каком списке идет речь в Вашем заключении?
Ответ: Речь идет о списке Постоянного комитета по контролю за  убийствами.
Вопрос: Вы пишете  «убит из пистолета с глушителем»?
Ответ: Да,  так и есть.
Вопрос: Пуля прошла напрямик?
Ответ:  Напрямик, пробила левый глаз, мозг и вышла со стороны затылочной доли. Смерть наступила от множественной потери крови.
 Вопрос: Калибр пули?
Ответ:  15
Вопрос: Этого калибра достаточно для смертельного выстрела?
Ответ:  Более чем.
Вопрос: Время смерти потерпевшего?
Ответ: 2 часа, 10 минут ночи.
Вопрос:  Смерть была мгновенной?
Ответ:  Да, пуля перебила мозжечок.
По предложению председательствующего эксперта допрашивает сторона обвинения.
Государственный обвинитель:
Вопрос:  Орудие убийства обнаружено?
Ответ:  Нет.
Вопрос:  То есть, неизвестно точно, кто убийца? Нет орудия совершения преступления, и к делу не приложены отпечатки пальцев подсудимого?
Ответ: Так точно.
Вопрос: Вы специалист в области  баллистики?
Ответ: В области  баллистики, судебной медицины и криминологии.
Вопрос: Такие разные профили. Почему?
Ответ:  Получил два образования, медицинское и юридическое.
Вопрос: Вы взволнованы, эксперт Келли.
Ответ: Извините за резкость, но это вас не касается.
Государственный обвинитель:
– Вопросов к эксперту не имею
Суд освобождает эксперта от дальнейшего участия в деле, и эксперт убывает из зала судебного заседания.
Суд переходит к оглашению протоколов следственных действий и иных письменных документов, имеющихся в материалах уголовного дела.
т.1 л.д. 134-146 – протокол обыска (выемки)
На вопрос председательствующего подсудимый ответил.
Вопрос: Согласны с оглашенным документом?
Ответ: Нет, не согласен.
Вопрос: В Вашем доме производилось изъятие?
Ответ:  Нет, со времени задержания я не был дома. Ни разу.
Председательствующий оглашает:
т.2 л.д.12-16 – приговор военного суда – войсковая часть 10798 от 13.02.1986г. в отношении  Алекса Прайса.
т.2 л.д.18 – сообщение из городского психоневрологического диспансера №8   о том, что  Прайс у психиатра не наблюдается
т.2 л.д.19 – сообщение из Межрайонного наркологического диспансера №1 о том, что  Алекс Прайс на учете у нарколога не состоит
На вопрос председательствующего подсудимый ответил.
Вопрос: Согласны с оглашенными документами?
Ответ: Да, все так, полностью согласен.
Реплика защитника-адвоката Кайсо Рена:
Адвокат отсутствует.
Реплика государственного обвинителя:
–  Поскольку адвокат ушел из зала заседания, за него выступлю я.  Мы рассматриваем дело по обвинению находящегося здесь гражданина в совершении преступления в сфере  нарушения прав личности, а именно убийства, мы, наверное, должны исходить из диспозиции параграфа 2  Закона об уголовно наказуемом покушении. Однако, провозившись с этим делом почти месяц, что мы имеем? 147 томов машинописного текста, к которым не приложено ни одной точной и четкой улики. Пистолета не найдено, можно только догадываться, с глушителем он там был или нет. Отпечатков пальцев подсудимого на орудии, соответственно, нет, как и на трупе потерпевшего. Подсудимый говорит, что его чуть ли не рвало на труп, но частицы рвоты обнаружены в пяти метрах от тела, и экспертизе не подлежат. Показания, данные в ходе предварительного следствия, подсудимый полностью отрицает, говоря, что они получены под пыткой, и прослушанная нами запись явственно это доказывает. Эксперт Келли не может считаться полностью объективным, так как даже не имеет соответствующего профиля профессии – он патологоанатом, а не криминалист. Итого, признания подсудимого, на котором строится доказательная база дела, мы не получаем, так как оно получено под пыткой. И следы пытки имеются – это глубокие ожоги на голове подсудимого, под волосами. Любой подтвердит, что такие раны наносит только электрический ток, запрещенный у нас как средство получения доказательств. А это означает отсутствие важнейшей улики этого дела – признания подсудимого.  Поэтому  я не вижу смысла в дальнейшем заседании и отказываюсь от обвинения на основании сфальсифицированного дела и отсутствия улик по нему. 
Председательствующий предоставляет последнее слово подсудимому  Алексу Прайсу., который сказал:
Ваша честь! Оправдаться мне, к сожалению, не удалось. За весь свой период  жизни я старался  служить Родине  верой и правдой, не нарушать законодательство и общественных норм. К сожалению, вся сложившаяся ситуация такова… тяжело сказать что-либо. Но я виновным себя не признаю! Я не совершал преступления, в котором мне предъявлено обвинение.
В 15 часов 20 минут 07 мая 1987  года председательствующий удалился в совещательную комнату для вынесения приговора.
В 15 часов 30 минут 07 мая 1987 года председательствующий возвратился в зал судебного заседания, где огласил приговор.
«Алекса Прайса по обвинению в убийстве сотрудника полиции, сержанта Райта оправдать в связи с отказом прокурора Джордана Кокрана от обвинения и сфальсифицированностью дела, основанного на пытке. Признать за Алексом Прайсом право на реабилитацию и освободить из-под стражи в зале суда. Факт пытки в ходе допроса проверить. Суд направляет во второй отдел уголовного розыска столичной полиции постановление о возбуждении уголовного дела в отношении сотрудника полиции, сержанта Шелли по обвинению его в фальсификации дела и превышении служебных полномочий. По факту проверки возбудить уголовное дело.»
После этого председательствующий разъяснил участникам процесса порядок и сроки обжалования приговора, а также разъяснил им право ходатайствовать об участии в рассмотрении уголовного дела судом кассационной инстанции.
На вопрос председательствующего участники процесса, каждый в отдельности, ответили, что сущность приговора, сроки и порядок его обжалования, а также право ходатайствовать об участии в рассмотрении дела судом кассационной инстанции, им понятны.
В 15 часов 50 минут председательствующий объявил судебное заседание закрытым.
Протокол изготовлен 07 мая 1987 года.
 Председательствующий по делу
подполковник юстиции  Эдвард Чествик
 Секретарь судебного заседания  Д. Майлз
 Секретарь судебного заседания О. Кельвин
13.

Протокол Артуру прислали по факсу.  Он долго, не отрываясь, смотрел на распечатку. Оправдан, оправдан, оправдан, черт возьми! Он вскипел было, но как-то вяло. Им вообще овладела полная апатия, он второй день ничком лежал на своем диване в гостиной, уткнувшись глазами в одну точку на полу.
Его это даже забавляло. Он года два назад серьезно увлекался психологией, и теперь в мыслях медленно вставала картина его сегодняшнего состояния. Как страница из книги.
Начальная стадия горя — шок и оцепенение. Шок от перенесенной утраты и отказ поверить в реальность происшедшего могут длиться до нескольких недель, в среднем 7—9 дней.  Только не в его случае, ахаха. Физическое состояние человека, переживающего горе, ухудшается: обычны утрата аппетита, мышечная слабость, замедленность реакций. Происходящее переживается как нереальное. Человек в состоянии шока может делать что-то действительно необходимое, связанное с организацией похорон, или же его активность может быть беспорядочной. Бывает и полная отрешенность от происходящего, бездеятельность. Чувства по поводу происшедшего почти не выражаются; человек в состоянии шока может казаться безразличным ко всему.
Предполагается, что комплекс шоковых реакций связан с работой механизмов психологической защиты: отрицание факта или значения смерти предохраняет понесшего утрату от резкого столкновения с ужасом произошедшего. Человек сосредоточен на каких-нибудь мелких заботах и событиях, не связанных с утратой, либо он психологически остается в прошлом, отрицая реальность; в таком случае он и производит впечатление оглушенного или сонного: почти не реагирует на внешние стимулы или повторяет какие-либо действия.
Потом наступает злость. Озлобление. Он чувствует его, пока только чувствует. Бешенство. Он с трудом может заставить себя встать и пойти хотя бы сварить себе кофе. Он не хочет, чтобы его трогали, оставьте меня в покое! Ему кажется, что, отрываясь на миг от мыслей о своей семье, он оскорбляет их память. Он должен постоянно думать о них, засыпать и просыпаться с этими мыслями. Ни на миг не забывать.  Непрерывное страдание само по себе выступает как некий кокон, в который можно завернуться, спрятаться от всех. И вылезать из кокона нет никакой охоты. Злость смешивалась с отчаянием, ему хотелось ломать, крушить вещи, рвать на себе одежду, в буквальном смысле биться головой о стену от бессильной ярости при мысли, что ничего нельзя изменить, повернуть вспять. Он злился даже на Лизу, содрогаясь от подобных мыслей, бежал, пытался забыть, но он почти ее ненавидел за то, что она умерла и не оставила ему хотя бы Кейси. Зачем она забрала у него Кейси? Неужели ей было бы скучно на том свете, она бы радовалась, глядя на них с небес. Но он сам останавливал себя безразличием. Он четко осознавал, что раздавлен, уничтожен. А зачем бороться и кричать, если ты уже фактически мертв?
Следующая стадия горя — стадия поиска — характеризуется стремлением вернуть умерших и отрицанием безвозвратности утраты.  Ему часто кажется, что он видит умерших в толпе на улице, слышит  шаги и мелодичное пение Лизы в соседней комнате. Поэтому он не выходил из дома и заколотил дверь в детскую. Бывает так за эти три неполных дня, что в повседневных делах  по привычке исходят из того, что Лиза рядом,  он, например, ставит на стол уже лишний прибор для нее.
 Такое неприятие принимает форму культа покойной: ее комната и вещи сохраняются в неприкосновенности, как будто она может вот-вот вернуться.  Переход от стадии шока к стадии поиска постепенный; особенности состояния и поведения, характерные для этой стадии, можно заметить на 5-12-й день после известия о смерти. Некоторые последствия шока могут проявляться еще довольно долго.
Третья стадия — стадия острого горя — длится до 6—7 недель с момента утраты. Сохраняются и будут усиливаться физические симптомы: затрудненное дыхание, мышечная слабость, физическая усталость даже при отсутствии реальной активности, повышенная истощаемость, ощущение пустоты в желудке, стеснения в груди, кома в горле, повышенная чувствительность к запахам, снижение или необычное усиление аппетита, нарушения сна. Он констатировал изменения своего тела и души так, словно это происходило не с ним.
В течение этого периода он испытывает сильнейшую душевную боль. Характерны тягостные чувства и мысли: ощущения пустоты и бессмысленности, отчаяния, чувства оставленности, одиночества, злости, вины, страха и тревоги, беспомощности. Человек, переживающий утрату, поглощен образом умершего, идеализирует его. Переживание горя составляет основное содержание всей его активности. Горе влияет на отношения с окружающими. Они раздражают скорбящего, он стремится уединиться.
Все острее ощущается отсутствие Лизы и Кейси. Он вновь и вновь прокручивает в памяти события, предшествовавшие смерти близких. Он силится постичь то, что случилось, отыскать причины, и у него возникает масса вопросов: «почему (за что) на нас свалилось такое несчастье?», «почему Бог позволил  ей умереть?», «почему врачи не смогли ее спасти?», «почему я не настоял, чтобы мы не ездили в отпуск?» «почему именно я?» Таких «почему»  огромное количество, и они всплывают в сознании многократно. При этом он не ждет ответа как такового. Чувство вины накрывает его с головой.
Увеличению и сохранению чувства вины способствует идеализация умершей. Любые тесные человеческие отношения не обходятся без разногласий и конфликтов, поскольку все мы люди со своими слабостями и недостатками. Однако в сознании горюющего человека его собственные недостатки часто преувеличиваются, а недостатки покойного игнорируются, что только усугубляет страдание горюющего. Хотя собственно страдание составляет уже следующую стадию, ее также называют стадия депрессии.
Одновременно с появлением таких вопросов возникают обида и гнев в адрес тех, кто прямо или косвенно способствовал смерти близких или не предотвратил ее. Наверно, именно поэтому он переписал в записную книжку имена всех участников сегодняшнего суда. Зачем они ему?
С наступлением шестимесячного срока начнется депрессия. Особенно тягостны праздники, дни рождения, годовщины («Новый год впервые без нее», «весна впервые без нее», «день рождения») или события повседневной жизни («обидели, некому пожаловаться», «на ее имя пришло письмо»).
Четвертая стадия горя — стадия восстановления — длится примерно год. В этот период восстанавливаются физиологические функции, профессиональная деятельность. Человек постепенно примиряется с фактом утраты. Он по-прежнему переживает горе, но эти переживания уже приобретают характер отдельных приступов, вначале частых, потом все более редких. Конечно, приступы горя могут быть очень болезненными. Человек уже живет нормальной жизнью и вдруг вновь возвращается в состояние тоски, скорби, испытывает ощущение бессмысленности своей жизни без ушедшего. Часто такие приступы связаны с праздниками, какими-то памятными событиями, а впрочем, с любыми ситуациями, которые могут ассоциироваться с умершей.
Как ни парадоксально, несмотря на всю невыносимость страдания, он   цепляется за него как за возможность удержать связь с умершей, доказать свою любовь к ней. Внутренняя логика в этом случае  примерно такова: перестать горевать – значит успокоиться, успокоиться – значит забыть, а забыть = предать. В результате он продолжает страдать, чтобы тем самым сохранить верность умершей и душевную связь с ней. Длительность скорби является мерой его любви к Лизе. Значит, он не хочет перестать страдать. Он согласен жить без нее в аду, отрешенно думал он, в минуты просветления поражаясь собственной холодности. Он не ощущал ничего. Скоро это перестало его пугать. Он не знал, сколько времени он провел взаперти, их, черт возьми все еще «их» домашний телефон был отключен. Он тогда забыл внести за него плату в коммунальное агентство. 
Сколько уже прошло времени? Здесь всегда стояли сумерки из-за зашторенных окон. Он не помнил, когда ужинал в последний раз, и ему не хотелось есть. Ему ничего не хотелось. Резкий солнечный свет вызывал головную боль, нужно было забиться поглубже, и сидеть в темноте, как паук на паутине. Раз он набрался смелости и включил б/ушный компьютер, купленный по перекупке у Джона полгода назад. Они с Лизой откладывали, копили на хорошую квартиру. Компьютер показал семнадцатое мая, 18:30 вечера. Он сначала не поверил. 17 мая? Так мало?
Его пугало то, что будет происходить с ним дальше. Как бы ни было тяжело и продолжительно горе, в конце концов, он  придет к эмоциональному принятию потери. При этом как бы восстановится связь времен: он постепенно перестает жить в прошлом, к нему возвращается способность полноценно жить в окружающей действительности и с надеждой смотреть в будущее.
Он восстановит утраченные на время социальные связи и заведет новые. Вернется интерес к значимым видам деятельности. Иными словами, жизнь вновь обретет утраченную было ценность, причем  откроются еще и новые смыслы. Перестроятся имеющиеся планы на будущее, появятся новые цели. Тем самым произойдет реорганизация жизни.
Эти изменения, конечно же, не означают забвения умершей. Она просто занимает определенное место в  его сердце  и перестает быть средоточием его жизни. При этом он, естественно, продолжает вспоминать ее и даже черпает силы, находит поддержку в памяти о ней. В душе его вместо интенсивного горя остается тихая печаль, на смену которой может прийти легкая, светлая грусть.
Хорошая перспектива? Никогда в жизни! Он не смеет, не имеет права нормально жить, когда Лиза и Кейси еще даже не остыли! Это расценивается как предательство по отношению к ним. Он не станет предателем. Не позволит себе забыть время, кода он был счастлив. Не сможет забыть.
Неужели он такая бессердечная тварь, что спокойно думает обо всем этом, размышляет о какой-то жизни, просто тупо смотрит в завешенное окно и что-то там ищет? Ему стало стыдно за себя. Он вспомнил про протокол, в отношении него возбудили уголовное дело. Снова бороться зря? Отбиваться? Прайса, вон, оправдали за недостатком улик. А его обвинят, стопроцентно обвинят! Он не хочет позволять им мешать свое имя с грязью, он закоренелый эгоист. Он не хочет, чтобы о Лизе и Кейси судачил снова весь сыскной отдел, обговаривая подробности его отправки в тюрьму за превышение полномочий.  О, он знал, что виновен, прекрасно знал, но не готов был отвечать, не мог нести ответственность. Его трясло при мысли о тюрьме, мерещились разные ужасы. Он не мог допустить такого унижения в отношении себя. Не хотел бороться.
На факс ему, уже давно, пришел какой-то документ. Он распечатал его, прочитал и с глухим стоном рухнул на диван.
ПОСТАНОВЛЕНИЕ о прекращении уголовного дела
г. Лондон
12 мая 1987 года



Следователь следственного управления по  району Сити  лейтенант юстиции Джо Коллинз, рассмотрев материалы уголовного дела N 45435
установил:
2 мая 1987 года в 8 час. 00 мин.  Лиза Шелли, открыла дверь автомобиля своего мужа, марки «ситроен», положила своего ребенка Кейси Шелли на заднее сиденье,  завела двигатель машины. Этим она привела в действие  направляемое взрывное устройство, закрепленное под рулем автомобиля. Последовал локальный взрыв, примерно 3,5 кг. тротила и пожар автомобиля. Женщина и ребенок погибли на месте. Тела сплавились со внутренней поверхностью «ситроена». 
На месте преступления не найдено никаких следов преступника. Отпечатки пальцев могли сохраниться на детонаторе, но взрывом его разнесло на части, вследствие чего отпечатки взять было невозможно. Пожар уничтожил и возможные следы преступника на асфальте, смытые, к тому же прошедшим незадолго до того дождем.
Причина смерти Лизы и Кейси Шелли  отражена  в заключении судебно-медицинской экспертизы (л.д. 25-27).
постановил:
Прекратить уголовное дело N 45435,  - за отсутствием улик .
Печать: Дело закрыто.
Господи, тебе не кажется, что это уже слишком?! Дело оказалось нераскрываемым, они просто не захотели портить «висяком» отчетные ведомости. Только и всего, он сам не раз так поступал. Браво! Джо Коллинз – он снова достал записную книжку – маленькую, в черном кожаном переплете, подаренную Лизой на его  прошлый день рождения и вписал туда еще одно имя. Эдвард Чествик, Джордан Кокран, Кайсо Рено, Джо Коллинз. Эксперта и секретарей можно не брать в расчет,  от них ничего не зависит. Оправдали убийцу вот эти трое. Закрыл дело о смерти его семьи четвертый.
Артур почти физически ощутил, насколько ему надоела вся эта галиматья. Возня с бумажками и отчетами. Мышиная возня с жизнью.  Один выход у него оставался. Все равно, снаружи, за окном, его ждет срок за превышение полномочий.
Он прошел к себе в кабинет, прямо к массивному письменному столу, оставшемуся от предыдущих жильцов, немного расколотому и потому брошенному. Открыл нижний ящик. Достал блестящий табельный револьвер. Маленький, но тяжелый, с двумя золотистыми патронами в обойме. Погладил холодную сталь. Он вспомнил, как ему давали этот револьвер три года назад, в первый день службы.  Помнил, какой прилив гордости тогда ощутил. Его личное оружие. Теперь его пришлось бы сдать, в связи с судимостью. А так , ни себе, ни людям.
Револьвер не заряжен. Естественно, в доме ведь ребенок. Он прочистил, аккуратно протер ружейным маслом барабан, чтобы он прокручивался без осечек. На всякий случай протер весь пистолет так, что тот тускло заблестел в полусумраке. Вставил оба патрона в барабан. Второй – если в первый раз будет осечка. Посмотрел на часы в кабинете. 19:00, семь вечера. Лиза бы сейчас сидела у телевизора и смотрела  бы какой-нибудь сериал. Чувствуя комок в горле, он нервно сглотнул, не давая боли снова овладеть собой. Сейчас, хоть раз он должен быть спокойным и сдержанным. Снял револьвер с предохранителя. Взвел курок.
Он приставил пистолет к горлу. Поежился, чуя прикосновение холодно металла к трепещущей плоти. Снова обозлился на себя за бессмысленный страх. Надо кончать скорее! Он устремил в темноту неподвижный взгляд и выстрелил.
14.
Чернота перед глазами была похожа на море. Она колыхалась так, что он чувствовал постоянную тошноту, она наваливалась на него и топила, и снова отступала, и снова топила. Постоянно. Иногда она казалась ему спрутом, большим, горячим спрутом. Спрут ползал по его лицу, обжигал вонючей слизью, давил на горло, раскаляя его изнутри. Он боялся вздохнуть, кажется, он выдохнул бы огонь. И, вместе с тем, ему было ужасно холодно. А спрут не уходил и продолжал жечь ему глаза и лицо.
Потом чернота, резко дернувшись еще раз, начала багроветь. Спрут не исчезал. Чернота стала темно-красной, как вино в бокале при очень плохом освещении желтых электрических ламп. Она не колыхалась, она висела перед глазами сплошным плотным покрывалом и лишь изредка слабо трепыхалась. Спрут был виден сквозь багровую мглу как черное, расползающееся на глаза, пятно. Жгло теперь все, наверно, он уже был на пути в ад.
Багровую стену начали разбавлять белые всполохи, сначала редко, по одному. Потом они стали расчленять стену на неровные части с рваными краями.  Белое с красным покрывало мутно просвечивало. Иногда сквозь него бил свет и почти сразу же тух. Спрут стал теперь белым, он подкрадывался сзади, обхватывал голову железными тисками и начинал жечь.  Жечь, жечь и жечь.
Сквозь рваное покрывало к нему постоянно лезли спруты. Много спрутов. Черные расплывчатые тонкие силуэты с длинными лапами. Как инопланетяне в фильме ужасов. Он пытался отбиваться от них, но ему в горло всаживали огненную иглу и красно-розовая пена перед глазами стремительно ввергалась обратно в черноту.
Из черноты доносился гул. Потом он понял, что рядом идет разговор.
-Кэтрин, вы зря себя изводите, - откуда-то издалека обрушивался на него скучный  мужской голос. Он вздрагивал, и голос замолкал, чтобы повториться через секунду, только еще громче.
-Кэтрин, он без сознания третью неделю.
-Пульс сейчас 135, - отвечал мелодичный голос девушки, - на семь ударов ниже, чем три дня назад. – Гордон, нужно дать ему шанс. Я знаю, он точно выкарабкается. Все-таки привезли с выполнения боевого задания. Раз он сражался за таких, как мы, можно попробовать сразиться за него.
-Кэтрин, неужели вы верите тому, что тут говорил тот  высокий полицейский в кожаной куртке? Посмотрите на линию выстрела, пуля прошла в гортань и вверх, в нос, разворотила  лобную кость и вышла рикошетом, выбив левый глаз. Такой ход пули означает, что пущена она была с максимально близкого расстояния, и ствол оружия был прижат к горлу вплотную. Пуля пистолетная. Вам мало, Кэтти, таких доказательств, какое здесь боевое задание? Это просто самострел, рассматриваемый как попытка суицида.
-Да, все признаки указывают на это. Но тот полицейский, старший следователь Эгбер… Он же сказал…
-Какая разница, что он сказал? Доверять нужно не словам, а вот этому,- наверно, он кивнул головой, указывая на простертое перед ним тело под тонким одеялом.
-Так вы не станете его отключать, Гордон?
-Нет, раз уж вы так хотите, доктор Смит. Но все равно, считаю дальнейшую возню с ним бесполезной. Если он и выживет, то превратится в овоща, с гипсовой маской вместо лица.
Разговор куда-то уплыл. О чем они говорили?...
23 июня 1987 года.
…Он резко открыл глаза. Белая темнота, теплая белая темнота, сквозь которую светился кусок белого неба и белое солнце. Ослепительно горячее белое солнце.
В нос ударил резкий запах. Камфора и спирт. Больница. Он не мог повернуть голову, его сразу начинало мутить, но он догадывался, что стены  зеленые. Должны быть зеленые. Как в любой больнице. Почему он ничего не видит, вернее, видит только одним правым глазом?
Над ним склонилось молодое лицо. Девушка, лет двадцати пяти, смотрела на него с глубоким участием.
-Как вы себя чувствуете? – спросила она. Он вяло мотнул головой, большего сделать просто не мог.
-Вы здесь 36 дней, чуть больше месяца,- сказала она, втыкая ему в вену какую-то иглу. Ставит капельницу, отрешенно подумал он. Жизнь вернулась и память вместе с ней.
Глубоко вдохнув, он  свистящим полушепотом выдавил из себя свой вопрос:
-Почему я ничего не вижу? Она напряглась, впервые за пять недель услышав его голос. Будничным, отработанным взглядом посмотрела на то, что лежало перед ней. Хорошо, что он не может себя видеть. Мало удовольствия смотреть на худое вытянутое тело, четко очерченное под  белым одеялом. И лицо – белый пласт бинта, сквозь который просвечивают  послеоперационные рубцы. Ее слегка воротило, но она сдерживалась. Больным нельзя давать понять, что они противны. А в его случае несчастье было уже омерзительно. «Он на самом деле самоубийца, думала она. Зачем он это сделал?» Только сейчас она сообразила, что он ждет от нее ответа.
-Не волнуйтесь, все будет в порядке. Зрение восстановится, когда вам снимут гипс и бинты.- Она не хотела говорить больному, только что вернувшемуся с того света, что вместо левого глаза  у него прикрытая бинтом пустая дыра, а  на правый перекинулось воспаление и он, скорее всего, ослепнет полностью. Она действительно привязалась к нему за эти пять недель. Вошло в норму приходить к нему после обхода, измерять пульс, смотреть температурный лист. Садиться рядом и подолгу смотреть на то, что осталось от лица, на белую маску, обрамленную отросшими за время болезни темно-русыми волосами. 
28 июня 1987 года.
Сегодня температура спала до 60 градусов по Фарингейту.  Дважды ему делали перевязку. Он извивался от боли, его держали два санитара. Медсестра ковырялась у него в горле, по лицу словно водили каленым железом. После перевязки к нему зашла доктор Смит, он теперь знал, как ее зовут.
-Ну, вам не причинили особого беспокойства?
Он улыбнулся, хотя в глазах под бинтами стояли слезы. Странно, глаз почти не было, а слезы текли. Фантомные ощущения. Неприятно было смотреть на улыбку, на обтянутые розоватой кожей синие рубцы на лице полутрупа.
-Все в порядке, док, - прошептал он. – Просто ваша медсестра – форменный коновал.
Она невольно засмеялась.
-Мистер Шелли, мисс Гарден одна из лучших наших сотрудниц. Все говорят, что у нее золотые руки.
Он промолчал, потом проговорил.
-Мисс Смит, как я сюда попал?
-Вас привез на своей машине старший следователь Эгбер. Он представился так. Показал нам чек на оплату вашей страховки по болезни. Сказал, что вы были ранены на боевом задании, и что он вывез вас. Потом он спросил, сколько времени вы тут пробудете, получил ответ, что никто этого не знает и уехал.
Карл. Наверно, он действительно его друг, раз вытащил из петли и привез сюда. Только вот зачем?
2 июля 1987 года.
Вечером, после обхода, она зашла к нему. Температурная кривая наконец выровнялась окончательно, а не скакала по листу, как взбесившаяся лошадь. Она улыбнулась пришедшему в голову сравнению. Он уже ждал ее, приоткрыв глаз. Завтра должны были снимать бинты. Она уселась на край его кровати и надолго застыла, глядя в одну точку.
-Скажите, Артур, - вдруг произнесла она. –Кто вы?
-Вы сами знаете, - последовал глухой ответ.
-Зачем? Я не собираюсь читать вам нотаций и наставлений, пусть это делает пастор или психолог, но все-таки зачем? Можете мне не отвечать, если не хотите. Просто глупо смотреть на молодого парня, полного жизни, лежащего на больничной койке и глядящего в потолок. Вы могли бы, я не знаю, работать, отдыхать с друзьями, встречать после работы жену в конце концов! Что бы там у вас не случилось, это же не конец света, чтобы пускать себе пулю в горло. Это глупо, просто глупо.
Он повернул голову. За окном бушевало лето. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, рос тополь. Сейчас, в сумерках, его молодые сочные, но уже присыпанные городской вязкой пылью листья колебал легкий ветер и казалось, что в полутьме мечутся призраки, отплясывая странный танец на противоположной белой стене палаты, куда не попадал свет от настольной лампы. Лето. Они хотели провести его в пригороде, у родственников Лизы. Вдали послышался шум, там была автострада. Он представил нескончаемый поток ползущих вперед, в вечной пробке, машин, обжигающих темноту яркими фарами. Белыми, холодными голубыми, желтыми, оранжевыми фарами они рассекали  сумерки, улетая на скорости в неизвестность.
-Кто дал вам право, доктор, лезть в мою жизнь? – холодно спросил он, не поворачивая к ней головы. – Что вам от меня нужно? –Неожиданно он почувствовал себя маленьким ребенком, потерявшим любимую игрушку и обиженным из-за этого на весь мир. – Встречать после работы жену, говоришь? Я встречал. Встречал, пока какая-то сволочь не заминировала мою машину, понимаешь! Заминировала и все. Моя жена открыла дверь, села в машину, прижала к груди нашего ребенка, - его голос все больше накалялся, становясь все выше- потом положила переносную колыбель на заднее сиденье. Закрыла дверь и завела двигатель. И машина взлетела на воздух ко всем чертям!  Что ты теперь скажешь, док? Глупо, да? Тебе противно на меня смотреть, так не смотри. Уходи, никто не пожалеет. Я тем более. Довольна, док Кэтрин? Как думаешь, что круче – семью потерять или конец света? Что мне оставалось? Что, осуждаешь меня? А ты побудь на моем месте, и  я  посмотрю, что с тобой будет! Да, я самоубийца. И, выйдя отсюда, я выстрелю снова. Хоть два, хоть три раза.
Она, ошеломленная, смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Только  накрашенные лаком ногти она обдирала пальцами, и  они, пальцы  ее красивых тонких руках нервно сжимались и разжимались, вмиг вспотев от смущения.  Он смотрел на нее горящим правым глазом.
-Думаешь, - его голос резко остыл, - думаешь, я не знаю, что со мной? Мне все равно, снимут бинты или нет, я знаю, что под ними. Когда тебя не было, я пытался пальцами проводить по лицу. Нащупывал только неровные борозды под бинтом. Рубцы. И еще, знаешь, иногда у меня чесался левый глаз. Зудел прямо-таки нестерпимо. А я пытался пролезть пальцем под бинт, тер его сквозь бинт и понимал, что тру не глаз, а пустоту. Дырку, ноющую впадину. А вместо носа – провал с рубцами. Я как-то слышал ваш разговор с доктором Гордоном, и помню, что он сказал. Если выживет, превратится в овоща с белой маской вместо лица, с провалами вместо носа и глаз. Череп, обтянутый кожей и волосами. Снимай бинты, док, и дай мне зеркало. Хочу на себя полюбоваться, перед тем, как выйти отсюда и пустить себе пулю в лоб, чтобы уж наверняка! Ну, что ты так на меня смотришь?  Пожалеть хочешь? Не надо меня жалеть! И лезть ко мне не надо!
Она дернулась, как от удара электрическим тоном.
-Да за что же тебя жалеть?- звенящим голосом проговорила она.- За что тебя жалеть?  Ты же просто слабак. Трус и слабак, и ты сам это знаешь. Твоя семья мертва. Но Бог уберег тебя тогда, уберег впервые, чтобы ты задумался. Тебе дали шанс жить, жить ради твоей жены и ребенка, а что сделал ты? Заперся дома и выстрелил себе в горло? Трус. Ты испугался жить без любимой? Но она хотела, чтобы ты жил. И ты должен это делать, и неважно, нравится тебе это или нет. Должен, потому что иначе никак. Если они умерли, и ты умираешь, все вообще теряет смысл. Зачем же тогда нужна была жизнь?  Зачем нужно было это все? А теперь ты лежишь тут и плачешься мне на жизнь и просишь пожалеть тебя. Слабак. Ты боишься момента, когда с тебя снимут бинты и ты увидишь свое развороченное лицо, и испугаешься. Испугаешься, что больше никому и ничему не будешь нужен. Ты ищешь поддержки, хочешь поплакаться в жилетку, а тебе никто ее не дает. И не даст. Слабак.  Ты мог бы переждать горе и жить потом нормально. А теперь ты уже ничего не сможешь вернуть. Знаешь, кого ты увидишь завтра в зеркале? Монстра, призрака без лица. И в это ты превратил себя сам.
Он заплакал. Первый раз после катастрофы. Она встала и ушла.
Ему нужна была такая встряска. Но эта была слишком резкой. Слишком.
3 июля 1987 года.
Медсестра, мисс Гарден помогла ему сесть в постели, подложив лишнюю подушку. Затем она принялась медленно отдирать бинты от его лица. Он временами морщился, когда она задевала еще довольно болезненные раны и молился, чтобы она не задела бинты на горле. Но ее ножницы полезли и туда, туда, откуда два месяца назад извлекали пулю. Он содрогнулся, вспомнив спрута, мучившего его в бреду. Вспомнил черные от синяков руки этой девушки, Кэтрин, черные, оттого, что он в горячке сжимал их, почти ломая. Она ни разу не упрекнула его в этом, ни разу не пожаловалась. Сегодня он ее не видел.
Медсестра подала ему зеркало. Он мрачно уставился на себя. Лицо было разворочено прошедшей  почти навылет пулей. От горла, по щеке к пустому левому глазу шел большой красноватый рубец, рассекая лицо надвое. Верхнюю губу разрезало надвое, она слегка задралась. Нечесаные темные волосы лезли клочьями из-за авитаминоза и прядями спадали на лицо, завешивая правый глаз. Временами глаз подергивался и болел, словно вспоминая и тоскуя  о потерянном собрате. 
Он не сказал ни слова и молча отдал зеркало медсестре. Со вчерашнего вечера он не сказал ни слова.
Она пришла к нему вечером. Как всегда, после обхода. Он сидел на постели,  еще очень худой и бледный и молча смотрел в окно на шумящий снаружи тополь.
-Красивое дерево? – спросила она. Он не ответил, только слегка повел плечами.  Она тихо села рядом.
-Извини, что вчера накричала на тебя, - проговорила она, кладя ему руку на плечо. Он никак не отреагировал на это. Хорошо, хоть не сбросил руку. – Это было отвратительно. Я, просто у меня сорвало крышу от ярости. Так стало вдруг обидно за тебя, такого, я не знаю, такого… Зачем с тобой так поступили? Это неправильно. Наверно, на небесах кто-то что-то перепутал. Ведь нельзя, чтобы ангелы умирали.
Он не отвечал. Она придвинулась к нему ближе и заговорила снова.
-Ты, твоя история всколыхнули во мне все. Воспоминания, которые я хотела забыть. Я с детства была папиной дочкой. Мама ушла, когда мне было три. Отец никогда о ней не говорил. Но я знаю, что он ее всегда любил и ждал. Один раз, мне было, кажется, девять, я пробралась в папин кабинет, когда его не было. Прибраться хотела, что ли. В верхнем ящике стола лежало портмоне. Я его открыла и увидела выцветшую фотографию женщины с большими серыми глазами и тонкими длинными волосами. Фотография была вся заляпана, он трогал ее постоянно и стер весь глянец, ее покрывавший. Отец был рядом всегда. Когда я пошла в школу, он сидел со мной до трех ночи. Мы делали алгебру, которая мне никак не давалась. Он выходил из себя, стучал кулаком по столу, так, что я вздрагивала. Но никогда не кричал и не бил меня. Разозлившись, он порывисто вставал и уходил на кухню. Сначала пил. Когда я сказала, что мне противен запах перегара, он бросил. Во всяком случае, пьяным я его не видела. В восьмом классе он купил мне компьютер. Маленький, подержанный, но, чтобы был как у всех. Чтобы я не чувствовала себя ущербной.  В университете он встречал меня после каждого экзамена. Раз я сдала на тройку. Пришла домой, села на кровать и расплакалась. Он сел рядом и обнял меня за плечи. Распросил обо всем. А потом сказал. – она помолчала.- «Зима не может длиться вечно. Рано или поздно лед тронется и расколется. За поражением, рано или поздно, придет победа».  Я выучила эти слова наизусть и часто повторяла их, когда мне было плохо.
А потом отец умер. Упал на улице. Три года назад. У него оторвался тромб, - она быстро задышала, сдерживая подступившие к горлу слезы, - представляешь? Я, медик, а вылечить родного отца не сумела. Не смогла его спасти. И до сих пор виню себя в его смерти. Как и ты винишь себя, я точно знаю. И я тоже готовила веревку, держала ее в подвале. Но что-то меня удержало. Он всю жизнь отдал на то, чтобы поставить меня на ноги. Я просто не имела права все рушить одним ударом. Не могла умереть, зная, что он смотрит на меня с небес.
На похоронах не было почти никого. Я стояла там два часа. Потом обернулась и увидела позади себя женщину в черном платье. Она стояла и неподвижным взглядом смотрела на свежую могилу. У нее были большие серые глаза и тонкие длинные волосы. И сигарета в руке. Я подошла и встала рядом с ней. Она закурила, и по ее щекам потекли слезы. Не знаю, от горя или от дыма, попавшего в легкие. Потом она резко повернулась и ушла. Больше я ее не видела. Да и не хотела.
 Я не знаю, зачем сейчас все это тебе рассказываю. Впервые рассказываю. Надо было с кем-то поделиться. Тебя выписывают завтра. Поздравляю.
Он повернулся к ней, глядя ей в лицо большим, тускло блестящим, серым глазом. Потом посмотрел на свои худые руки и прерывисто вздохнул. Резко притянул ее к себе и поцеловал. Она потянулась к нему в ответ, лихорадочно стягивая с него больничную рубашку. Он торопливо расстегивал, почти разрывал на ней блузку. Повалил ее на кровать, прижимая к простыне, не отпуская ее губы из своих. Он целовал ее быстро, страстно, жадно. И, в то же время, холодно и отстраненно, фиксируя  в памяти каждое ее и свое движение. Говорят, что влюбленные целуются всегда с закрытыми глазами. Его единственный глаз был широко открыт.
Она извивалась под тяжестью его тела, вздрагивая от невольно причиняемой им боли. Он слишком сильно сжимал ее в объятиях, словно боясь, что она исчезнет, как призрак. Она откинула назад голову и прикрыла глаза, стараясь не видеть, что он с ней делает. Оба хотели завершить как можно скорее.
По ее щекам текли слезы. Она содрогалась от его напора и вспоминала в это время свое детство. Отца, целовавшего на ночь. Как она скучала по этому вечернему поцелую чистой и непорочной родительской любви! Она вспоминала пустую квартиру, которая ждет ее сейчас, не хотела, но должна была возвратиться туда. Хотя бы для того, чтобы наконец перемыть гору посуды в раковине. Она была одинока в свои двадцать четыре года, она была еще девственницей, не знавшей настоящей любви.
Он буквально терзал ее, отрешенно наблюдая за ее реакцией. Смотрел на все как бы со стороны, ни на минуту не давая разуму отстраниться и уступить место чувствам. Если бы он позволил себе расслабиться хоть на мгновение, он увидел бы в лице чужой девушки Лизу. Он точно знал это. Он боялся увидеть Лизу, то, что он делал было предательством по отношению к ней. Но Лиза могла спать спокойно, цинично думал он, это не измена. Это простой и грубый секс, случка двух особей. Больше ничего. Пусть так резко, иначе не скажешь. Иначе не назовешь секс от безнадеги, от щемящего, холодного, заползающего в души одиночества. Они просто прыгнули друг на друга, зная, что продолжения не будет. Они вряд ли даже еще встретятся в этом мире, да это им и не нужно.  Грубый секс, больше ничего им не требовалось. Глупая попытка спрятаться от мыслей, терзавших каждого. Они сильно взбудоражили прошлое друг друга. Зря.
Он резко отстранился нее и сел на кровати. Она встала, кое-как натянула на себя обратно одежду. Замешкалась, застегивая пуговицы на разорванной белой блузке. Она не смотрела на него, боялась смотреть. Хотелось побыстрее кончить, уйти отсюда и забыть все, как страшный сон. Ей было мучительно стыдно. Она отдалась первому мужчине в своей жизни. А он выжал ее, как половую тряпку, без чувств и без эмоций. Молча. Она чувствовала себя разбитой и униженной. Она действительно к нему привязалась, даже чуть-чуть влюбилась. Или убедила себя в этом, что, по сути, одно и то же.
Это был просто секс. Никакой любви тут не было и в помине. Он криво усмехнулся в темноте. Ему удалось не совместить в сознании образ этой девушки с лицом Лизы. Его мысли были далеко, а реальность его не интересовала. Единственное, что у него останется от этой девушки – странные, запавшие в мозг, слова. «Зима не может длиться вечно. Рано или поздно лед тронется и расколется. За поражением, рано или поздно, придет победа». Кэтрин права. Зачем-то ему дали второй шанс в жизни. Вторую жизнь. Его воскресили для чего-то. Кажется, он знал, для чего.
Она ушла, тихо выскользнув из постели и из его жизни. Он подождал, пока в темноте и тишине больницы растворится стук ее каблуков и тихо прошептал:
-Спасибо.
Она его не услышала.
15.
Он вышел из больницы 4 июля. Утром. Ясным солнечным утром, когда в ветвях тополей гомонили птицы, слетали вниз, прямо под ноги, сновали повсюду, в поисках еды. Хлебных крошек или чего-то вроде. Голуби, щурки, еще какие-то маленькие птички. Он не знал, что в городе столько птиц. Вдоль  больничной аллеи стояли скамейки, небольшие, с витыми ножками и спинками. На одной из скамеек сидела пожилая женщина. Рядом стояла медсестра с инвалидной коляской. Женщину перенес санитар из коляски на скамейку. Она хотела еще раз почувствовать грубое, неструганое дерево скамьи, выкрашенное коричневой краской, ощутить на губах теплый июльский ветер и увидеть в грязи после вчерашнего дождя слипшиеся гроздья тополиного пуха.
Пух был повсюду, сейчас самая пора. Он слетал сверху, налипал на одежду, забивался в глаза, заставлял нервно чихать и кашлять. Надо же, он снова думает о глазах во множественном числе. Глупо, не правда ли?
Сторож закрыл за ним дверь, ведущую в больничный парк. Кэтрин он больше не видел. Перед ним расстилалась дорога, в обе стороны, уходящая в город.  Он узнал место. Это была все та же семнадцатая городская больница, где его высадили тогда пожарные, думая, что здесь ему помогут. Помогли, пришлось помочь. Он пошел по дороге, машинально пиная комок земли носком ботинка. Он не знал точно, куда идти.
Дойдя до какого-то перекрестка, он встал голосовать на дороге. Довольно долго пришлось стоять, вытянув вперед руку, отскакивая от быстро несущихся машин, обдававших его клубами пыли. Пока его не подсадил какой-то трейлер. Фура ехала в город с грузом фруктов, в кабине стоял душный запах бензина, яблок и гнили, перемешанный с потом. Артур всю дорогу молча смотрел в окно. Он был в темной форменной куртке с капюшоном, закрывавшим лицо от слишком любопытных взглядов. Приходилось вариться заживо от жары в теплой куртке. Расплатившись, он спрыгнул на пыльную улицу Алистер-стрит перед высоким зданием номер 234 – следственным управлением по Сити.
Внутри все оказалось по-прежнему. Он шел по коридору, вглядываясь в напряженные лица идущих ему навстречу сотрудников, чьих-то родственников, экспертов, подозреваемых. Ничего не изменилось в жизни. Ничего, кроме того, что его отсюда выключили. Дверь второго отдела открыта. Он взялся за круглую блестящую ручку темно-серой двери, секунду подумал и дернул ее на себя. Дверь открылась. Из четырех столов, ближе всех к двери было место Эдгара. Тот, как всегда, корпел над ведомостями и недовольно поднял голову, машинально глядя на дверь. И застыл. Артур физически ощутил жалость, испытываемую Эдаром. Да, как же, наверно, жалко смотреть на бледную тень прежнего Артура. Ему нестерпимо захотелось пожалеть себя, несчастный эгоист. Пришлось экстренно брать себя в руки  и с каменным лицом пройти мимо Эдгара к столу Карла.
Карл, безукоризненно одетый, сидел за столом и что-то быстро писал. Услышав приближающиеся шаги, он поднял голову. Увидел Артура.
-Эдгар, Джеймс, - обратился он к сотрудникам, - идите к Бетти в 47 смотровую. Там сегодня ДТП, нужно проверить протоколы.
Те поняли, что их присутствие неуместно и молча вышли. Артур и Карл остались одни. Карл угрюмо смотрел на бывшего друга и не узнавал его. Обиду, жалость, брезгливость, - слишком противоречивые чувства вызывала сгорбившаяся у его стола фигура. Артур еще не до конца оправился и не мог долго стоять прямо. Вынужденный почти навалиться на стол, он чувствовал свою ущербность и это его бесило. Он сильно опустился, думал по себя Карл. Небритое лицо, грязная куртка, серая рубашка, торчащая из брюк. Мелочи, но именно мелочи нагляднее всего показывают потерю человеком себя, своего достоинства. Артур, изуродовавший себя внешне и внутренне, дошел до того состояния, когда само несчастье вызывает скорее гадливость и отвращение, чем сочувствие. Странно, как наглядно бывает падение.
-С возвращением, Артур, - холодно приветствовал его Карл, сцепив пальцы рук вместе.
-Меня уволили? – Карл даже вздрогнул. Голос Артура скрипел, как несмазанная телега. Похоже, выстрелом он повредил себе связки.
-Да. Приказ тебе выдадут в отделе кадров. Оружие изъяли сразу, с места суицида. – При этих словах лицо Артура под капюшоном болезненно дернулось. – Сними капюшон. – отрывисто проговорил Карл.
-Что ты хочешь под ним увидеть?- отстраненно спросил Артур.
-Лицо своего друга. – Шелли молча откинул капюшон, обнажив изуродованное лицо. Карл твердо смотрел на него. Его глаза не выражали ни страха, ни изумления, ни жалости. Артур отвел глаза.
-Доволен? – холодно спросил он.
-Какая мне разница.- жестко ответил Карл. – Ты сам сделал это из себя. Никто не виноват, кроме тебя.
Они пытаются встряхнуть меня, думал Артур. Зачем же так жестоко?
-Я подписал приказ о твоем увольнении, - проговорил Карл – сдал за тебя твое оружие. Да, кстати. – Артур, уже собиравшийся уходить, обернулся. – Я закрыл уголовное дело против тебя. Сказал, что увольнения вполне достаточно. Кокран, конечно, взбесился, но это неважно. Тебя не будут преследовать. Это все, что я мог для тебя сделать. В память нашей дружбы. – Он проговорил это быстрым, отрывистым тоном, словно желая поскорее освободиться от нависшего груза. Он не смотрел на Артура, отвел глаза на лежащий перед ним отчет. – Все. Теперь можешь идти. – Ему было стыдно бросать бывшего друга и отворачиваться. Но он не мог пожертвовать своим временем и  возможной карьерой, общаясь с самоубийцей, с запятнавшим себя человеком, превысившим свои полномочия, практически с преступником.
-Еще кое-что, Карл, - неожиданно сказал Артур. Он подошел к столу и протянул Карлу исписанный лист бумаги. Тот бегло пробежал его глазами и резко мотнул головой.
-Нет. Никогда. Даже не потому, что  ты уволен из органов , и у тебя нет на это полномочий. Но потому, что ты мой бывший сотрудник, мой – он запнулся, не решаясь выговорить слово «бывший» - друг. Я не могу так рисковать. Меня самого уволят.
-Карл, пожалуйста,- Карл посмотрел в глаза Артура, в которых была кричащая мольба. Мольба о помощи. – Одна твоя подпись. В память нашей прежней дружбы. И ты меня больше не увидишь. Только сведения.
Карл почувствовал, в какой угол его загнали, перед каким выбором поставили. Или Артур или… Он колебался пару секунд. Потом, вздохнув, достал из нагрудного кармана ручку и поставил на листе свою размашистую подпись. Положил лист в тонкую папку и убрал ее на полку.
Посмотрел на Артура. Порылся в ящике стола, достал оттуда небольшую фотографию.
-Эдгар сфотографировал нас, когда мы праздновали рождение твоей дочки. – Артур достал из пакета фотографию. Улыбающиеся он, Карл и Джон сидели, обнявшись, перед бутылкой пива и показывали в камеру поднятые вверх большие пальцы на руках. Он спрятал фото.   Снова надел капюшон и его эмоции невозможно было прочитать. Он повернулся и , еще не совсем верными после болезни  шагами, вышел из кабинета Карла. И из его жизни….
…В отделе кадров Артуру выдали последний привет от Карла. Прочитав приказ, он криво усмехнулся. Похоже, Карл, чтобы окончательно от него отвязаться,  сам пошел на подлог. Ложь повсюду. Или же его состояние было настолько тяжелым, что Карл на другой исход и не надеялся?
Форма по ОКУД ¦0301006¦
Следственный отдел №2 Управления
Полиции по г.Лондону. Штамп: Сити. 21 мая 1987 года.
по ОКПО
ПРИКАЗ №1277
(распоряжение)
о прекращении (расторжении) трудового
договора с работником (увольнении)
Прекратить действие трудового договора от "05"октября 1984 г. N 345,
-уволить- "21" мая 1987 г.(ненужное зачеркнуть)
¦Табельный номер¦

Артура Уильяма Шелли        ¦      1418     ¦
фамилия, имя, отчество
следственный отдел №2 Отдел по расследованию убийств и тяжких преступлений SCD 1
структурное подразделение
младший следователь
должность (специальность, профессия), разряд,
юрист 2-ого класса
прекращение трудового договора в связи со смертью работника
основание прекращения (расторжения) трудового
договора (увольнения)
Закон о занятости 1980 года
Основание (документ,
Свидетельство о смерти  Артура Уильяма Шелли (серия М-56
N 1148798 от 18.05.1987)
номер, дата): ----------------------------------------------------
заявление работника, служебная записка,
медицинское заключение и т.д.
старший следователь Карл Эгбер
----------- --------- -------------------
должность   личная   расшифровка подписи
подпись
С приказом (распоряжением)
работник ознакомлен    ____________________ "4" июля 1987 г.
личная подпись
Как бы то ни было, теперь у него на руках был пропуск в новую жизнь. Жизнь после смерти. Как бы абсурдно это не звучало. Придется поверить в реальность подобного, он снова усмехнулся. Расписываясь, он вообще еле сдерживал смех. Это же ужасно смешно – покойник ставит подпись об ознакомлении с фактом собственной смерти. Еще немного, и он свалился бы в истерике, но как-то сумел удержать себя. Сегодня ему надо сделать довольно много, добавил он, получая в качестве приложения свидетельство из ЗАГСа о своей смерти.
Впервые за два месяца, он снова переступил порог своей квартиры. Там все по-прежнему, только кровь в кабинете замыли. Карл тогда шел к нему, он и услышал выстрел и высадил дверь. Теперь ее вставили обратно. Карл нанял уборщицу, и она навела в доме абсолютный порядок. Даже продукты в холодильнике имелись. Артур прошел в гостиную и долго рылся в бумагах на дом, на машину. На счете в банке у него были накопленные вместе с Лизой 260 000 фунтов стерлингов. Он достал банковские уведомления, развернул на коленях приобретенные по дороге журналы и углубился в их изучение. Время от времени он обводил в журнале карандашом нужные ему объявления, ища цену поменьше. Прорыв так полтора часа , он, найдя подходящий адрес, удовлетворенно откинулся в кресле. От напряжения глаз болел и слезился, но он не обращал на это внимания.
После обеда он пошел в редакцию газеты «Лондон-пост», находившуюся недалеко отсюда. Прождал там полчаса в очереди. Договорился с редактором на 60 фунтов стерлингов за объявление о продаже квартиры на Авенджер-роуд, 51, седьмой этаж, квартира 75. Стоимость – 290 тысяч фунтов стерлингов. Номер - 0007787434
Объявление он нашел в газете уже на следующий день. Для квартиры практически в центральном районе Лондона, цена ничтожно мала. Неважно, деньги нужны ему как можно быстрее. Он вообще хочет покончить со всем поскорее. Как тогда.
Звонок раздался в десять часов утра. Он поднял трубку.
-Алло? Здравствуйте. Это вы продаете квартиру по адресу: Авенджер-роуд, 51?
-Да.
-Когда я могу приехать посмотреть дом?
-Можете подъехать через полчаса?
-Да, конечно.
Покупатель приехал быстро, видно обрадовался возможности дешевой покупки. Им оказался молодой мужчина, чуть старше Артура, в твидовом светло-коричневом пиджаке, джинсах и коричневых туфлях. Из-под очков в роговой оправе смотрели внимательные голубые глаза. Он немного смешался, увидев вместо лица открывшего ему Артура капюшон куртки. Однако, незнакомец приветливо кивнул головой.
-Заходите. – Покупатель прошел в квартиру, разулся. Пытливо оглядел комнату.- Можете осмотреть дом сами,- хриплым голосом проговорил негостеприимный хозяин, отворачиваясь от гостя. Тот прошел внутрь. Вернулся минут через десять.
-Меня все устраивает,- окликнул он застывшего у окна хозяина. – Когда состоится сделка?
-Сейчас,- отозвался тот, вынимая заверенный нотариусом бланк договора.- Ваше имя?
- Джо Эрнст, предприниматель, - отозвался гость.
-Распишитесь. – Хозяин подал покупателю заверенный вчера договор в двух экземплярах.
ДОГОВОР КУПЛИ-ПРОДАЖИ КВАРТИРЫ
  город  Лондон_, ___06__ (день) _июля____ (месяц) тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.

Мы, нижеподписавшиеся,  Артур Уильям Шелли  (ФИО продавца), 09 января 1960года рождения, место рождения  Бирмингем_, гражданство  Соединенное Королевство, пол  (женский / мужской), паспорт  0120 08797 (серия, номер )   
, зарегистрированный по адресу: город Лондон , улица Авенджер-роуд , дом 51, квартира 75, именуемый в дальнейшем «Продавец», с одной стороны, и  Джо Эрнст (ФИО покупателя),  17 сентября 1956 года рождения, место рождения  Лондон, гражданство Соединенное Королевство, пол  (женский / мужской), паспорт 0147 787545 (серия, номер ) 
 зарегистрированный по адресу: город Лондон, улица Килмор-стрит, дом 167, квартира 98, именуемый в дальнейшем «Покупатель», с другой стороны, заключили настоящий договор о нижеследующем:
1. Продавец продал, а Покупатель купил в собственность и оплатил в соответствии с условиями настоящего договора квартиру, находящуюся по адресу:   город Лондон, улица Авенджер-роуд, дом 51 , квартира 75 (номер). Указанная квартира расположена на 7 этаже, состоит из 2 комнат, имеет общую площадь  50 (метраж) квадратных метров.
2. Указанная квартира принадлежит Продавцу по праву собственности на основании Договора купли-продажи недвижимого имущества от  1985 года, заключенного с Эдвардом Келсом (ФИО физического лица или наименование юридического лица) и   что подтверждается Свидетельством о государственной регистрации права от  1985 года, бланк серии 6877943,  запись регистрации в Едином государственном реестре прав на недвижимое имущество и сделок с ним №  3456 от  4 октября 1985 года.
3. По согласованию сторон Продавец продал, а Покупатель купил указанную квартиру за  290 000 фунтов стерлингов  .
 Расчет между сторонами произведен полностью до подписания настоящего договора.
4. Продавец гарантирует, что до заключения настоящего договора указанная квартира никому не продана, не подарена, не заложена, в споре, под арестом (запрещением) не состоит, не обременена иными гражданско-правовыми сделками и правами третьих лиц.
5. На момент заключения настоящего договора в указанной квартире зарегистрирован Продавец, который обязуется сняться с регистрационного учета по адресу квартиры в срок до 09 июля 1987 года.
6. Стороны подтверждают, что они не лишены и не ограничены в дееспособности, не состоят под опекой и попечительством, не страдают заболеваниями, препятствующими осознать суть подписываемого договора и обстоятельств его заключения, а также у них отсутствуют обстоятельства, вынуждающие совершить данную сделку на крайне невыгодных для себя условиях.

7. Настоящий договор подлежит государственной регистрации в органе, осуществляющем государственную регистрацию прав на недвижимое имущество и сделок с ним, и считается заключенным с момента такой регистрации. Право собственности на квартиру переходит от Продавца к Покупателю в момент государственной регистрации перехода права собственности в указанном органе.

8. Настоящий договор составлен и подписан в двух экземплярах, имеющих равную юридическую силу.

Подписи сторон:
Продавец: _________________________________________________ (ФИО полностью, подпись)
Покупатель: ________________________________________________ (ФИО полностью, подпись)
Эрнст молча расписался. Потом достал из кармана пиджака бумажный пакет и подал Артуру.
         -Можете не пересчитывать, там все деньги. – Артур взял пакет.
         -Поздравляю с покупкой, - проговорил он, придавая скрипящему голосу приветливый тон. Потом встал, взял приготовленный небольшой чемодан. Туда он положил только сменную одежду, пару станков для бритья, фотографию Лизы и Кейси, фотографию с Карлом и Джоном, деньги, снятые вчера со счета  и полученные сейчас, паспорт и свидетельство о смерти и увольнении. Одежду и посуду он сдал в секонд-хэнд, квартира осталась пустой.
-В конце коридора заколоченная дверь, можете ее открыть. Там остались кое-какие вещи, выбросите их. Занавески и обои оставьте себе, они прослужат вам еще года два.
-Спасибо.
-Всего доброго. – Артур вышел, не оглядываясь. Только уже выходя из подъезда, он не удержался и обернулся последний раз посмотреть на свою квартиру. Дом, их милый, с такой любовью обставленный, дом. Проглотив комок в горле, он быстрыми шагами пошел прочь. Куда?
Он пришел по адресу, найденному в журнале. Лессингер-стрит, 321. «Art Plastic». Клиника пластической хирургии.
Его принял доктор Беннет, мужчина, лет 50, со строгой осанкой и вечно недовольными глазами. Увидев вошедшего, доктор напрягся, как гончая. Он почуял пациента.
-Что вам угодно? – спросил он, сверля взглядом незнакомца. Артур откинул капюшон и взглянул на доктора  тихо горящим глазом.
-Мне нужно новое лицо. – хрипло проговорил он. 
16.
Пока ткань рубцов не размягчится, приступать к операции нельзя. Несколько недель Артуру пришлось провести в палате, в одиночестве. Полмиллиона фунтов стерлингов, внесенные за курс лечения и реабилитации обеспечили ему подчеркнуто хорошее отношение всего персонала клиники.  Медсестры улыбались ему заискивающими улыбками голодных кошек, почуявших легкую добычу. Раньше это его даже позабавило бы. Теперь было просто безразлично.
Он почти не выходил из палаты и проводил дни, приникнув лицом к холодному окну и глядя вниз. Внизу была улица. За четыре недели он изучил ее до мелочей. Два тополя у въезда в клинику, четыре еще каких-то дерева, кажется, каштана поднимаются к верхним окнам серого пятиэтажного здания. Его палата на четвертом этаже, и большая, чуть отдающая резким смолистым запахом, ветвь каштана заслоняет вид сочными пыльными листьями. Ветер колышет ее, и маленькие веточки скребут и ползают по стеклу. Ощущение, будто по металлу скребут металлом, такой же, пробирающий до дрожи, звук. Окно открывать было нельзя. Свежий воздух сюда попадал сквозь форточку, проветривали утром и вечером. В остальное время на форточке висел большой крючок из плохого, почерневшего алюминия.  Как в клетке, хотя это сравнение уже настолько избито.
От ворот ко входу ведет асфальтированная дорога. Даже не скажешь, что клиника стоит в городе, кажется, что поблизости нет ничего, кроме тополей и каштанов. Странно видеть вместе несовместимые породы деревьев. Искусственные насаждения выдает причудливый вкус садовника, намешавшего на одном участке растительность всех климатических поясов. Артур не мог похвастаться особыми познаниями в биологии, но различать меж собой ель, тополь, каштан, граб и кипарис умел. Неестественным и фальшивым казался ему сад клиники, сочетающий в себе несочетаемое. Неестественны и фальшивы были накладные улыбки персонала, так стремившегося ему угодить, будто он тайный миллионер. А он ежедневно трясся, что деньги закончатся, и его вышвырнут отсюда. Они угождали не ему, а его деньгам, так неожиданно появившимся и так стремительно исчезавшим. Приходится расстаться с детской сказкой о добром и справедливом мире, если ты работал в полиции. Понимаешь, что любые общественные отношения строятся на фальши и лицемерии. Иногда он думал так даже про Лизу. Да, она тоже лицемерила. Улыбалась, когда он приходил домой в половине четвертого утра, смеялась его шуткам. У него не было чувства юмора, говорили все, а она зачем-то смеялась. Иногда их приглашали на приемы, и она мгновенно превращалась в напомаженную и налакированную красавицу с обложки.
Ему самому постоянно приходилось притворяться. Общаться с теми, кого он терпеть не мог. Так все делали, оправдывал он себя, и все себя так оправдывали. Парадокс замкнутого круга всюду в нашей жизни, только копни поглубже. Раньше, в суете и беготне рутины, у него не было времени остановиться и задуматься. Теперь, в пустой палате клиники, в одиночестве, времени было предостаточно. Только вот зачем?
В ожидании операции он попросил возможности посещения библиотеки. Спустившись туда, на второй этаж, впервые, он содрогнулся, увидев других пациентов клиники. Человек десять, в одинаковых серых робах, они сидели на уютных небольших диванчиках и что-то читали под классическую музыку из черного квадрата радио на стене. Передавали, кажется, «Лунную сонату», Бетховена. Самая известная классическая музыка. Но даже она не могла скрыть отвращение при виде убожества больных. Калека, без ноги, без протеза, с опухшими руками, сидел слева от всех и писал кому-то письмо. Кому он может писать? Наверняка, от него отказались. Спихнули на руки персоналу, от греха подальше. И забыли. А он все чего-то ждет, уставясь в одну точку неподвижными черными глазами.
Женщина с головой, скошенной набок после аварии. Разбилась, врезавшись в дерево, в полумиле отсюда. Четыре раза в день она бегает к автомату и разговаривает по полтора часа с дочерью. Обратный пример, сверхлюбовь. А ее дочь наркоманка и лечится через два квартала отсюда. Женщина наполовину потеряла память и не помнит этого. Вместо дочери она каждый день разговаривает с дежурной медсестрой в наркодиспансере. Каждый день, не понимая подставы. Артур усмехнулся. Сколько можно узнать, подслушивая  вечерние разговоры медсестер и санитаров,  которые они не очень-то и пытаются скрыть.
Больница больше походила на цирк уродов. Ему пришла в голову мысль, что цирком уродов вполне можно назвать и всю его жизнь. Театр одного актера. Цирк одного урода. Он взял с полки первую попавшуюся книгу и углубился в чтение.
Больше ему ничего не оставалось, только утонуть в море, внезапно раскинувшемся перед ним. Артур с академии не читал ничего, кроме законов, постановлений и служебной методической литературы. Теперь он словно заново постигал то, что было написано задолго до него. Он читал жадно, как делал любую работу – фанатично, упорно идя к цели – в данном случае, к концу книги. За четыре недели он прочитал больше, чем за предыдущие десять лет. Сначала он читал все подряд, потом стал относиться к делу более скрупулезно. Оруэлл, Китс, Байрон, Блейк, Коллинз, - он читал их, глотая залпом, доходя до того, что глаз, краснел, слезился и болел до невозможности, но он не хотел замечать этого. Знал, что времени не так много и пытался успеть как можно больше, загладить пробелы в образовании. Средняя школа в Бирмингеме не могла дать много, только основы, теперь же он возделывал на этих основах свой сад. Книги помогли ему и еще кое в чем. Они оказались лучшим и легко доставаемым наркотиком, он мог открыть книгу утром и закрыть только поздней ночью. Книга давала билет в другой мир, позволяла убежать от реальности. Позволяла отвлечься от навязчивых мыслей и снов. Снов… Не во множественном числе. Сон был только один. Сегодня 6 августа, почти четыре месяца ему снится каждую ночь одно и то же – развороченный взрывом, почерневший и обуглившийся «ситроен», который должен был увезти их в отпуск. Лиза и Кейси до сих пор туда едут…Он тряхнул головой, возвращая себя к тексту книги.
Однако он читал не только пытаясь убежать в другой мир. Его сознание четко фиксировало каждый поворот сюжета, выискивая подходящие для себя моменты. Он заново учился жизни на книгах. Ловил малейшее изменение в обстановке, в мыслях героев, примеряя на себе чужие роли. Ненавидя лицемерие, он знал, что должен будет сам стать лицемером, совершеннейшей машиной притворства, арлекином и пьеро в одном лице. Он, пришедший в клинику пластической хирургии скорее по наитию, без четкой цели, теперь нащупал ее и тщательно лелеял. Поэтому, выбираемые им в библиотеке книги в конце концов сходились к одному – к детективу. Он не просто их читал, он искал в них руководство к действию. К концу четвертой недели план в его голове оформился совершенно. Та девушка, Кэтрин, сказала, что ему дали второй шанс, вернули с того света для чего-то. Он точно знал сейчас, для чего. Для мести…..
…..Доктор Беннет привык выполнять трудные операции, работая с предельной четкостью. Он даже думал о себе, как о машине, не как о человеке. История пациента его не интересовала.  Пациент был материалом, его вынужденное уродство – холстом, на котором доктор острым скальпелем вырежет свой шедевр. Беннет обожал свое дело, ужасно любил поломанные кости, рассеченную кожу, рубцы и разрезы. Потому что прекрасно знал свое искусство, знал, что только он в состоянии вылепить из урода нового человека. Создать жизнь из отростка, с сердцем и мозгом, воскресить то, что побывало в ледяных объятиях смерти. Ибо иначе как оттуда к нему не приходили. У него была пара запатентованных изобретений, несколько методик, которые применялись в этой клинике. Не руководя ей, он мог вить из директора веревки. Тот хорошо понимал, что не может лишиться такого сотрудника и терпел все выходки эксцентричного доктора. И при этом хорошо платил. Ледяная ненависть трущобного подростка Корнуолла, зависть к успешным людям, пальцем не пошевелившим для своей карьеры, а ближе к поверхности – жадность и пылкая любовь к деньгам, и все это совмещалось в одной душе. Беннет презирал людей, ставя их всех ниже себя, но вынужден был отрабатывать свой хлеб и делать это по возможности добросовестно. …
…Когда в операционную вкатили очередное тело, доктор привычно обвел глазами притихшую бригаду.
-Его подготовили?- обратился он к санитару,- Голову обрили?
-Да сэр.
-Если такой хрип в голосе вызван только рубцами на горле, мы все исправим. Если перерезаны сами связки, голос таким останется.
-Так точно, сэр.- Беннет удовлетворенно кивнул. Быстрыми, отточенными движениями он принялся делать тонкие разрезы, исправляя и разглаживая уродливые рубцы, и вокруг него так же молча работала группа его помощников в зеленых халатах под тысячасвечными лампами. Растерзанный глаз и рубцы на горле заставили его применить все свое умение. В конце дня его руки, когда он снял перчатки, начали дрожать от усталости и напряжения.  Доктор, работая, вошел в своеобразный транс, забыв и про пациента, и про время, и про себя. В мире не существовало ничего, кроме разрезанной окровавленной кожи, которую он аккуратно сшивал. Ничего, кроме нового его творения. Да, доктор самоуверенно считал себя гением, но это так и было. Пусть Франкенштейн, но гений….
Первая серия операций прошла успешно. Началась вторая стадия. Теперь дни и ночи проходили для Артура в красном тумане, где боль чередовалась с забытьем. Отгороженный от мира сплошной стеной бинтов, он не реагировал на осмотрах на замечания доктора. Почти совсем не разговаривал, уйдя в какие-то свои мысли. Если бы Беннету было интересно, он, пожалуй, нашел бы в молчаливом и безропотно сносящем боль пациенте родственную душу, ведь не стремление показаться стойким, а банальная черствость заставляла Артура молчать. Но ни тому, ни другому не было дела до чужих проблем.
Артура на инвалидной коляске привезли в кабинет Беннета. Тот будничным тоном приветствовал пациента и объявил о снятии бинтов. Артур отстраненно кивнул. Беннет стал напротив него и принялся ножницами осторожно резать гипс. Потом, слой за слоем, он снял бинт и марлю.
-Открывайте глаза,- резким тоном сказал Беннет. Артур услышал, как врач отстранился и глубоко вздохнул.
Он открыл глаза. Доктор протягивал ему зеркало.
Артур внимательно всматривался в глянувшее на него незнакомое лицо. Исчез жуткий шрам от горла до щеки, рубцы разгладились и ушли. Ему вставили новый искусственный глаз, и надели на глаза контактные линзы. Он вспомнил себя прежнего – молодого человека двадцати семи лет, с открытым  чуть круглым лицом, обрамленным коротко, по-военному, стриженными темно-русыми волосами. Самым примечательным в нем были большие, чуть продолговатые, серые глаза с длинными пушистыми ресницами. Ничего этого не осталось, совсем ничего.  Он теперь выглядел старше. Из зеркала на него смотрел мужчина, лет тридцати, с  довольно узким, худым и чуть продолговатым лицом, рассеченным небольшим шрамом над левой бровью – последнее свидетельство потери глаза. Сами глаза поменяли цвет, даже без контактных линз, они были теперь черные. Черные  и холодные, как осенние ночные тоннели, большие, быстрые и внимательные. Почти незаметно, что один глаз – искусственный. Артур провел рукой по волосам, за время болезни отросшим до плеч. Это были не его волосы, он никогда не имел таких прямых, тонких и одновременно жестких, черных волос. Доктор слепил его заново в буквальном смысле. На месте продавленного носового хряща был вставлен имплант. Тонкий, длинный нос, клювом загибавшийся книзу, с заметной горбинкой. Еле видный на бледной коже белый шрам над верхней губой довершал картину.
-Вас все устраивает? – спросил Беннет немного напряженно.
-Да, безусловно,- Артур, впервые после болезни, услышал свой голос по-настоящему. Да, это не красивый, бархатный тенор прежнего Артура Шелли. Из-за перерезанных пулей связок, голос стал низким, на некоторых словах отдавался в хрип, на более высоких нотах в напряженном состоянии звенел отчетливым металлом. Резкий, чуть гнусавый, тон почти не смягчался. Это был голос машины, не способной говорить нежные слова. И он вполне устраивал своего обладателя. 
-Документы к выписке уже оформлены, - Беннет подал Артуру пачку бумаг. –Распишитесь.- Тот молча поставил подпись, не глядя в текст. То, что было нужно, сделано. Счет, предъявленный больницей за  почти год пребывания забрал все его деньги, но оно того стоило. Артур хотел покинуть клинику как можно скорее, он вызвал такси, которое должно было подъехать с минуты на минуту. Уже уходя, он обернулся.
-Спасибо, доктор. – Беннет кивнул головой, возвращаясь к своим бумагам. Главная его цель достигнута – деньги получены. Что дальше, его не интересует.
Артур пришел в клинику 6 июля, а вышел оттуда, из добровольной тюрьмы, 21 февраля. Последние два месяца он не видел солнечного света под бинтами. Оказавшись впервые за воротами больницы, он сощурился, глядя слезящимися глазами на сверкающий под ярким солнцем снег, как летучая мышь, вытащенная на свет из темноты. Прихваченная еще тогда из дома ветровка  отчасти спасала от мороза, но не от проникавшего под кожу ветра. У обочины стоял черный «ситроен», он  только чуть вздрогнул, увидев его. Это и было такси. Проваливаясь по колено в снег, он добрел до машины и упал на заднее сиденье.
-Кирк-стрит, 296,- отрывисто проговорил он давно заученный адрес. – В паспортный стол.
В кабинете дежурного паспортиста он выложил на стол новую, только что сделанную, фотографию, военный билет, справку об уплате госпошлины, свидетельство о смерти Лизы и Кейси, свидетельство о своей смерти.
-Мои документы сгорели при аварии, - проговорил он, глядя паспортисту в глаза, - мне ошибочно выправили свидетельство о смерти. Мне нужны новые документы. Как можно скорее, прошу вас.
Новый паспорт ему выдали через 9 дней, 1 марта. Он развернул вновь обретенные документы, пробежал их глазами и удовлетворенно кивнул. Паспортист не должен знать, что его клиент провел эту неделю в лондонской ночлежке, без копейки денег.
       





Эта бумажка дорого ему далась,  мрачно подумал он. Вернувшись в ночлежку, он разжег небольшой костер под каким-то мостом и долго стоял, грея над огнем озябшие руки и, время от времени, бросая в пламя бумаги из прошлой жизни. Он стоял и заворожено смотрел на горящий огонь, пожирающий фотографии его жены и ребенка, его друзей, старые документы и свидетельства. И в его глазах отражался тлеющий костер на грязном черно-сером снегу под мостом, и ничего эти глаза не выражали из того, что, наверно, полыхало у него внутри.  Теперь Артур Шелли действительно мертв.
Арман Смолл затоптал сапогом костер и исчез под каменной аркой моста, не оглядываясь. Ветер разметал серый пепел, который вскоре поглотил подтаявший мартовский снег.


Часть вторая.  1997 год.
1.
….Женщина быстрыми мелкими шагами шла от автобусной остановки. На ней была легкая серая ветровка, белая блузка, черные брюки и туфли на высокой тонкой шпильке. Правой рукой женщина придерживала висящую на левом плече кожаную черную сумку на длинном ремне. Она торопилась: погода портилась. Еще в полдень светило яркое майское солнце, а сейчас, в половине седьмого вечера, тучи сгустились и повисли над городом плотной свинцово-серой массой. Дождь уже накрапывал, и первые крупные капли грузно падали в пыль, оставляя в ней маленькие кратеры, как от падения метеорита на поверхность Луны. Женщина поправила сбившиеся набок от быстрого шага волосы и слегка приостановилась, близоруко вглядываясь в  обрушившуюся на нее темноту. Поднялся ветер. Он закрутил пыль и какие-то брошенные бумажки и бросил ей в лицо. К ремню сумки прилип грязный автобусный билет, она брезгливо оторвала его и выбросила.
Шпилька каблука зацепилась за камень. Женщина остановилась и, чертыхаясь сквозь зубы, наклонилась вперед, посмотреть, что там с каблуком. Услышав за собой неясный шум, она подняла голову. Она почувствовала, что ей в шею, слева, всадили что-то холодное, очень холодное, какую-то иглу. Она успела только вздохнуть, но не закричать. Как курица на птицеферме, когда ей отрубают голову, успевает раскрыть и закрыть клюв в беззвучном крике.
Убийца подхватив на руки враз обмякшее тело женщины и аккуратно опустил себе на колени. Он не хотел пачкать ее о грязную пыльную землю. Он достал из кармана белый, четко видный в темноте, платок, смоченный перекисью водорода и обтер ей лицо женщины и рану на шее, из которой  не текла кровь. Иглу он достал из тела еще раньше, обтер и ее, и спрятал в карман. В карман длинного черного плаща, глухой капюшон которого закрывал все его лицо.
Женщина лежала на его руках и смотрела широко открытыми глазами на него. Он застыл на пару секунд, задумчиво рассматривая ее, затем осторожно провел по ее белому в сумерках от отлившей крови  лбу  рукой в тонкой черной перчатке, отбрасывая заслонявшие лицо волосы. Женщина была красива своеобразной, застывшей красотой. Она была сейчас произведением искусства, шедевром, созданным без единой капли крови. О, он знал, как нужно ударить, чтобы алая жидкость не хлынула. Точным колющим или хлёстким режущим ударом в боковую поверхность шеи.   Колющий удар чуть ниже кадыка во впадину (верхняя вырезка грудины) повреждает блуждающий нерв и вызывает моментальную остановку сердца.  Тогда смерть будет быстрой и безболезненной. А должна была бы быть долгой и мучительной, он криво усмехнулся под капюшоном. Затем, не обращая внимания на дождь, убийца методично расчистил небольшую площадку, на которой лежало тело, расчистил от лишней грязи, бумажек и листьев, и положил труп так, чтобы его не слишком сильно забрызгал дождь. Достал из второго кармана тускло блеснувшую в каплях дождя красным отсветом нить ожерелья и надел на шею женщине. Ожерелье замечательно сочеталось по цвету с раной. Убийца несколько секунд сидел на корточках, отстранившись от тела, словно любуясь своим творением. Потом он резко встал, вытащил приготовленную банку, веревку,  и принялся довершать свой замысел.
Закончив через четыре с половиной минуты, он выпрямился. В переулке раздался шум, и он увидел в начале дороги какую-то машину, ярко светившую ему в лицо фарами. Он щелкнул зажигалкой, пряча ее в руках, спасая от дождя, и уронил одну искру на землю.
Через секунду на площадке не было никого. Только дождь, ветер, протяжно стонущие провода кабеля, медленно подъезжавшая машина и неподвижное тело на земле, вокруг которого полыхал огонь. ….

…..Сьюзен Эмери любила понежиться в постели. Часов до двенадцати. Лежать, лениво наблюдая за ползущим через всю комнату солнечным лучом, ожидая, пока он не коснется дырки в ленолеуме. Она продавила его постоянно раскачивающимся креслом. Никак не могла избавиться от привычки качаться на любом стуле за работой. Итак, лежать, завернувшись в одеяло и ждать, пока не закружится голова от безделья. Жаль только, что подобное удовольствие можно было позволить себе лишь в воскресенье, в единственный выходной. Вчера, ложась в половине первого ночи спать, она с такой радостью предвкушала утренний ритуал вставания…
-Черт, - она вздрогнула, услышав резкий звонок мобильника. Перевернулась на другой бок, к прикроватной тумбочке и схватила телефон. Экран высветился, показывая 4:30  утра. Это уже ни в какие ворота не лезет! Чувствуя нарастающее раздражение, она нажала кнопку принятия вызова.
-Да, да, сержант Эмери слушает. Что? – она поняла, что должна вскочить и сесть на кровати, что и сделала секундой позже. Прижимая телефон к уху, лихорадочно принялась обшаривать стол в поисках ручки и листка бумаги. – Все, диктуйте адрес.
Вот вы спросите, за что можно не любить свою работу? За то, что приходится вставать в пять утра из-за неизвестно кого, убившего неизвестно опять же кого и зачем, и вдобавок, толком неизвестно, где. Уравнение с тремя неизвестными. Нет, сначала надо хотя бы привести себя в порядок. Она тряхнула волосами, превратившимися за ночь в колтун, накинула халат и поплелась, шаркая ногами, в ванную. Там чуть не уснула под душем, долго скребла щеткой по зубам, соображая, что она тут вообще делает.
Она зависла у шкафа, думая, что надеть. Выбор вроде бы невелик – форма или что-то близкое к форме, но он же есть. Выбрала стандарт: черная юбка,  черные туфли, белая блузка и форменная черная куртка сверху. Белый(почти белый) верх и черный низ. И такая же косметика. Темные тени, выгодно подчеркивающие ее серые глаза. Но без туши, так будет слишком вызывающе, она же на работе. Успела немного перекусить.  Тонкий серебряный браслет на левую руку и все, можно бежать. Быстро проведя щеткой по мокрым блестящим темным волосам, она вышла на лестницу, закрыла дверь и пошла ловить лифт с двенадцатого этажа на первый.
Выйдя на улицу, она долго пыталась понять, где остановка. По правде говоря, ее просто пугал громадный, ревущий и рвущийся на части город. Она жила и работала здесь вторую неделю. Ее перевели сюда из Корнуолла, как перспективную сотрудницу, что, безусловно, льстило ее совсем не маленькому тщеславию. И сейчас она едет на первое свое дело на новой работе. До этого приходилось разбирать стол предшественника и подшивать старые дела, сдаваемые в архив.
Гарвей-стрит – большая транспортная артерия была вся забита потоками машин и пешеходов. Автобус застрял намертво, пришлось вылезать и идти полквартала пешком. Где он только находится, этот Принстон-роуд? Останавливаться и спрашивать дорогу она не хотела, не любила просить других о помощи.
Так, вот поворот в переулок. Она заглянула за угол дома. Да, там сгрудилось несколько машин, место оцеплено  желтой полиэтиленовой лентой. Она пришла по адресу.
Она пробилась сквозь толпу зевак, ломившихся через оцепление, оглядывая всех, ища сотрудников своего отдела. Увидев широкую спину начальника, она вздохнула свободнее.
-Комиссар Эгбер, сержант Эмери прибыла,- отрекомендовалась она, отдавая честь. Комиссар обернулся. Невысокий, кряжистый, он был похож на запертого в клетке зверя, играющего мышцами на потеху публике. Он никогда не расставался с формой и комиссарским значком на куртке. Окинув ее скучным взглядом, он протянул.
-Сержант, прошу вас составить протокол осмотра места преступления. Нашли что-нибудь?- обратился он к подошедшему констеблю, державшему за ошейник упирающуюся немецкую овчарку.
-Нет, сэр! Собака не берет след. Все смыто дождем начисто. И на теле никаких отпечатков нет, и следов насилия тоже.
-Ага, - отпарировал Эгбер,- она сама себя заколола, не иначе. – По лицу констебля скользнула испуганная угождающая улыбка. Никогда не надо выводить из себя начальство. Тем более комиссара, которого сотрудники терпеть не могли и из-за этого боялись, как огня. Он, впрочем, отвечал им такой же неприязнью. Только эта новенькая еще не раскусила всех тайн отдела. Сплетни и дрязги есть везде, и особенно много их в полиции.
Она прошла под оцепление. В первую секунду она отшатнулась и всеми силами постаралась удержать в себе подступившее к горлу  содержимое желудка. Нервно сглотнув, она подошла поближе.
На земле, скрестив руки на груди, лежала женщина. На теле не было никаких следов повреждения, кроме небольшого отверстия под горлом, куда и вошел нож. Широко открытые глаза женщины, ничего не выражая, смотрели в небо, и в них отражались гонимые ветром серые клочья вчерашних туч. Одежда на теле была чистой, дождь почти не попал на нее, так как тело лежало с подветренной стороны, укрытое, что самое жуткое, игрушечным домиком. Труп лежал точно посередине детской площадки, на которую с утра не пустили ни одного ребенка. Теперь ее, скорее всего, вообще закроют. Труп лежал в четко очерченном на черной мокрой земле белом круге. Внутри круга была выведена правильная белая пентаграмма, начерченная совершенно недрогнувшей рукой. В центре пентаграммы, там, где сходились лучи заключенной в круг звезды, и лежала женщина. Пентаграмма по окружности была облита горючим веществом. Зажженная ночью, она горела до сих пор, распространяя вокруг довольно резкий,  сладковатый, удушливый запах. Она содрогнулась. Это был запах героина. Наркотик горит даже под дождем, и не погаснет, пока не выветрится окончательно. Но испугало ее не это. Пугала и завораживала красота. Ужасно и противоестественно, но лежавший в  тихо горящей пентаграмме труп был действительно красив. Черная земля, четкий, почти совершенно правильный, белый круг, пять остроконечных лучей, расходящихся от тела в пять сторон. Даже одежда на трупе не выбивалась из общей гаммы. Серая ветровка, белая, чуть запачканная у горла блузка, черные брюки, такие же, как у нее самой. И белый огонь героина, бросающий тусклый отсвет на бледное лицо жертвы, из-за чего кажется, что женщина наблюдает за ней. Все время наблюдает. Где бы она ни встала.
-Что вы застыли, сержант? – раздраженный голос Эгбера вырвал ее из задумчивости. Она вздрогнула и повернулась к нему.
-Кто это сделал, комиссар? – тихо спросила она. – Как можно такое сотворить?
-Не показывайте излишней эмоциональности, сержант, - отрезал комиссар. Это простое убийство. Составьте протокол и возвращайтесь в отдел. Там оформим дело.
Протокол осмотра места происшествия
Протокол.
г.Лондон, Принстон-роуд, 224, 2 мая 1997г.
(место составления)
Осмотр начат в 11ч 12мин
Осмотр окончен в 12ч 06мин
Осмотр места происшествия производит следователь 2 отдела Управления по расследованию убийств и иных тяжких преступлений Сьюзен  Аманда Эмери, при участии судебно-медицинского эксперта Ричарда Келли, специалиста-криминалиста – Джоша Лоу и понятых-  Эдди Мура, проживающего по адресу Принстон-роуд, 224, кВ 372 и  Дона Пауэра, проживающего по адресу:  Принстон-роуд, 224,  кв 156.
Участвующим лицам также объявлено о применении технических средств:
фотоаппарата марки "ZENDUT 122" с фотопленкой марки "Konica"
светочувствительностью 200 единиц, измерительной рулетки с ценой делений
1 мм.
Осмотр производился в условиях светлого времени суток при естественном и искусственном освещении.
Осмотром установлено:
Место происшествия расположено на территории жилого дома №224.
Непосредственным местом происшествия является детская площадка, расположенная во дворе дома.
  Обнаружен труп: женского пола, 45 лет,рост-180см.,цвет волос-светло-русые, короткая стрижка,спортивного телосложения, труп обнаружен в одежде- блузка с длинными рукавами белого цвета, пуговицы  застегнуты, рукав правой руки завернут по локоть, черные брюки. На шее обнаружено янтарное ожерелье.
Осмотр трупа:
Труп на ощупь холодный,его температура при измерении электротермометром в прямой кишке на момент осмотра в 11ч.45мин. равна 36С.
Труп лежит на спине головой на северо-восток, ногами на юго-запад. Голова откинута назад.Обе руки вытянуты вдоль туловища. На теле имеется рана в области шеи- 1.5см.
В сумочке трупа обнаружено удостоверение сотрудника частного адвокатского агентства «Luisa» Кэсси Рино.
На земле на расстоянии 21 см от трупа найден рисунок пятиконечной звезды, заключенной в круг( пентаграммы). Труп лежит в месте схождения лучей звезды.   Окружность облита раствором героина и подожжена. Героин горел примерно два часа. Зола в виде серого осадка, запаха нет.
Отчет следователя Сьюзен Эмери: Убийство совершено, предположительно, сатанистами. Носит открыто демонстративный характер.
В ходе осмотра проводилась фотосъемка фотоаппаратом марки "ZENDUIT",
на фотопленку "Konica" светочувствительностью 200 единиц.
Перед началом, в ходе либо по окончании осмотра места происшествия
от участвующих лиц  заявления не поступили.
Протокол прочитан лично.
Замечаний к протоколу нет.
Все. Она глубоко вздохнула и отодвинула папку от себя.  Покосилась на разложенные на столе вещдоки. Один из них привлек ее внимание, она вытащила его из полиэтиленового пакета. Все равно, никаких отпечатков не обнаружено, этот отморозок работал в перчатках. Она поиграла ниткой янтарных, явно дорогих бус, то надевая их на руку, то раскладывая на столе. У нее, выросшей в рыбацкой семье, таких украшений не было. И этот пленительный, глубокий красный цвет камней, тщательно подобранных друг под друга. Ожерелье отчетливо выделялось на белой коже этой Кэсси Рино, и по цвету полностью совпадало с раной у нее на шее. Черт возьми, красивая вещь,- она ощутила приступ зависти. Жаль, что ожерелье после экспертиз, скорее всего, уничтожат, ведь родственников у адвокатессы нет, и вещи выдавать некому.
2.
Габриэль, небрежно раскинувшись, сидел в кресле и задумчиво смотрел в квадрат окна. Ему всегда нравилось ночное небо в городе. Странное, затянутое тучами серое небо. И красное, серо-красное. Сколько он живет в городе, никак не может понять, почему в городе по вечерам медное небо.  Небо, по которому плывет легкая пена облаков, припорошенных неизбывным лондонским смогом. В такие минуты его часто посещала ностальгия. Иногда он даже сам не понимал, что такого хорошего ему вспоминать и о чем тосковать. Об занюханной квартире его детства, пропахшей нафталином и крысами? О школе, неподалеку от Ли, в которой он был нулем? Там его не задирал только ленивый. Он невольно усмехнулся, вспомнив старую школьную игру. Кажется, она называлась «поймай свинью». Свиньей был он, охотниками – орда оголтело вопящих одноклассников. В выпускном классе его избили так прямо под окнами директорского кабинета. А девчонки стояли кругом и смеялись. С тех пор Габриэль не переносил смех. Ни в каких формах.
Он дернул головой,  выбрасывая надоевшие воспоминания. Кровь, алая кровь, растекшаяся на  сером асфальте. Она текла из его разбитого носа, смешиваясь со слезами. Вот, что напоминает ему медное небо мая над городом. Кровь. Она его возбуждала, манила, звала к себе, и он тянулся к ней, не сопротивляясь. Кровь была его слабостью, уязвимым звеном в его четком рациональном мозгу.  Слабость… Он был слабым, его считали слабым. От этой мысли его ноздри, тонкие и узкие, раздувались, как у гончей. Родной отец считал его слабаком. Лохом, трусом, тряпкой. Он всегда был вынужден стоять в тени своего отца, своей матери, своих друзей. Он был вынужден улыбаться им, дарить подарки на Рождество, быть шафером на их свадьбах. Сам он не женился, не хотел заключать себя в клетку.
Отец и мать. Мать умерла, вскоре после их развода. Остался отец. Однажды он прокололся – попал в тюрьму, и отец вытащил его. И избил. Как собаку, не оправдавшую надежд. Габриэль не любил об этом вспоминать, но мысли сами лезли в голову. Он открыл домашний бар в стене и вытащил оттуда початую бутылку вина. Налил в граненый бокал и жадно приник к нему губами. Пил он редко, но страстно, погружаясь с головой в опьянение, фанатично, как в любое дело.
Постепенно в черном квадрате застывшего оконного стекла заплясали неровные тени от включенной настольной лампы. Но он-то знал, что это за тени – призраки.
В тот день, 15 августа 1987 года, отец торопился на работу. Выпил с утра коньяка, ходил по дому с покрасневшими от напряжения глазами и взрывался по малейшему поводу. Служанка на кухне случайно разбила тарелку – он уволил ее на месте и без выходного пособия. А он вот так же, как сейчас, сидел у окна и с тревогой смотрел вниз, туда, где стоял отцовский «оппель».  Утром он спустился к машине. Осмотрелся. Открыл капот и перерезал отточенным разделочным ножом тормозной шланг. Резина оказалась плотной, пришлось сделать три надреза. Еще мимо шла какая-то тетка с долматином. Он приветливо кивнул ей, притворяясь, что чинит машину. Как только она скрылась, он опрометью бросился в дом.
Отец сел в машину и уехал. Всегда любил кураж, гонку по трассам. В два часа ему позвонил старый приятель отца и трясущимся голосом сообщил, что Бэзил разбился. Машина на большой скорости слетела с дороги и врезалась в дерево. Отца буквально накололо на колонку руля. Потом взорвались бензобаки в двигателе, машина сгорела за семь минут. Вытащить тело оказалось невозможно. Приятель жалко плакал в трубку и отчаянно шмыгал простуженным голосом, а он молча слушал и думал, когда же старик наконец заткнется. Он ничего не чувствовал, кроме облегчения. Тень отца, давившая на него всю сознательную жизнь, исчезла. Машина выгорела дотла, перерезанный тормозной шланг обуглился, а обрез расплавился. Следствие установило, что от постоянной большой скорости, трения и перегрева резина надплавилась, а удар об дерево довершил разрыв шланга и спровоцировал замыкание в цилиндрах двигателя.
На похоронах убитый горем сын чуть было не бросился в раскрытую могилу. Его успели оттащить. Он снова усмехнулся. Жизнь – это всего лишь театр. И каждый в нем – комедиант, ибо даже из смерти можно сделать комедию и глупый фарс. Так или иначе, но компания отца отошла к нему.  Габриэль тонко улыбнулся отставленному бокалу и закинул ногу на ногу. Приятно расслабляться в одиночестве. Он любил одиночество, даже наслаждался им.
Дверь неожиданно отворилась, и в комнату, как всегда без доклада, зашел Азраил. Единственный, кому позволялось вот так, среди ночи, заявляться сюда. Габриэль имел под рукой сведения на каждого из своих людей. Азраил не был исключением. Солдат- наемник, боевой офицер, вернувшийся с локального конфликта с обожженным гранатой лицом, из-за чего не снимая носил белую легкую алюминиевую маску. Габриэль лично звонил в агентство «Шеппард», и оттуда ему прислали документы на Армана Смолла, бывшего гота, известного в их кругах под именем «Азраил». В Афгане он зарекомендовал себя как хороший снайпер. Габриэль тогда нуждался в кадрах и сделал все, чтобы переманить наемника к себе. Многого, кстати сказать, и не потребовалось. Солдат удачи служит тому, кто заплатит. А платил Габриэль щедро.
Азраил молча стоял у стола, ожидая, пока господин позволит говорить. Тот глядел сквозь него холодным взглядом.  Неожиданно выпрямился и сфокусировался на слуге.
-Все готово, сэр? – спросил Габриэль.
-Да, сэр, - почтительным тоном ответил Азраил. По тому, как оба обратились друг к другу, можно было понять, что это не разговор двух друзей, скорее – учителя и ученика.
-Как они отреагировали?
-Ничего особенного. Составили протокол и увезли тело. Но, уверен, они не ожидали подобного. – Азраил облизнул губы своей маски сухим языком. – Ваш замысел удался, мы их взбесили. Одна из сотрудниц, сержант, почти плакала, глядя на труп. Похоже, еще не совсем очерствела, работая в полиции. Я стоял в двух шагах от них, за деревом, а они меня не заметили.
Габриэль улыбнулся. Достал из ящика исписанный лист бумаги и протянул его слуге.
-Это передашь им. Эгберу лично в руки, как там у вас условлено. Здесь настоящая бомба. Скажи, что это должно через два дня появиться во всех газетах. – он откинулся на спинку кресла. – Страна должна знать своих героев, - он открыто захохотал и соратник поддержал его  дребезжащим смехом. Габриэль резко смолк. Азраил, по инерции, хихикнул еще пару раз, но осекся, заметив строгий взгляд господина.
-Сэр, мне кажется, можно сделать кое-что еще.
-Что? – Он наклонился к Габриэлю и зашептал ему на ухо горячими губами. Тот замурлыкал от удовольствия.
-Хорошо, друг мой. Сделай это для меня. Наш господин гордится тобой. – При этих словах Азраил почтительно наклонил голову. Габриэль почувствовал невольное отвращение.  Иногда фанатизм наемника его раздражал. Слишком бешено тот бросается на каждое дело, как кот на воробья. Однако, такая тактика приносит неплохие плоды, придется пока что смириться. Он махнул рукой, и Азраил, неслышно ступая по ковру, вышел.  Габриэль медленно поднес к губам хрустальный бокал, наполненный темно-красным, рубиновым вином, и погрузился в свое любимое полубессознательное состояние расслабленности. Он сидел в кресле, откинувшись и прикрыв глаза, а сзади него, на стене, свет лампы выхватывал изящный темный отточенный силуэт. За спиной Габриэля висело большое деревянное распятие, заполнявшее собой, казалось, весь кабинет. Временами свет лампы скользил по нему, но чаще распятие оставалось в тени. Крест и фигура Христа на нем были перевернуты, Бог был повержен.
3.
Комиссар Эгбер ехал по ночному городу, слегка превышая скорость. Затопленная огнями улица извивалась под колесами его черного «ауди» , бросалась на него и манила в свои объятия. Комиссар любил нестройный шум, грохот, рев машин, скребущих колесами по асфальту, лай бродячих собак, мерное гудение горящей неоновой рекламы, смешанный запах бензина и крепких сигарет. Это был дух большого города, пьянящая атмосфера которого заражала каждого, кто хоть ненадолго попадал туда. Особенно в его район, в Сити. Район эксцентричных высоток и жмущихся на окраинах развалюх, элитных красавиц и покера. Впрочем, ему эти удовольствия безразличны. У комиссара не было семьи, жена ушла два года назад. Ей надоело безрезультатно пилить его скандалами о том, как он ей надоел,  и как она скучает, когда он отсутствует дома месяцами. Ему это тоже наскучило, поэтому развод оформили быстро.
Комиссар выворачивал шею, вглядываясь в указатели. Где этот поворот? Он, уроженец Лондона, оказался в том же положении, что его сержант утром. Он покосился на темный экран мобильника, на который ему поступил звонок девять минут назад. Он взял телефон и включил. Высветился незнакомый номер, с которого звонили. Перезванивать бесполезно, это, скорее всего, номер автомата. Он вспомнил звонок
-Комиссар Эгбер, - произнес в трубку низкий, чуть гнусавый, голос.- Не могли бы вы подъехать через десять минут к повороту на углу Друри-лейн и Киссенер-роуд. Вас там ждут. – Слова прозвучали не вопросом, а просьбой, даже приказом. Звонивший говорил довольно наглым тоном человека, уверенного в своей безопасности. Когда в трубке запищали длинные гудки, он попытался запеленговать звонок. Как и ожидалось, звонили с автомата на углу указанных улиц. Эгбер молча сел в машину и уехал из отделения. Он догадывался, к кому на встречу едет.  Арман Смолл вышел с ним на связь полтора года назад. Позвонил так же, как сейчас, и спокойным голосом объяснил, что звонит с автомата, и они его не запеленгуют. Затем сказал, что комиссар может получить интересные сведения о «Черных ангелах», если проедет в парк и под третьей от входа скамьей поднимет пакет. Приедет без сопровождения. Эгбер приехал. Тогда еще мало кто знал об этих «ангелах» и он, честно говоря, думал, что его ждет обычное надувательство.
Под третьей скамьей действительно лежал небольшой бумажный пакет. Эгбер осторожно дотронулся до него..
-Не беспокойтесь, комиссар, - раздалось у него над ухом.- Я не стал бы приносить вам бомбу, это нарушило бы атмосферу взаимного доверия. – Голос, больше похожий на змеиное шипение, немилосердно растягивал слова и произносил их с явным оттенком сарказма. Эгбер повернулся. В  сумеречной тени деревьев он увидел силуэт незнакомца, одетого во все черное, и с глухим капюшоном на лице. Комиссар кожей ощутил оценивающий, отстраненный взгляд своего визави, но одернул себя. Он развернул пакет, в котором обнаружил только смазанную черно-белую, довольно большую фотографию мужчины лет сорока. Перехватив вопросительный взгляд комиссара, незнакомец заговорил снова:
-Это Габриэль.  Он глава тайного объединения «Черные ангелы».  Раньше его звали Алекс Бэзил Прайс. После смерти отца он получил строительную фирму «Бэзил Корпорейшн», вскоре проданную за долги. Уйдя из бизнеса и игр на бирже, он провозгласил себя Ангелом Силы и пророком Тьмы. В секту он оформил своих последователей в 1995 году, год назад. За это время численность адептов сильно возросла. Точные цифры мне неизвестны, ориентировочно – от 200 до 700 постоянных членов. Группы секты расположены в Сити и нескольких прилегающих районах.  «Храм» находится в промышленной зоне Чивители. В культе преимущественно плавающая система назначения мест сборов. Ранее, в частности, отмечались следующие места сборов: вблизи стройки на Колждер-стрит, на площади Уоттона, на квартирах руководителей или активистов.
Как места встречи обозначены несколько кафе по Сити, в том числе, на Старом мосту.
Ритуальные обряды совершаются на кладбищах Сити №12 и 14, в подвалах или на чердаках жилых зданий, в расселенных зданиях, находящихся на капремонте (таковых особенно много в центре). – Незнакомец говорил быстро, не переводя дыхания. Словно читал фразу заученного текста. Но волнения в голосе не было, скорее безразличие и желание побыстрее отвязаться от дела. Выслушав незнакомца, Эгбер произнес с оттенком неприязни.
-Вы назначили мне встречу, чтобы рассказать о новомодном учении? Об увлечении сатанизмом? Полицию не интересуют подобного рода заявления.
Это была приманка. Эгбер хотел посадить незнакомца на крючок. Тот повелся на уловку сразу же.
-Поверьте, там интересуются вами. – убеждающим, почти умоляющим голосом, вдруг заговорил неизвестный. Похоже, его надменное спокойствие было деланным. Или это очередное притворство?- Если вы не остановите Габриэля, прольется кровь.
-Вы могли бы сказать что-нибудь новенькое, не такое пафосное, - скучающим тоном протянул Эгбер. – Сведения, принесенные вами, слишком общи и неопределенны. Для облавы на незарегистрированную секту мне нужны конкретные адреса, имена и фамилии. – При этих словах незнакомец наклонил голову, - Мне нужны гарантии, что все это – не пустой бред сумасшедшего. А у вас, как я понимаю, никаких гарантий нет. Поэтому никакого дела на этого вашего Габриэля заводить я не собираюсь.
Незнакомец вскинул голову и сбросил капюшон. В свете фонаря комиссар увидел, что у того на лице маска. Белая маска с прорезями для рта и глаз. Эгбера было нелегко напугать. Он был до мозга костей рационалистом и видел перед собой просто психопата, с идиотским прикидом. Тот на шаг приблизился к комиссару.
-Завтра, в семь тридцать утра на этой, третьей от входа, скамейке обнаружат тело мужчины тридцати пяти лет. Врач поставит диагноз: инфаркт. На самом деле, в вену ему будет введен змеиный яд, парализующий сердечную мышцу. Яд разложится в организме мертвеца к одиннадцати часам утра. Поторопитесь сделать экспертизу. Тело отвезут в восьмой морг, неподалеку отсюда. – Выпалив свое сообщение, незнакомец снова накинул капюшон и повернулся, собираясь уходить. Эгбер молча ждал. Его собеседник резко бросил через плечо.
-Если все подтвердится, приходите завтра в одиннадцать сюда же.
Как ни странно, все подтвердилось вплоть до мелочей. Вечером Эгбер стоял в условленном месте.
-Что это было? – встретил он незнакомца. – Это шутка?  Кровавый глупый розыгрыш?
-Это убийство, комиссар, - холодно ответил неизвестный. – Одно из многих убийств, которые будут происходить. Так хочет Он. – незнакомец склонил голову.
-Кто? – тон комиссара стал резким, как бритва.
-Люцифер. – четко проговорил его собеседник. – Они считают, что он – их Бог. Бог, требующий кровавых жертв.
Эта мышиная возня порядком надоела комиссару.  Но каким-то реальным ужасом веяло от явившегося к нему незнакомца с клоунской маской на лице. Против воли комиссар ощутил мелкую постыдную дрожь.
-Хорошо, - выговорил он, потирая ноющий висок. – Я понимаю, что вы явились не просто так. Чео вы хотите за свою информацию? Денег?
-Не только, - вкрадчиво проговорил незнакомец. Он приблизился к комиссару и сказал, почти любовным, наглым шепотом.- Я ввел яд тому парню, которого вы нашли. Габриэль доверяет мне, по крайней мере, на словах. Он знает, что я связан с ним кровью, которую не смоешь. Но я, в отличие от него, не одинок. В Кенте у меня жена и дочь, - его голос слегка дрогнул, - я не хочу, чтобы он взял их. Мне нужны от вас деньги на их содержание. И обещание сохранения моей жизни при облаве. – Теперь голос максимально возвысился и резал по нервам, как нож. Маячившая перед лицом комиссара маска никаких эмоций не выдавала.
Эгбер схватился за револьвер. Незнакомец засмеялся глухим смехом и показал комиссару его револьвер, наставленный теперь на него самого.
-Ничего не потеряли, комиссар? – на миг его голос стал развязным, как у рыночной торговки. Секунду спустя он резко посерьезнел и заледенел. – Я надеюсь, вы больше не будете так ярко демонстрировать свою тупость, Эгбер. Не так уж много я от вас прошу. Впрочем, есть другой вариант. Я сейчас просто застрелю вас и уйду. Конечно, за деревьями стоит группа захвата, - он покосился на немые кусты, - и уйти мне не удастся. Но вам уже будет все равно, это во-первых. А во-вторых, Габриэль следит за мной, беспокоится. Если он узнает о смерти своего вернейшего соратника, - незнакомец снова засмеялся, - он начнет мстить. Убивать, сначала за меня, потом для удовольствия. – голос стал вкрадчивым и мягким, незнакомец откровенно наслаждался своими словами и производимым впечатлением. Эгбер вскипел от вида этих комедиантских кривляний. Неизвестный заметил это и улыбнулся. Похоже, это и был ожидаемый им эффект. – Итак, комиссар: что выберете? Умереть героем и утащить за собой в могилу кучу невинных или поверить мне и заплатить тридцать тысяч фунтов стерлингов аванса за мои слова и мое молчание? Подумайте, комиссар, - Неизвестный медленно обходил Эгбера кругом, косясь глазами на темные кусты, ожидая нападения, и одновременно, ласково проводя по напрягшемуся кадыку комиссара пистолетом. И следя за руками Эгбера, чтобы тот не мог скрутить его на месте. На секунду комиссар пересекся взглядом с неизвестным. В больших темных глазах плясал неприкрытый страх. Комиссара осенило: его боятся гораздо больше, чем он. Неизвестный ломает комедию, пытаясь скрыть леденящий ужас, сковывающий его, когда он чувствует нацеленные  на него отовсюду невидимые дула пистолетов спереди и сзади. Эгбер расслабился. Однако надо показать незнакомцу, что он боится.
-Хорошо, - вздохнул он. – Я заплачу вам деньги. И обещаю вам жизнь при облаве. – Незнакомец остановил свое хождение кругами и отстранился от комиссара.
-Деньги положите под эту скамейку завтра в шесть вечера. – его голос стал обжигающе-холодным. Эгбер понял, что представление окончено.
-Как ваше имя? – спросил он напоследок. Незнакомец, очевидно, прекрасно сознавал, что его личность будут проверять, но, тем не менее, он повернулся и небрежно ответил.
-Арман Смолл. – И уже после этого нырнул в темноту…
…..Уйдя в свои мысли, комиссар не сразу заметил ожидавшего его на углу человека. Тот подошел сам. Эгбер вздрогнул и всмотрелся в подошедшего. С той встречи Смолл звонил ему еще три раза.  Теперь пришел сам.
-Ну, - протянул Эгбер, - какие новости, Арман? Что мне передает Габриэль?
Тот протянул ему исписанный лист бумаги.
-Завтра это послание должно быть на первой полосе «Таймс», - хрипло проговорил он. –Иначе убийства продолжатся. Скоро день святой Троицы.
-Дьявол, Антихрист и Лжепророк? – издевательским тоном спросил Эгбер.
-Естественно, - без тени улыбки отозвался Смолл. Подошел к комиссару и, нагло оскалясь так, что было видно сквозь маску, прошипел
-Мне нужно больше денег, комиссар. Габриэль хочет установить за мной слежку, - его тон стал плаксивым и ломким, - меня могут убить. Я хочу уехать на континент и мне нужны деньги. Шестьдесят тысяч зеленых. Завтра в три часа дня у этого автомата в мусорном баке.
Наглеешь, псих чертов, прошипел про себя комиссар. Но ничего не сделаешь, он ему пока нужен. Эгбер выдавил из себя кривую улыбку.
-Хорошо. Деньги будут завтра. – Прежде чем Смолл опомнился, он повернулся, сел в машину и уехал, злясь на себя за сговорчивость. Его собеседник насмешливо смотрел ему вслед. Как же легко из полиции можно вить веревки! Габриэль может быть спокоен, если за два года на них не могут завести уголовное дело за недостатком улик, то и в ближайшее время они не проколятся.
Он был неправ. Эгбер вернулся в отдел, перепугал  сонного дежурного, потребовал его не беспокоить, зашел в свой кабинет и долго рылся в шкафу, в поисках нужных ему бумаг. Из-за горы дел он вытащил наконец тонкую красную пластиковую папку. Положил ее на стол и раскрыл, и углубился в изучение. Это были материалы по Габриэлю.
Его поражала эта парочка. Неужели Габриэль так уверен в своей безопасности и безнаказанности, что позволяет своему посланцу разглашать свое настоящее имя – Алекс Прайс? За два года дело сатанистов не сдвинулось ни на дюйм. Убийств не было, секта легла на дно и разработку материалов прекратили. Того бомжа из парка с сектантами увязывать не стали, несмотря на заверения Смолла, и дело  по нему признали «висяком» и закрыли. Информации на Прайса практически не было. Комиссар раздраженно пролистал папку и откинулся в кресло. Он знал, кому поручить это дело. Спихнуть с больной головы на здоровую, и забыть о собственной халатности. Он встал, прошел к бару и налил себе «Рэд Булла». В последнее время он запивал энергетиком все проблемы. Вот и сейчас живительная влага обожгла его поры, протекла по животу, ударилась в мозг. Он усмехнулся, промчался мимо дежурного и поехал домой. Его не пугало, что патруль может остановить за превышение скорости и найти в его крови алкоголь. В Сити его знала каждая собака, которой он когда-то платил за должность. А платить приходилось всем. Он включил музыку в салоне на полную громкость и нагло прибавил скорость.
4.
Рано или поздно что-то заставляет каждого из нас остановиться и задуматься.
Сьюзен Эмери на прошлой неделе исполнилось 35 лет. Она не любила дни рождения, обычно ей приходилось встречать их в одиночестве. В этот раз так же. С утра она приготовила себе два салата и купила в магазине бутылку вина. Вечером принесла еще рулет, зажгла ароматическую свечу и выпила одна всю бутылку. Вино хорошо ударило ей по мозгам так, что она полночи не вылезала из туалета. Утром, в шесть утра она, как всегда, помчалась на работу. Неважно, что ты ночь проплакал пьяными слезами, подыхая от одиночества, неважно, что с похмелья раскалывается все, что только может раскалываться – будь добр, вставай и иди на работу. Тебе платят деньги не за скулеж, а за раскрытые дела. А как, спрашивается, раскрыть дело, в котором ни единого следа преступника? Как, например, сегодняшнее.
Сегодня – самый длинный день в жизни. Скучный, однообразный, муторный, тягомотный. Плюс погода разыгралась, и с двух часов льет дождь. Сьюзен просидела дома до шести вечера, пока возилась с протоколом и оформлением вещдоков. Теперь ей жутко хотелось развлечься. Хватит, в конце концов, сидеть в кресле, как сонная муха.
Она быстро оделась, набросила на плечо ремешок сумки и вышла на улицу. Отлично. Куда теперь? Неожиданно накатила усталость, измученные ноги точно не собирались идти сегодня куда-то еще, кроме дивана. Она была совой, если бы можно было жить на диване, она была бы одной из первых таких жительниц.
Город. Ветер и забрызганные слякотью машины. Лужи и уже горящие фонари, и неон назойливой рекламы. Черт. Она стареет – все больше хочется поныть и поскулить по поводу жизни. А, впрочем, так ли уж много у нее в жизни черных полос? Нет. Как и белых. Вообще обычная, такая, скромная жизнь. Рутина следователя отдела уголовного розыска. Трупы, бумаги, трупы, бумаги, бумаги, трупы. Без цинизма с ума сойдешь. Она вызубрила это правило, она стала циничной. Любила огорошить коллег черным юмором про морги, расчлененные тела и маньяков. Коллеги обходили ее, как зачумленную, и тайком посмеивались. Она это знала, но ей было безразлично их мнение. Работа проходила под эгидой вооруженного нейтралитета.
Проехавшая мимо машина чуть не забрызгала ее водой из большой лужи. Она отскочила, запнулась и неловко упала на правую ногу. Чертыхаясь и проклиная все на свете, кое-как поднялась, опираясь на фонарный столб, сделала два шага и почти сразу же упала снова. Кажется, она подвернула ногу. До дома довольно далеко, задумавшись, она прошла две улицы. Заблудилась, похоже.
Она, припадая на поврежденную ногу, проковыляла еще несколько шагов и остановилась перед каким-то трехэтажным угловатым  серым зданием.  Надпись на фронтоне гласила, что перед ней стрелковый клуб. Тир. Спотыкаясь, она вошла внутрь. Не все ли равно, куда идти!
Возле огневого рубежа сгрудилось человек пять парней лет двадцати-двадцати трех, наперебой стремящихся завладеть тремя пневматическими винтовками. Веселый смех оглашал помещение, вызывая гулкое эхо.  Она отмахнулась от парней, косившихся на нее, и подошла к рубежу.
-ПРГ-43 и тридцать патронов,  - Служитель отвлекся от газеты, окинул ее взглядом и сухо ответил
-20 фунтов стерлингов за час.- Она молча выложила деньги. Служитель подал ей пистолет. Она едва не замурлыкала от удовольствия, почуяв знакомые изгибы родного табельного оружия. И как же оно ей надоело, пришла в голову шальная мысль. Оружие странным образом наводило на размышления о смысле жизни. Она редко о нем задумывалась, не хватало времени. Кто она? Ходячий револьвер, сержант полиции в тридцать пять лет, без надежды выбиться в комиссары из-за слишком дерзкого нрава. Хотя он у нее в последние годы поубавился, сколько можно. Два боевых ранения, простреленная левая рука болит до сих пор, особенно, когда на улице сыро. Съемная квартира в столице, неплохой коллектив на работе. Скучный начальник. А ладно,  может, сработаемся.
Работа. Вечно эта работа. А она – обычная женщина, которой уже хорошо за тридцать. С детства мечтала о большой семье, муже и троих детях. Не сложилось. Приходишь домой – все, хоть волком вой от одиночества. Поэтому она перегружала себя сверх меры и никогда не выключала телевизор раньше трех ночи. Пусть на заднем плане будет хоть кто-то болтать. Она вздохнула и прицелилась. Нажала на спусковой крючок. Далеко впереди зажегся огонек на сбитой мишени. Парни затихли и куда-то делись, во всяком случае, она их не слышала. Она стреляла раз за разом, холодно и остервенело, забыв про боль в ноге, она целиком отдавалась, увы, любимому делу.  Единственному, которое она умела делать.  Даже яичницу сготовить не могла, но выбить десятку – извольте, мрачно посмеялась она над собой.
Стреляла как заведенная. Автомат. Терминатор. Боже, как же ей было скучно. Еще выстрел, еще одна сбитая мишень. Она не любила промахиваться, чувствовала себя посмешищем. Смех ее выводил из себя. На детском празднике она как-то видела клоуна. Он играл с ней, с другими детьми. Был приятелем ее отца. Она задумалась, вспомнив его накрашенную улыбку и грустно усмехнулась. Боль в ноге снова дала о себе знать, она поморщилась.  Тот клоун оказался насильником. Специализировался на маленьких детях. При задержании выбросился из окна своего дома, так сказал ей отец. Добавил, чтобы она никогда не вверяла себя людям безоговорочно. Кто знает, не окажется ли под доброй клоунской улыбкой оскал зверя? У зла тысячи масок и добродетель – самая скверная из них.
Она стреляла в наушниках, увлеклась и не замечала ничего на свете. Резко накатила усталость, и заныла привычная мигрень. После работы у нее сильно ноет левый висок, словно туда всаживают раскаленную иглу. Она сняла наушники и принялась нервно его растирать.
-Вам плохо? – услышала она над собой вежливый но несколько сухой голос. Обернулась. На нее, вернее сквозь нее, смотрели самые черные глаза, которые она видела в жизни. И самые, как бы это сказать, - отстраненные, что ли. Холодные, очень холодные. Худощавое лицо с четкими резкими чертами, довольно бледное, особенно в неоновом освещении, обрамленное, как картина рамой, черными волосами, спускавшимися  чуть выше плеч.  Она невольно отметила, что смотрит на стоявшего перед ней мужчину слишком пристально, гораздо внимательней, чем того требовали приличия. Слегка смешалась, но отводить глаза не стала.
-Нет, спасибо, - ответила она и принялась машинально поглаживать пистолет свободной рукой. Второй рукой она вцепилась в ремешок сумки. Секунду спустя она подняла голову. Мужчина не уходил, он с любопытством разглядывал ее оружие.
-Никогда бы не подумал, что такая женщина как вы может стрелять, - проговорил он, немного растягивая слова. Продолжил, окинув ряд тускло горящих сбитых мишеней. – И неплохо стрелять, как я погляжу.
-Что же во мне такого, что я не могу этим заниматься? – недоуменным тоном спросила она.
Мужчина явно смешался, отвел глаза и уставился на ее забрызганные уличной грязью сапоги. Она ощутила нарастающее раздражение: почему он так открыто на нее пялится? Он понял ее недовольство, и посмотрел в другую сторону.
-Вы слишком хрупкая и женственная для ПРГ, - протянул он. – Оружие все-таки не игрушка, - добавил немного наставительным тоном. Она усмехнулась, поправляя выбившиеся из-под шапки волосы. Слишком хрупкая! Знал бы он, где она работает. Она отодвинулась от рубежа, забыв про вывихнутую ногу, охнула и снова едва не упала. Незнакомец успел ее поддержать. Усадив ее на стул перед рубежом, он смерил ее острым изучающим взглядом.
-А, у вас вывих. Можно я посмотрю? – теперь его голос и тон стали несколько застенчивыми. Она поняла, что он нервничает, действительно, просьба, мягко говоря, странная.
-Вы врач? – настороженно спросила она.
-Нет, но я немного знаю обо всяких травмах, - он слегка заискивающе улыбнулся. – И умею вправлять вывернутые суставы. – он тряхнул головой так, что волосы упали на лоб, закрывая от нее его глаза. Пришлось смириться, может,  он и поможет. Она подавила вздох и вытянула правую ногу в черном, с коричневыми пятнами грязи, сапоге. Черт, почему она не стерла салфеткой грязь?
Он обхватил ее ногу рукой в перчатке и сильно сжал. Она порывисто вздохнула, оказалось больнее, чем она думала. Он сжал ее вывихнутое колено и сказал резким голосом.
-Сейчас я вправлю вам сустав. Будет довольно больно, - она кивнула и зажмурилась. Он сжал ее ногу твердыми, холодными даже сквозь перчатку пальцами и  неожиданно дернул так, что она не удержалась и всхлипнула. Из глаз хлынули слезы. Она осторожно посмотрела вниз. Ее неожиданный спаситель достал из кармана какую-то широкую темную ленту и быстро бинтовал ей ногу. Закончив, он посмотрел на нее.
-Извините за причиненные неудобства, - вежливо проворил он, - Сейчас я вызову вам такси, и вас довезут до дома. Там приложите к ноге холод и не двигайтесь.  Вызовите врача, чтобы он наложил гипс.
-Нет, - прервала она его, - это вы извините меня. Вы, наверно, пришли сюда развлечься, а тут я со своей ногой..  Не надо такси, я доберусь как-нибудь сама.
Незнакомец усмехнулся, глядя на ее бесплодные попытки подняться с места. В тепле здания нога разболелась еще больше, да и ее саму немного разморило.
-Даже не пытайтесь, - он достал из кармана мобильник и принялся кому-то звонить, отойдя к дальнему углу рубежа и расхаживая там взад-вперед. Она поймала себя на мысли, что внимательно следит за ним, но сразу одернула себя. Тем временем он вернулся.
-Все, я договорился. Сейчас за вами приедут. Давайте, я помогу вам встать. И не возражайте, - улыбаясь, добавил он, пресекая ее попытки отказаться от свалившейся с неба помощи.
Он довел, практически донес, ее до светящего фарами в темноте такси и усадил на переднее сиденье.
-Доедете?
-Да, конечно. Еще раз, спасибо большое. – она почувствовала, что краснеет. Он, замешкался, придерживая рукой дверцу машины.
-Ну, вы можете отплатить за услугу, - проговорил он. Она вскинула голову. – Скажите мне, как вас зовут. Пожалуйста.
Она засмеялась сквозь слезы. Он это сказал так явно волнуясь, и одновременно с невинным видом, глядя на нее широко распахнутыми черными глазами. Да, она засмеялась.
-Сьюзен, - он учтиво наклонил голову. – А вас?
-Арман, - ответил он ужасно мягким голосом, словно мурлыкая. Потом приложил руку к виску, словно отдавая ей честь и закрыл дверь. Таксист завел двигатель. Она назвала адрес и откинулась на спинку сиденья. Ее совсем разморило, и все же, сквозь полусон, она невольно улыбалась. Точно, в этом мужчине было что-то такое….
5.
Сатанинский обряд проводился во внутреннем Храме в течение часов темноты. Внутренний Храм имел неподвижный алтарь, сделанный из камня или дерева, и этот алтарь был установлен на Востоке. Он был покрыт благородной черной парчой. На ней  была выткана перевернутая пентаграмма, ярко выделявшаяся благодаря серебряным, тускло блестящим в лунном свете, нитям.  Подсвечники сделанные из серебра или золота, помещены на алтарь, по одному с обоих концов. Черные свечи  наиболее часто используются, хотя некоторые ритуалы требуют использования других цветов. Но не этот.
Другие подсвечники   помещены вокруг Храма, так как единственный свет, используемый в Храме в течение ритуалов и в другое время должен быть от свеч. Черная Книга   помещена в дубовую кафедру на алтаре. Сам алтарь   достаточного размера, чтобы на нем мог разместиться человек.
Внутренний Храм   декорирован в черном и темно-красном цвете , пол голый и окрашен в темно-красный цвет. Когда Храм не используется, он должен сохраняться темным и согреваться, также там должен часто сжигаться ладан орешника. Кварцевая сфера должна всегда храниться в Храме   около алтаря: если около алтаря, то  она поддерживается дубовой кафедрой.
Над алтарем  , согласно Сатанинской Традиции,   находится   скульптура Baphomet. Baphomet рассматривается Сатанистами как неистовая богиня и изображается в виде красивой женщины с обнаженной грудью. В левой руке она держит отрубленную голову мужчины. В другой руке горящий факел. Отрубленная голова, которая капает кровью на ее белое одеяние, размещена так, чтобы частично затеняла ее улыбающееся лицо. Baphomet рассматривается как образец Госпожи Земли и Невесты Люцифера.
Больше никакой другой обстановки   в Храме нет. Немногие храмовые орудия     заказаны Мастером  и Госпожой.   Требуемые орудия: несколько больших серебряных потиров, кадильница, кварцевый тетрагедрон, большая серебряная чаша и Жертвенный Нож, который должен иметь деревянную ручку. Эти орудия оборачиваются в черную ткань и хранятся в дубовом ящике.
Никому не позволяется входить в Храм, если он не одет в ритуальную мантию и не босиком. Мантия полностью черная с капюшоном. Если возможно, вестибюль должен использоваться членами, чтобы облачиться в ритуальную мантию. Если используется наружное местоположение, то область должна быть обозначена кругом из семи камней, Мастером или Госпожой. Наружный алтарь — обычно тело одного из участников — обнаженное или одетое в зависимости от ритуала и преобладающих условий. Удостоенный этой чести находится на черном алтарном покрывале с перевернутой пентаграммой. Размер этой ткани не меньше чем 7x3 футов. Свечи должны быть помещены в фонари, которые открываются только с одной стороны, эта сторона закрыта стеклом, которое  окрашивается красным. Участники должны хорошо знать местность, так как они не должны использовать никакой искусственный свет, включая свечи, на пути к выбранному участку. Никто не должен зажигать никаких огней в течение любого ритуала.
И внутренние Храмы, и наружные области, выбранные для ритуалов, должны быть освящены согласно обряду Храмового освящения. Когда проведен любой ритуал Сатанинской магии, не должно быть никакой попытки выслать магические силы/энергии, которые остаются после ритуала, они должны остаться, так как они освящают область или Храм в дополнение к силам тьмы.
Мастер и Госпожа пришли в Храм за полчаса до начала ритуала. В течение этого времени они стоят, концентрируя внимание на скульптуре над алтарем. Никто не должен произносить ни слова. Мастером был Габриэль, Госпожой – Астарта, его любовница. В алой мантии с черным капюшоном. Он сам -  в фиолетовой, с черной каймой.   Оба почтительно склонились перед Великой богиней, переполняемые торжеством, ликованием и мрачной гордостью. Сегодня счастливая ночь. Ночь главного ритуала секты. Ночь Черной Мессы.
Черная Месса — церемониальный ритуал с тройной целью. Первое, это положительная инверсия мессы назарянской церкви, и в этом смысле, это ритуал Черный Магии. Второе это — средства личного освобождения от цепей назарянской догмы и таким образом, богохульство: ритуал, освобождающий подсознательные чувства. Третье, это магический обряд сам по себе, то есть правильное выполнение производит магическую энергию, которую Жрец может направлять. Это – подлинная Черная Магия.
В зал Внутреннего Храма, по одному, проходят участники. 13 членов паствы. Каждого Мастер знает в лицо, хотя сегодня все лица под глухими капюшонами. Паства в черном с ног до головы.  К Мастеру подходит Лакрима – Жрица, ближайшая соратница. Слезы великой богини – так переводится ее имя. Она одета в белую мантию, ярким пятном светящуюся в полутьме.   Сегодня здесь только друзья, проверенные на тысячу раз, слуги. Раздевшись донага, на черную гробовую парчу ложится Азраил – правая рука Мастера, демон пустыни.  Он Жрец Алтаря. Участники мессы заняли свои места, можно начинать.
Сжигается ладан орешника . Несколько потиров наполненные крепким вином. Черные свечи. Несколько серебряных дискосов  с освященными пирогами; испеченными в ночь перед мессой Жрицей и благословлены (т. е. посвящены Князю Тьмы, см. Пения) Госпожой Земли. Пироги состоят из меда, ключевой воды, морской соли, пшеничной муки, яиц и животного жира. Один дискос отложен для гостий, которые  достали из Назарянской церкви.
Жрица начинает мессу двумя хлопками в ладоши. Госпожа Земли поворачивается к пастве, делая левой рукой знак перевернутой пентаграммы, произнося:
— Я буду спускаться до алтарей в аду.
Жрица отвечает:
— К Сатане, жизни дарителю (подателю).
Все:
— Отец наш, сущий на небесах
Да святится имя твое на небесах,
Как это есть на земле
Дай нам этот день нашего экстаза
И предай нас Злу и Искушению
Ибо мы — твое королевство на Эоны и Эоны.
Мастер:
— Пусть Сатана, всемогущий Князь Тьмы
И повелитель Земли
Удовлетворит наши желания
Все:
— Князь Тьмы, услышь нас!
Я верю лишь в одного Князя, Сатану, кто правит всей Землей.
И в один Закон, который торжествует над всем
Я верю в один Храм -
Наш Храм Сатане
И в одно Слово, которое торжествует над всем:
Слово экстаза. И я верю в закон Эона,
Который есть жертвоприношение и позволение крови
Для которого я не проливаю слез
Так как я воздаю хвалу моему Князю несущему огонь
И предвкушаю его царствование
И его вожделение!
Госпожа целует Мастера, затем поворачивается к пастве, говоря:
— Пусть Сатана будет с вами
Мастер:
— Veni, omnipotens aeternae diabolus!
Госпожа:
— Словам Князя Тьмы, я воздаю хвалу
Она целует Жреца на алтаре в губы.
— Мой Князь, несущий просвещение Я приветствую тебя, кто заставляет нас бороться и искать запретное.
Мастер повторяет пение «Veni…»
Госпожа:
— Блаженны сильные, ибо они унаследуют землю.
Она целует грудь Жреца.
— Блаженны гордые, ибо они поразят богов!
Она целует член Жреца.
— Позвольте скромным и кротким умереть в их горе!
Она целует Мастера, который передает поцелуй Жрице; Жрица целует каждого члена паствы. После этого вручает дискос с гостиями Госпоже. Госпожа держит дискос над Жрецом на алтаре, произнося:
— Хвала тебе от сильных мой князь и возлюбленный.
Через наше зло мы имеем эту грязь;
Нашей смелостью и силой, это станет для нас радостью в этой жизни.
Все:
— Приветствуем тебя Сатана, Князь жизни!
Госпожа ставит дискос на тело Жреца на алтаре, спокойно говоря:
— Suscipe, Satanas, munus quad tibi offerimus memoriam Recolentes vindex.
И начинает мастурбировать Жрецу, тихо говоря «Sanctissimi Corporis Satanas». В это время паства хлопает в ладоши и кричит в поддержку, а Мастер и Госпожа поют «Veni…». Жрица позволяет сперме упасть на гости, затем вручает дискос Госпоже, которая держа его перед паствой, говорит:
— Пусть дары Сатаны будут всегда с вами!
Все:
— Как они есть с тобой.
Госпожа возвращает дискос на тело Жреца, берет один из потиров, говоря:
— Хвала тебе мой Князь от неповинующихся
Через наше высокомерие и гордость
Мы имеем это питие, пусть он станет
Для нас эликсиром жизни.
Она окропляет вином Жреца и паству, затем возвращает потир на алтарь, говоря пастве:
— С гордостью в моем сердце я воздаю хвалу тем, кто вбили гвозди и вонзили копье в тело Иисуса, Самозванца. Пусть его последователи гниют в своем отклонении и скверне!
Мастер обращается к пастве говоря:
— Отрекаетесь ли вы от Иисуса, великого лжеца, и от всех его работ?
Все:
— Мы отрекаемся от Иисуса Назарянина, великого лжеца и от всех его работ.
Мастер:
— Подтверждаете ли вы Сатану?
Все:
— Да мы подтверждаем Сатану!
Мастер начинает вибрировать «Agios o Satanas», в это время Госпожа берет дискос с гостиями и поворачивается к пастве, произнося:
— Я радость и вожделение жизни, которых люди всегда искали, пришла показать вам свое тело и свою кровь.
Она отдает дискос Жрице и затем снимает с нее мантию, говоря:
— Помните ли вы, которые здесь собрались, ничто не красиво кроме человека, но самое красивое это женщина.
Жрица отдает дискос обратно Госпоже, затем берет потиры и священные пироги для паствы. Паства затем пьет и ест. Когда все закончат, Госпожа держит дискос с гостиями и говорит:
— Смотрите, это грязь земли, которую скромные будут есть!
Паства смеется. Госпожа бросает им гостии, паства растаптывает их ногами. В это время Мастер продолжает вибрировать «Agios Satanas». Госпожа хлопает 3 раза в ладоши и говорит:
— Танцуйте, я приказываю вам!
Паства начинает танцевать против часовой стрелки, крича «Сатана! Сатана!» Жрица ловит их одного за другим, целует каждого, снимает его мантию, после чего они возвращаются к танцу. Госпожа стоит в центре танцующих и воздев свои руки произносит:
— Пусть церкви самозванца Иисуса разрушатся в пыль
Пусть все отбросы, что поклоняются гниющей рыбе страдают в горе и отрицании!
Мы растаптываем их и плюем на их грехи!
Пусть будет экстаз и тьма, пусть будет Хаос и смех.
Пусть будет жертвоприношение и борьба, но прежде всего
Пусть мы наслаждаемся дарами жизни!
Она дает сигнал Жрице, которая останавливает одного танцующего по своему выбору. Затем паства разбивается на пары и начинается оргия. Госпожа помогает Жрецу спуститься с алтаря и он присоединяется к празднеству. Месса окончена. Начинается оргия.  Сегодня они празднуют удачное дело. Смерть адвокатессы Кэсси Рино – первая, но отнюдь не последняя. Габриэль хочет, чтобы весь город познал его могущество. Азраил жаждет, чтобы весь город познал его месть.
6.
Дело передали Сьюзен. Вечером следующего дня она сидела в своем кабинете, запустив в волосы отточенные ногти. Она оказалась на распутье. С одной стороны, дело было простым до невозможности. Убийство адвокатессы мог устроить кто-то из ее врагов. Ее враг – тот, кто был потерпевшим, в то время как она оправдывала преступника. Комиссар Эгбер передал ей материалы, полученные от осведомителя. Бумаги и фотографии указывали на главу сатанинской секты Габриэля, в прошлом Алекса Прайса. Убийство было совершено по сатанинскому обряду, так называемому «обряду перерождения». Сатанист и сатанинский обряд. Как сказал осведомитель, храм секты расположен в Чивители. Хоть сейчас вызывай спецназ на облаву!
С другой стороны, дело запутано так, что непонятно, как за него взяться. В руках все нити, но все они обрывочны и несвязанны друг с другом. Сьюзен перевела взгляд на разложенные перед ней бумаги десятилетней давности. 1987 год. Одно из первых дел Кэсси Рино. Убийство сотрудника второго отдела,  младшего следователя Джона Райта.  По нем проходил этот Прайс в качестве подозреваемого. Рино тогда его оправдала. Значит, зачем Прайсу ее убивать, если она вытащила его из тюрьмы? Раз. Дальше. Осведомитель, взявшийся неизвестно откуда, и которого даже никто толком не видел. Он приносит материалы по Прайсу. Убийство действительно совершено по обряду сатанизма, но вот причастны ли сатанисты к нему? Больше смахивает на подставу. Два и три. Итого – куча доказательств, и ни одно не привязать к конкретному делу. И нити оборваны. Что делать?
Сьюзен чувствовала себя гончей, которая никак не может взять след. И дичь – вот она, рядом, но нет никаких улик, прямо говорящих, что к убийству причастен Прайс и эти его «Черные ангелы». 
Она встала и раздраженно заходила по кабинету, припадая на еще не зажившую полностью ногу. Она сегодня уже была в адвокатском агентстве. Кэсси Рино была человеком с безупречной репутацией. 36 дел, из них только два проигранных, широкая практика в Сити, квартира в центре города. Одна, детей нет. В семнадцать лет сделала аборт,  забеременев после случайной связи. После этого с головой погрузилась в работу. Сьюзен невесело усмехнулась. Работа ломает людей, а особенно такая, как у них. Она, Сьюзен, тоже ведь одна. Она встряхнулась, прогоняя привычную печаль.
Еще через два часа она резко встала из-за стола. Хватит! На белом листе бумаги не прибавилось ни строчки, она запуталась. Но так в отчете не напишешь.  Дело – «висяк», придется это признать. В ней зажегся азарт обиды, желание победить любой ценой. Но информации, слишком мало информации. И слишком поздно, надо было еще два года назад прикрыть чертову секту.
Она оделась и вышла из здания. Машины у нее не было, она ходила домой пешком. И всегда одна. Она шла, погруженная в свои мысли, как вдруг услышала свое имя. Вздрогнула и обернулась.
-Я, наверно, покажусь вам навязчивым, - к ней быстрыми шагами подошел ее спаситель из тира, Арман, - но просто случайно увидел вас на улице, вот решил подойти. – Он говорил немного сбивчиво, слегка запыхавшись. Как будто бежал сюда. Она усмехнулась. Все-таки в ее работе есть плюс, сразу видно ложь.
-Вы именно навязываетесь, Арман, - невольно улыбнувшись, проговорила она. – Вы ждали меня здесь? Как вы узнали?
-Что вы работаете в полиции? – теперь пришел его черед улыбаться. – Видите ли, Сьюзен, в тире бывает не так много женщин, с одного выстрела выбивающих все мишени. Значит, если у вас и было мало практики, то тренируетесь вы постоянно. А зачем? Вряд ли, чтобы отстреливаться от маньяков по дороге домой, - она фыркнула, он продолжал, - Мне показалось сначала, что вы служите в армии, но для постоянного боя вы действительно слишком хрупки. Значит, в перестрелки вы попадаете время от времени. Значит, вы служите в полиции. Тир находится недалеко отсюда, значит вы работаете здесь, во втором отделе по Сити. – Арман посмотрел на нее невинными смеющимися глазами.
-А вы опасны, Арман, - она поправила на плече ремешок сумки. – И вы часто повторяете слово «значит», это уже сорняк.
-Вы любите подлавливать людей, Сьюзен? – он подстроился под ее прихрамывающую, медленную походку, и теперь шел рядом. Она попыталась возмутиться.
-Скорее, это вы меня подловили. Кажется, я не просила провожать меня.
В сумерках он ответил странной, немного застенчивой улыбкой. Она отметила, что это, похоже, его фишка.
-Ну, колено вы уже вывихнули. Я решил проследить, чтобы вы ее не доломали окончательно. И вы правы: я в самом деле вас ждал. Вы уж извините.
-Нет, что вы. – отмахнулась она и, как назло, поскользнулась на вечернем льду. Май был холодным, на асфальте вечерами была наледь. Он подхватил ее за локоть.
-Сьюзен, похоже, я вам необходим. – Против такого явного и одновременно невинного ухаживания возразить было нечего. Она невольно засмеялась. За три дня она смеялась больше, чем за три предыдущих года.
Они прошли так некоторое время. Она стала хромать сильнее, нога опять разболелась. Он указал рукой на какое-то кафе.
-Вы устали. Может, зайдем?
-Да, видимо придется. – вздохнув, согласилась она.
Кафе оказалось теплым, маленьким и полупустым. У дальнего столика сидел мужчина и пил стаканами абсент. Он, видимо, сидел здесь уже очень долго, клевал носом и не обращал ни на кого внимания. Они присели за столик почти у входа. Она сняла светло-коричневое полупальто и села, осторожно поджав больную ногу. Облокотилась рукой об стол. Он подозвал официанта и заказал себе красное вино.
-Не слишком далеко заходите? – усмехнулась она. – Может, я хочу простой кофе. – Он мотнул головой.
-Вы устали, Сьюзен. У вас под глазами резкие темные круги, - она вспыхнула, но ничего не сказала. – Наверняка вы пьете  крепкий кофе, чтобы взбодриться. Но надо же хоть иногда позволять себе маленькие радости.
У него был странный голос. Резкий  и мягкий, обволакивающий. Как, как уютное теплое одеяло. Он вообще весь был странный, он знал о ней  все. Она не знала о нем ничего, и совершенно об этом не беспокоилась. «Маленькие радости». Ей никогда не дарили подобного чувства спокойствия, тихой умиротворенности. Точнее не выразишься.
Официант принес два высоких тонких бокала, наполненных темной благородной жидкостью. Она прикоснулась к бокалу губами, медленно пила, ненавязчиво глядя на него. Он пил вино, и красная жидкость, тускло освещенная приглушенным светом кафе, слегка подрагивала в бокале. Он тоже смотрел на нее, откровенно ей любуясь. И откровенно изучая. А она не сопротивлялась.
-У вас было такое чувство, Сьюзен, - проговорил он, поставив бокал на столик. – словно вы погружаетесь в море. Вода, сначала почти ледяная, становится все теплее по мере погружения. И чем дальше, тем глубже, и вот уже дно уходит из-под ног, а вы плывете все дальше. – Произнося эти слова, он буквально впивался в нее горящим взглядом. Он кружил ей голову, и она это чувствовала.
-Я, я не знаю, - медленно ответила она,- Честно говоря, мне не приходилось испытывать ничего подобного. – она грустно улыбнулась. – Море, которое я видела, было слишком опасным, никто не осмеливался купаться в нем.
Он на пару секунд прикрыл глаза.
-Откуда вы, Сьюзен?
И легко и просто она ответила.
-С Корнуолла. Там есть такое место – Сеннен – Коув. На самом каменистом обрыве, на краю полуострова. Сверху видны волны Ирландского моря, не знающие покоя. Они со страшным грохотом бросаются на гранитные скалы и разбиваются об них. И так – целую вечность. – она машинально вертела бокал по столу, и он оставлял на белой клеенке маленькие розоватые кружки. – Говорят, тот, кто прыгает с обрыва, не возвращается на землю. Наше море не выбрасывает на берег ничего и никого, и молча хранит свои тайны.
Это было предупреждение, он почувствовал ее сопротивление и слегка отступил. Пока отступил. Она завораживала его, влекла к себе. Такая хрупкая, красивая, одинокая…..
-Я никогда не видел моря, - вздохнул он. – В Бирмингеме только угольные шахты. А в Лондоне – только смог. Смог тоже молчит обо всем, что происходит в его пыльном и дымном чреве, в сердце большого пустого города.
Он довел ее до самого дома. Сгустились сумерки, несмотря на то, что ночью город горит всеми огнями, ее переулок освещал один-единственный красноватый фонарь под большой коряжистой березой, неизвестно как попавшей в Лондон и сохранившей естественный, а не подстриженный вид. Когда они, оживленно разговаривая, вошли в переулок, Арман неожиданно запнулся, выпустив ее руку. Ей показалось, что он уставился на березу у выезда, как на привидение. Но быстро взял себя в руки, и повернулся к ней.
-Все в порядке? – спросила она. Он непринужденно рассмеялся.
-Да, разумеется. Сейчас совсем темно, не могли бы вы сказать мне название вашей улицы?
-Зачем?- он наклонил голову набок и посмотрел на нее загадочным взглядом сфинкса. Она не любила, когда он так на нее смотрел. Уже не любила.
-По-моему, - тихо проговорил он, - наше знакомство неслучайно.
Она опустила глаза.
-Знаете, не вам одному приходят такие мысли в голову.  Я живу здесь, на Авенджер-роуд, 51. Вон мои окна, седьмой этаж, первые от угла.  – Они дошли до подъезда, она еще раз поблагодарила его за помощь и нырнула в темноту двери.
Несколько секунд он молча смотрел на указанные ею окна на седьмом этаже. Так смотрит кролик на гипнотизирующего его удава. Авенджер-роуд, 51, повторял он про себя. Авенджер-роуд, Авенджер-роуд, Авенджер-роуд.  Словно старался запомнить. Возвращаясь домой, он думал о Сьюзен. В ней было что-то, роднящее и объединяющее их. Этим она и подкупила его тогда, в тире. Не красотой, и не беспомощностью, нет. Диким, кричаще диким одиночеством, которое так тщательно стараются скрыть ее огромные серые глаза. Но, то, что пустило глубокие корни в душе, скрыть невозможно.
7.
Сьюзен добилась получения ордера на обыск в квартире адвокатессы Рино. Войдя, она мельком оглядела интерьер. Обычная квартира преуспевающего юриста, корпящего над своими бумагами. Отчеты, аккуратно сложенные на краю стола, бумаги на какие-то дела, счета за квартиру – все в полном порядке, ничего лишнего. Белые обои в гостиной и прихожей, в спальне в углу накрытый тряпкой новый торшер. Ни разу не включенный. Книга, горбом лежащая в кресле, рядом с чашкой недопитого чая. Чай закис, чашка прилипла к столику и оставила на нем жирный коричневый круг. Серо-белые шторы закрывали пластиковую дверь на балкон. Там тоже ничего, столик и пара кактусов.
И все. Это поражало. Никаких личных вещей – ни фотографий на стенах, ни начатого тюбика крема, открытых и медленно выветривающихся духов, ни губной помады в раскрытой косметичке. Только румяна и нетронутый лак для ногтей. В ящиках стола – никаких личных бумаг. Только клиенты. Либо Кэсси Рино была терминатором, либо она почти не жила здесь. В самом деле, она же юрист, человек, живущий на работе. Сьюзен вздохнула. Ей часто приходилось приходить вот так, с обыском, в чужие покинутые квартиры, но тут все было по-иному. Казалось, что хозяйка вышла на минутку и скоро вернется. И, в то же время, чувствовалось, что квартира была такой изначально. Холодной, безличной, законсервированной. Сьюзен вспомнила адвокатессу, хотя видела ее только трупом на асфальте. Наверно, она была такой же – ходячей машиной для работы, безличной и пустой, опустошенной изнутри. Ведь дом отражает душу своего хозяина.
На ее работе самое тяжелое – сострадание. Сочувствие к жертве преступления, выходящее далеко за рамки нужного теплого участия. Между рабочими и личными ощущениями очень тонкая грань, и Сьюзен чувствовала, что очень устала на ней балансировать.
Уже почти четыре часа она просматривала бумаги Рино. Она не знала, что именно ищет, только чувствовала. 35 выигранных дел не могут свидетельствовать только о профессиональном мастерстве. Сьюзен мрачно улыбнулась, вспомнив отца. Да, в самой безупречной жизни обязан скрываться подвох. В детстве родители учат любить людей, чуть ли не по христианской традиции подставлять вторую щеку для ново удара. Жизнь учит не доверять никому. Даже себе.
В шкафу она нашла старые бумаги адвокатессы. Записные книжки, блокноты, квитанции и чеки, давно предъявленные к оплате.
 
Это было то, что нужно. Доказательство, бесспорное доказательство. Адвокат был подкуплен. Она помчалась в отдел. Там ворвалась в архив и дрожащим голосом попросила выдать ей материалы дела об убийстве младшего следователя Джона Райта в апреле 1987 года. Сидела опять допоздна. Вот оно – протокол судебного заседания. Адвокат убыла из зала по уважительной причине. Пошла обналичить деньги, как грубо  и открыто, и как просто. Она лихорадочно пролистала протокол. Дело развалилось прямо в суде за недостатком улик. Крейн, кто такой Крейн?
Запрос компьютер обрабатывал пятнадцать минут, целых пятнадцать минут. Она сидела перед монитором большого толстого серого компьютера и отчаянно пыталась не упустить бьющуюся в виски мысль. Пискнул компьютер, модем подключился к Интернету. Она зашла в лондонскую базу данных. Бэзил Крейн, бизнесмен, игрок на бирже. 1936-1987 год. 51 год. Жена – Мэри-Энн Лудж, домохозяйка. 1939-1967 год.  Сын, Алекс Бэзил Прайс( фамилия  дана в честь деда), год рождения 1957. Судим, оправдан. Нынешнее местонахождение неизвестно.
Как все просто. Отец, пытавшийся вытащить сына из тюрьмы, подкупил адвоката, скорее всего и прокурора, чтобы те развалили дело. Джон Райт родственников не имел, и возражать не мог. Все было просчитано, свобода сыну, деньги адвокату, гонорар судье и прокурору. Черт! Сьюзен нутром чуяла, что разгадка сегодняшнего убийства кроется в давнем. Но кому было выгодно ждать десять лет, чтобы убить в общем-то непричастную адвокатессу? Кому? Она просмотрела протокол еще раз. Кого она упускает? И время уходит, к концу месяца дело должно быть раскрыто, чтобы закрыть квартальный отчет. Да, отчеты и ведомости стали важнее человеческих жизней.
Звонок, разразившийся в тишине, напугал ее до дрожи. Она взяла мобильник. Звонил комиссар Эгбер.
-Сержант Эмери? – сухо проговорил он вместо приветствия. – Черч-стрит, 448. У нас новое убийство.
Она чертыхнулась, кое-как спихала бумаги в сумку и рванулась вон из отдела.
Убийца охотился за жертвой долго, очень долго. Он знал распорядок дня жертвы, вплоть до режима питания. Знал, что дичь не выходит из дома без двух телохранителей и ездит в бронированном «BMW» с тонированными стеклами. Он действовал наверняка: телохранители оставляли своего подопечного только разе что у входа в сортир.
Даже видавший виды констебль Буллок, десять лет назад делавший осмотр места происшествия на Авенджер-роуд, 51, содрогнулся, увидев подобное. Убит был Джордан Кокран – окружной прокурор. Убит в туалете прокуратуры, среди бела дня. У убийцы была пара минут, но эти минуты использованы в полной мере. Неизвестный, похоже, в деталях знал схему здания.
Кокран, крепкий 46-летний мужчина был одет в обычный форменный костюм, черные пиджак и брюки и белую, тщательно отглаженную рубашку. Он был по-кошачьи чистоплотен, даже туфли безукоризненно выкрашены черной ваксой. Туалет прокуратуры он не любил, считал дизайн слишком помпезным. Желая, вероятно, подчеркнуть важность работы, дизайнеры поместили у входа в здание шестиметровую мраморную Фемиду. В туалете же поставили трехметрового ангела из мрамора и гранита, также с завязанными глазами. Ангел олицетворял скорбь потерпевших. То, что его перетащили из коридора в туалет красноречиво подчеркивало, как много внимания государственное обвинение уделяет потерпевшим. Мрачный сарказм здорово помогает не сойти с ума в атмосфере абсолютной несправедливости. Забытый всеми ангел, печально наклонив голову и развернув в углу туалета, напротив кабинок, огромные мраморные крылья, сидел у стены, глядя в пол. В тонкой руке он сжимал длинное острое железное копье – символ карающего правосудия.
Теперь на острие копья, неуклюже свесив вниз руки с белыми отглаженными манжетами, висел окружной прокурор. Убийца вытер с лица мертвеца кровь, оставив открытыми пустые невидящие глаза. Кокран умер почти мгновенно. Ему перерезали горло одним точным и резким движением. Напали сзади. Убийца обхватил Кокрана за шею и полоснул по ней чем-то тонким и узким, похоже, стилетом, оставив разрез от левого уха до правого. Потом он, видимо, прижег чем-то рану так, что крови почти не было. Только воротник рубашки был немного запачкан. Затем он приподнял обмякшее тело и насадил на острие копья уже труп, так что крови не было и здесь. Фиксируя ход событий в протокол, Сьюзен снова поймала себя на том, что невольно любуется жуткой картиной. Кокран, в черной одежде, был похож на пришпиленную к стенке на иглу  громадную ночную бабочку. Он висел, бессильно опустив голову и вытянув руки по швам. За его спиной вздымались развернутые ангельские крылья. Тело ангела было мраморно-белым, а вот крылья – черные, гранитные.  Крылья выглядели как продолжение тела Кокрана – черные крылья черного, проклятого ангела. Ангела, оскверненного кровью, которую ничем не скрыть.
Рубашка на груди прокурора была расстегнута. Прямо на сердце убийца, до дрожи хладнокровный убийца, вырезал на еще трепещущей плоти красную от запекшейся крови пентаграмму, звезду, заключенную в круг. Кровь не брызнула на рубашку, Кокран уже был мертв.
-Снимите тело, - глухо проговорила Сьюзен. Какой же силой должен обладать убийца, подумалось ей, если он один нацепил на копье тяжелое тело, которое сейчас еле стащили трое младших констеблей.  И все-таки, сработано безукоризненно, без единой капли крови. И без единого отпечатка. Она невольно вспомнила фразу, прочитанную в какой-то книге. «Убийство – это искусство». О да, к сегодняшнему происшествию фраза подходила в полной мере. Как бы ужасно это не звучало.
В намертво сжатой левой руке прокурора она нашла точно такое же кроваво-янтарное ожерелье, что и на шее Кэсси Рино. Сомнений не осталось – ожерелье не личная вещь убитых, это какое-то послание от убийцы.
Итак, уже второе убийство, думала она, проверяя правильность составления протокола. Джордан Кокран, окружной прокурор. Кэсси Рино, адвокат из частного агентства. Что их объединяет? Двух совершенно разных людей. Ничего. Нет, она отчаянно рылась в памяти, что-то должно быть. Руки сами потянулись к материалам дела 1987 года. Кокран был прокурором на  том процессе. Рино – адвокатом. Для обоих процесс был одним из первых в карьере. Оба получили хорошие деньги. Оба, скорее всего, подкуплены Крейном. Алекс Прайс вышел из тюрьмы.  Теперь он – Габриэль, глава «Черных ангелов». Она вздрогнула, вспомнив картину убийства. Действительно как просто – черный ангел. Неужели Габриэль подослал кого-то из своих людей, чтобы расправиться с прокурором? Зачем?
У нее голова раскалывалась от натуги, она уже плохо соображала. Взглянула на часы – половина двенадцатого. В здании только ночной дежурный. Пошатываясь, она встала, сгребла вещи, вышла из кабинета, заперев дверь. Она была удручена. 19 мая, а у нее никаких материалов по одному убийству и еще второе висит, как дамоклов меч. Она почувствовала себя эгоисткой: думает лишь о себе и своих ведомостях, о том, что за незакрытие плана ей могут сделать выговор. Могут вычесть из зарплаты приличную сумму. Было от чего содрогнуться.
На стоянке осталась только одна машина.  Машина, которую она не знала. Черный, блестящий в огнях фонарей, «ситроен». Оттуда к ней метнулась высокая фигура. Она напряглась, нащупывая револьвер.
-Сьюзен, извините, я, похоже, здорово напугал вас, - скороговоркой выпалил неизвестно откуда взявшийся Арман. – Вы долго не выходили, я уже собирался уезжать.
-Во-первых, меня не так легко напугать, - отозвалась она, встряхивая волосами. – А во-вторых, вы меня просто преследуете. Совершенно необязательно караулить меня на парковке.  – Последние слова были сказаны резким сухим тоном.
-Извините меня, Сьюзен, - окончательно смешался он. – Я, наверно, опережаю события, и вообще давлю на вас.  Глупо требовать от вас неизвестно чего. Я не собирался преследовать вас, поверьте. Просто, просто ….- что сказать дальше он не нашелся и расстроено замолчал.
-Просто, Арман, вы маньяк, следящий за мной из темноты и ждущий момента, чтобы напасть, - с деланным смехом сказала она. По лицу мужчины пробежала болезненная судорога. – Успокойтесь, - она сменила гнев на милость, - только не надо больше ждать меня в двенадцать часов ночи.
Арман просиял, как школьница, получившая приглашение на выпускной бал. Метнулся к машине и элегантным движением открыл перед ней дверцу.
-Прошу вас, Сьюзен. – она села в машину. Удобные мягкие сиденья, тихая, похоже, классическая музыка. Она знала, что не боится. Что-то шептало ей, перед ней тот мужчина, с которым можно не бояться ехать хоть на край света. Хоть за край. В нем было что-то ужасно милое, наивное, застенчивое. Что-то старомодное в этой его классической музыке, в тихих печальных звуках «Лунной сонаты», заполнивших теплый салон «ситроена». Она села на переднее сиденье.
-Куда прикажете отвезти? – учтиво спросил он. Сама интонация голоса понравилась ей до нереальности. Он мягко давал почувствовать : сегодня она госпожа, а он слуга. Он готов был подчиняться ей. А она хотела бы подчиниться ему. Прекрасному Принцу из странной волшебной сказки.
Сразу домой не хотелось. Она устала быть терминатором, с одним маршрутом: дом, работа, дом. Запретное желание для сотрудника убойного отдела, но ей захотелось хоть немного побыть женщиной. Женщиной, за которой, впервые за много лет, кто-то так явно и бесцеремонно ухаживает.
-Можно мне покатать немного вас по городу? – снова спросил он. Она кивнула. Он завел двигатель, машина затряслась и мягко и резко сорвалась с места. Он вывернул руль, сворачивая на автобан. Машина неслась по гладкому как стекло асфальту, освещая дорогу фарами. В темноте каждый куст и каждое дерево казались китайскими тенями, четко прочерченными на желтом фоне. Желтое от фонарей небо, яркие, бьющие по глазам, огни ночной рекламы, огненная змея беспрерывного потока машин.
-Как ваша нога? – не отводя взгляда от дороги, спросил он.
-Все в порядке, спасибо. – она слегка замялась. Ей редко приходилось вести подобные разговоры и, если честно, она просто не знала, что говорить. И боялась, что он воспримет это как безразличие.
-Сьюзен, предлагаю перейти на «ты», - вдруг сказал он. – Не против?
-Нет конечно, - неожиданно сама для себя ответила она. – Могу даже предложить совсем невозможное
-Что?
-Быстрее, поезжай еще быстрее. – Он, усмехнувшись, кивнул и вдавил педаль газа. Машина рванулась вперед, как норовистый конь, двигатель буквально взревел, а стрелка на освещенном спидометре стала быстро подбираться к ста сорокам. Они выехали уже в пригороды, фонарей стало меньше, по обе стороны потянулись темные кусты и деревья, сквозь которые мелькали огни домов. Он опустил стекло, и машину наполнил свежий ветер. Она невольно взвизгнула и звонко расхохоталась: ветер вконец взъерошил и растрепал ее волосы, темной копной летевшие по воздуху.  Она впервые давала себе волю, отрываясь в тот майский вечер по полной. А он, не выпуская руль левой рукой, правой пытался поймать ее волосы, приглушенно смеясь.
-Не слишком ли рано ты хватаешь меня за волосы? – шепнула она.
-А зачем мне ждать? – усмехнулся он, резким движением проводя рукой ей по волосам, приглаживая их. Рука у него была тяжелой. И это ей понравилось, вынуждена была она признаться себе. Этот мужчина, которого она ни разу не видела на ярком дневном свете, который скрашивал безумными идеями ее вечера и позволял ей безумствовать нравился, дико нравился ей. Весь, до кончиков пальцев, он был совершенен. К его руке, тяжелой, недрожащей, теплой руке хотелось прильнуть, прижаться всем телом, и, да – целовать ее. Целовать его без конца.  Он снес ей голову, закружил ее в диком безумном вальсе, и ей захотелось быть безумной.
-Хотя бы останови машину, - прошептала она, еле сдерживаясь. Она чувствовала его напрягшуюся руку, о да, он ощущал то же самое. Она была нужна ему, иначе он не выслеживал бы ее. Грамотно выслеживал, как гончий пес ищет по следу боязливую лесную лань.
Он снизил скорость до предела, машина съехала на обочину и остановилась. И тогда он повернулся к ней.
-Ты готова? – спросил он внезапно охрипшим голосом.
-О да, - утробным смехом засмеялась она, притягивая его к себе. Села к нему на колени, медленно расстегивая слишком тугие пуговицы блузки. Глядя волнующими серыми глазами в его бездонные черные. В черные глаза, которые она хотела выпить, как хорошее вино. Медленно и до дна. Она забыла все: одиночество своих вечеров, пустые дни рождения, безличные сухие фразы сочувствия немногих подруг типа «Когда же ты выйдешь замуж?», забыла кровь и смерть, с которыми ежедневно сталкивалась на постылой, никому не нужной работе. Она не хотела признавать, что жила эти тридцать пять лет. Она устала жить прошлым. Он, он был – настоящее, заставлял ее жить здесь и сейчас, и душа ее рвалась на части и пела от радости. Она пила острый огонь его глаз, она впитывала его, как губка, она хотела поцеловать и запомнить каждый миллиметр его губ, прикоснуться к каждой клеточке кожи. Вобрать его в себя, поглотить без остатка. Она позволила ему повалить себя на сиденье, позволила войти в себя, она дрожала и стонала, откинув назад голову и не заботясь о рассыпавшихся по плечам волосах, которые он целовал, быстро перебирая мягкими губами пряди, подбираясь все ближе к самым потаенным и глухим уголкам ее тела. А ей было уже все равно, она двигалась синхронно с ним, в экстазе наркотика любви, который она вкусила сегодня впервые в жизни по-настоящему. Все, что было до него – сон, из ее жизни реальным был только он. И она готова была кричать от безграничного наслаждения, уносящего ее в неведомые небеса счастья, наконец постучавшегося и в ее дверь.
Он хорошо понимал, что сегодня ночью она сожгла ради него все свои мосты. Он вел машину, она, прильнув к его плечу, полулежала на сиденье, все еще наполовину обнаженная и тихо улыбалась. И ее отражение, и ее улыбка светились в темном ветровом стекле «ситроена», летевшего по ночному городу.  Он не выбирал маршрут, ехал куда глаза глядят, с трудом удерживаясь от  соблазна взглянуть на нее и отвлечься от дороги. Она пробуждала в нем давно потухший огонь, заставляла его глаза гореть светом, отраженным от ее манящих глаз.
Он свернул в ее переулок и остановил машину на Авенджер-роуд. Она не спешила вылезать, ее разморило. Она могла бы, если бы это было возможно, вечно лежать так, чувствуя тепло его тела сквозь рубашку. Он приоткрыл окно и закурил. В темноте временами вспыхивал огонек его сигареты и щекотал ей легкие горько-сладкий дым, который он выдыхал. Ветер, залетавший в машину, взбодрил ее. Ей стало холодно, она неохотно оделась.
-Ну, - протянула она, - мне пора. Пока. – он подавил желание поцеловать ее, только смотрел на нее горящими глазами, в которых отражались все огни улицы, но ни единого отблеска изнутри. – Ты приедешь ко мне завтра?
-О, да, - в его нетерпеливом возгласе было столько силы, что она расхохоталась низким грудным смехом. Захлопнула дверцу и медленно побрела к подъезду. У самой двери она обернулась. Он сидел в машине и смотрел на нее. И тусклый огонь фитилька сигареты у него в зубах был ей дороже всех майских звезд на небе, уж простите за избитое сравнение. Сегодня она снова стала женщиной. Еще боялась поверить. Но уже была счастлива.
8.
Ночь на 24 мая выдалась ветреной и дождливой. Узкие улочки старого Чивители утонули в грязи, отбросах и мокром песке. Ветер расшатывал тонкие деревья, гудел в стенах невысоких трех- и четырехэтажных домов, свистел в мокрой листве, которую гнал по блестящей от дождя грязи. Вытершийся и местами пробитый асфальт почти не виден в мокрой пылевой поземке. Грунтовые, по большей своей части, дорожки уводили в подворотни, входы в которые были забраны высокими чугунными решетками. Мокрые решетки , казалось, зябли от потоков дождя и порывов ветра и жалобно скрипели в полутьме рухнувших сумерек. Все живое покинуло Чизи, спасаясь от этой, одной из последних майских гроз.
Все, кроме тех, для кого такая погода была милостью их повелителя. Они не могли узреть его, но истово верили, что он незримо наблюдает за ними. С разных углов и концов улиц, выползая из подворотен и переулков, к закрытой заброшенной часовне в центре Чизи медленно шли люди. Они шли от полупересохшей реки Ли, утопающей в клоаке человеческого дерьма, шли, не обращая внимания на ветер и слякоть, и сырой промозглый воздух. Шли, как зомби, привлеченные запахом добычи. Их было человек шестьдесят. Все были одеты одинаково, в глухие черные плащи, с капюшонами, закрывавшими глаза. Они были пилигримами, монахами проклятой и запрещенной церкви, и ее учение для них было свято.
У входа в церковь стояла женщина. Ее тонкую изящную фигуру не мог скрыть даже уродливый черный плащ. Она пристально смотрела на каждого из монахов, словно видела их лица сквозь капюшоны. Длинные рыжие волосы Лакримы выбиваются из-под капюшона. Ее ярко-зеленые глаза смотрят в душу каждого, и никто не смеет им противостоять. Людей все больше, часовня не может вместить всех. Приходится размещать их на укрытом камнями и памятниками дворе заброшенной церкви. Более двухсот адептов пришли сегодня почтить своего пастыря.
Габриэль вышел из часовни. Небо ответило на его приход потоками ливня. Он молча прошел на высокий, наспех сооруженный, помост посередине заваленного буреломом и обломками камней и надгробий двора. Паства стихла, как штормовое море успокаивается с первым лучом солнца.
Если бы можно было заглянуть под капюшоны служителей, что бы открылось взору? Лица разных, незнакомых друг другу, людей. Их объединяли глаза, одинаковые у всех, независимо от цвета. Холодные и пустые, как куски льда, глаза, устремленные в одну точку. Глаза, устремленные на Габриэля – их пастора. Учителя. Защитника. Они внимали ему, почтительно склонив головы и пронзая его исподлобья  любящими взглядами. Он был их Богом, их святыней.
Габриэль чувствовал флюиды любви и страсти, исходящие от волновавшейся под ногами толпы.  Сегодняшняя ночь была его триумфом, делом всей его жизни, без преувеличения. Он был счастлив. Наконец-то он, выходец из лондонских трущоб, тень своего отца, займет подобающее ему место под солнцем жизни. И если для этого ему потребовалось продать душу дьяволу, он сделал это с радостью. Зачем душа тому, кто хочет торжества. Габриэль был злопамятен. Он еще помнил детскую игру «поймай свинью». Он помнил, как мир старательно втаптывал его в грязь. Тогда он был слаб и одинок. Теперь – он полководец, и под его пятой армия, свора послушных ему загипнотизированных марионеток.  Сила, покорная одному его слову.
Он простер к небу руки, словно призывая бездушные тучи в свидетели своего счастья. В свидетели абсолютной, слепой, непримиримой мести толпе безличных несуществующих врагов. Габриэль, ожесточившийся в погоне за безумной мечтой о власти, готов был сражаться с мельницами, не видя этого. Он, заигравшийся фанатик бессмысленного учения, возвел месть в абсолют. Он провозгласил себя карающим Пророком Антихриста, эта мысль захватила и пожрала его человеческую сущность. Где-то в глубине души он, возможно, понимал бессмысленность и искусственность своей религии, абсурдность мести всем, но, подобно наркоману, зашедший слишком далеко, он уже не мог остановиться. И не хотел останавливаться, упорно летя на свой огонь, порожденный собственным измученным воображением. В ослеплении он объявлял войну каждому, кто становился на его пути. Матери, бросившей семью. Сверстникам, сделавшим его зверем. Отцу, унижавшему его всю сознательную жизнь. Он не признавал своей вины, да и была ли она за ним? Никто не рождается злым изначально, по преданию, даже сам Люцифер был когда-то любимым ангелом Рая. Зверем Габриэля сделало общество, подбрасывавшее ему новые удары судьбы. А он умел только нападать в ответ. Сражался всегда по одной, усвоенной в детстве, под нападками воспитывавшихся рядом щенков, схеме – для выживания одно нужна смерть другого. Дрался отчаянно, безнадежно, не обращая внимания на боль, на избитые  окровавленные пальцы, на расколотую убийствами душу. Он умел только драться, только убивать. Подло, из-за угла, не глядя жертве в глаза. Он считал себя волком, но искривленное сердце его было сердцем шакала. Он был храбр и мог вести за собой людей, но подл настолько, чтобы бросить в беде лучшего друга. Хотя друзей у него не было.
-Мы любим тебя, Габриэль!! – скандировала, сойдясь в едином порыве, черная толпа на ступенях оскверненной часовни. – Прими нас! Услышь нас!
Он слышал и ликовал.
-Азраил, - он обернулся к застывшему рядом соратнику. – Ты привел собаку? – Вместо ответа тот вытолкнул из-за спины рвущегося на цепи поджарого черного пса с железным кольцом на шее. Пес рвался и пытался укусить своего надсмотрщика, но Азраил крепко держал его, почти душа цепью. Он заставлял пса смириться и жалобно заскулить, прося пощады. Габриэль молча кивнул головой. Пусть Азраил выполнит грязную работу.
Азраил вытащил из рукава длинный, тонкий, узкий, четырехгранный стилет, тускло блеснувший в полосах дождя и красном отсвете укрепленных на стропилах церкви фонарей. Привычное оружие удобно легло в руку. Стилет жаждал крови, так же, как его хозяин. Кровь двух пешек – адвокатессы и прокурора не удовлетворяла безумный мозг Азраила, каббалистического ангела смерти. Он наклонился и заглянул в глаза притихшему псу. В темных собачьих газах отражался страх. Азраил любил пить страх, всасывать его каждой клеточкой тела. Когда живое существо видит смерть, оно боится. Азраил проверил это утверждение на Рино и Кокране. Они даже не успевали закричать, когда стилет ласково холодил им трепещущую кожу, нежный пушок которой от ужаса становился дыбом, когда он проникал им внутрь, рассекая артерии и вены, оставляя ровный срез. И они боялись. Боялись смерти, нападавшей сзади. Ударив, он не убегал. Он подходил к ним и ждал, когда обмякшее от потери жизненных сил тело осядет на землю. Тогда он подхватывал тело на руки, чтобы не запачкать. И смотрел жертве в мутнеющие глаза.  Смотрел, медленно раскачивая перед их расширенными зрачками янтарное ожерелье, блестящее красными огнями. И в последний миг жизни, жертва видела перед собой всю свою жизнь.  И узнавала его, несмотря на другие глаза и другое лицо. Другое лицо было маской всего лишь, и проникая за маску жертва видела его изуродованную тем давним выстрелом душу. И тогда, именно тогда, слепой страх смерти сменял подлинный и столь сладостный для него ужас. Ужас не перед Высшим судом, а перед ним. Ужас возмездия, ужас ледяной, столь долго выдержанной мести. Он был для них судией, палачом Тьмы, вернувшимся с того света ради отмщения. И это доставляло ему возбуждение, почти сексуальное наслаждение.
Он не был слепым фанатиком мести, как Габриэль. Его злоба была узконаправленной. Четыре жертвы, записанные в старом блокноте, и двое из них уже были мертвы. Смерть была для него холстом, на котором он медленно, продуманными до мелочей мазками кисти, создавал свою картину. Прекрасную жуткой застывшей красотой. Он тоже жил ради войны, ничего больше у него не осталось. Габриэль, главная цель его стилета, его друг и учитель, служил своему ненасытному тщеславию, он же поклонялся монструозной, превращающей в чудовище, жажде крови.
Азраил резким, рассчитанным движением перерезал собаке горло и дал хлынувшей крови стечь в подставленный серебряный кубок. Затем все также молча он протянул кубок Габриэлю.   
-Мы имеем это питие, пусть оно станет
Для нас эликсиром жизни. – трижды прокричал Габриэль, вытянув вперед правую руку с зажатым в ней кубком, и трижды завопила  толпа, предвкушая наслаждение.  Затем Габриэль откинул капюшон и, сверкая бешеными, облитыми дождем глазами, пригубил кубок, и отнял от него окровавленные собачьей кровью губы. Он швырнул кубок в толпу, и те, ворча, как псы, сцепились друг с другом за право обладать даром смерти, как собаки грызутся за кость.
Принесите клятву, адепты! – тонким голосом выкрикнул Габриэль. И по одной фразе начал говорить, перекрывая гласом своим дождь и ветер, и вошедшие в транс люди повторяли каждое его слово.
- Я становлюсь на Путь Сатаны. В сердце моем нет низменного поклонения и подобострастия, я становлюсь РЯДОМ с Сатаной, с гордо поднятой головой, разделяя Левый Путь.
Частица Изначальной Тьмы, таящаяся в каждом человеке, пробуждается и заполняет меня целиком; Тьма теперь в каждой клетке моего тела, в каждой моей мысли.
Мой Разум холоден и бесстрастен, я сознательно выбираю дорогу, с которой нет возврата — тяжелую, малолюдную, опасную — но МОЮ.
Я отрекаюсь от бездумного существования и обрекаю себя на муки и блаженство полноценной жизни. Я отвергаю жизнь ради смерти и выбираю смерть ради жизни. Я становлюсь частью Ада и Ад становится частью меня; отныне мы неразделимы.
Я отрицаю "добро" — поскольку Жизнь не задумывается над ложной моралью своего существования; я отрицаю "зло" — так называют люди то, природа чего непостижима для них.
Я не обращаюсь с просьбами или мольбами — если я достоин Тьмы, она даст мне силы в моих начинаниях. Если я сейчас недостоин быть полноценной частью Тьмы, я буду стремиться стать достойным. Если я встал на Путь, не обладая даже потенциальной силой идти по нему — я не заслуживаю снисхождения.
Я не требую вознаграждения и не ожидаю ничего взамен, Путь Сатаны — не дело моей жизни, но отныне САМА жизнь; как можно требовать что-либо за то, что и так всегда принадлежит тебе?
Я рад, что встречаю на Пути соратников, чей разум не затенен лживым светом; имя нам — Легион. Но если бы не было их, я бы шел по дороге один.
Именем Белиала я клянусь смыть с себя грязь стадного мнения, обрести независимость в суждениях; перестать быть рабом морали и стать ее хозяином.
Именем Левиафана я клянусь постигать тайны Малой и Большой Магии, насколько хватит моих способностей.
Именем Бафомета я клянусь чтить память тех, кто нес Знамя Сатанизма сквозь время, сражаясь с превосходящими силами врагов и не дал погасить Чёрное Пламя.
Именем Люцифера я клянусь сохранять свой разум постоянно ищущим и познающим, постигая неоскверненную мудрость.
Я принимаю решение добровольно, сознательно и навечно, в чем клянусь именем Зверя Времен — Сатаны.
Да будет так!
Толпа торжествующе взревела. Азраил и Габриэль стояли вместе, возвышаясь над ней, и подле них стояла, прильнув всем телом к своему господину, черноволосая колдунья Астарта. Они были Богами, ангелами всепоглощающей Тьмы, и на левой руке каждого, на плече чернело несмываемое клеймо черной веры – татуировка в виде пентаграммы. Круг пентакля был свернувшейся и шипящей коброй, сама звезда была свита из сплетенных змеиных тел. Татуировка была сделана красным и черным.
Той ночью все, пришедшие на обряд инициации, получили долгожданные клейма. Стадо безвольных баранов стало теперь верными солдатами Тьмы, слугами черной религии. Секта расползалась по ни о чем не подозревающему городу, утонувшему во тьме и ливне последней весенней грозы.
9.
Сьюзен рисовала на  белом пластиковом экране примерную схему преступления. Как и с предыдущим убийством – улики есть, доказательства есть, связать их нечем. Никакой связи между Габриэлем и двумя убийствами. У сатаниста алиби на оба случая, по информации, полученной от осведомителя, он все это время провел у себя дома. Агент предоставил даже фотографии Габриэля, банально смотрящего дома жидкокристаллический дорогущий телевизор. Был и адрес дома – Хелл-стрит, 248. Восемь кварталов отсюда, хоть сейчас бери. Вот только предъявить нечего. «Здравствуйте, вы тут убили двух человек, мы пришли вас арестовывать!». Абсурд какой-то. Не он убийца, это очевидно. Он сектант, отморозок, да, но пока его секта ничем себя не проявляет, сидят, затаившись на дне. А значит, повода для ареста нет. Оба убийства подделаны под сатанинский ритуал, может быть, их совершил кто-то из сектантов? Тоже нет, Габриэль бы знал. Скорее всего, первое убийство совершено с его ведома, с прямого указания. А вот второе… Но опять, у нее только домыслы и предположения! Убийца либо привидение, либо робот – он работает в перчатках, выбирает дождь, смывающий следы или политый водой кафель туалета, где собака не берет все тот же след. Хладнокровно просчитывает каждое действие, всегда на шаг впереди. Против воли она чувствовала даже невольное восхищение неизвестным маньяком, возникающим из ниоткуда и исчезающим в никуда.
Лично ее версия: убийства совершает сатанист-одиночка, помешанный на своей религии. Маньяк. Но умный и хитрый до предела.
Она в двадцатый раз просматривала дело 1987 года. Единственное связующее звено между Рино и Кокраном. 147 томов, протоколы, следственные эксперименты, допросы. Красным маркером она написала на доске: «Следствие.» К делу подшиты заявления. При допросе использована пытка электрическим током. Следователя отстранили от дела. Следователь Артур Уильям Шелли. Она нервно провела ладонью по вмиг вспотевшему лбу.  Темная лошадка, которую она упускала в своих умозаключениях. Тот, кто проводил следствие по делу Алекса Прайса, обвиняемого в убийстве Джона Райта. Она вчиталась в протокол допроса. Того, на котором была применена пытка. Естественно, в протоколе нет ничего подобного. К делу прилагается диктофонная запись. Она вставила дискету в компьютер. С экрана, перемежаемый шумами и помехами, зазвучал нежный, почти любовный голос, описывающий какое-то электрическое приспособление. Адская «шапочка», бьющая током своего обладателя. Выписка из санчасти тюрьмы, согласно которой на голове подозреваемого Прайса обнаружены электрические ожоги, в местах предполагаемого крепления проводов кожа прожжена почти до кости. Последствия: постоянная мигрень и неконтролируемые вспышки гнева. Следователь отстранен от дела за издевательства над обвиняемым. Приписка к протоколу судебного заседания: возбудить уголовное дело против младшего следователя второго отдела Артура Шелли за превышение полномочий. Дело закрыто.
Стоп. Она провела линию от слова «Следствие» к слову «Джон Райт». Шелли – следователь второго отдела, ее нынешнего отдела.  Служил там в 1987 году. Джон Райт – служил там же в том же 1987.
Она послала запрос в базу данных. Ответ пришел через полчаса, Интернет сегодня зависал неимоверно. Артур Уильям Шелли, 1960-1987 гг. Звание – сержант полиции. По контракту служил во время Афганской операции, добровольцем в Иностранном легионе(Франция), 7 рота. Класс- стрелковое оружие, хорошие навыки стрельбы и рукопашного боя. В столичной полиции с 1985 года, младший следователь отдела №2 по расследованию особо тяжких убийств и преступлений по району Сити, 12 округ Лондона. Юрист 2 класса. Отмечен благодарностями начальства. Женат, имеет дочь. Уволен из полиции в 1987 году. Причина – смерть в мае того же года(17 мая).
На этом характеристика обрывалась, и , скорее, сгущала тьму, чем проливала хоть какой-нибудь свет. Она отправила новый запрос. Джон Адам Райт, 1959-1987 гг. Звание-сержант полиции. По контракту служил во время Афганской операции добровольцем в Иностранном легионе(Франция), 7 рота. Класс – артиллерия, хорошие навыки наводчика. В столичной полиции с 1985 года, младший следователь отдела №2 по расследованию особо тяжких убийств и преступлений по району Сити, 12 округ Лондона. Юрист 2 класса. Отмечен благодарностями начальства. Холост, детей нет. Уволен из полиции в 1987 году. Причина-смерть в апреле того же года(4 апреля).
Она откинулась на спинку кресла. Два молодых парня, служили в одной роте, артиллерист и снайпер. Наверняка друзья, оба с безупречной репутацией. Оба погибли в 1987 году.  Один в апреле, другой в мае, один за другим. Один расследовал дело об убийстве другого. Применил пытку к подозреваемому. Как человека, ей было легко понять этого Шелли. Он был убежден, что Прайс убил его друга, старался изо всех сил засадить отморозка за решетку. Не нашел никаких точных доказательств, кроме полученного под пыткой признания. А Прайс на суде отказался от всего, подкупленные адвокат и прокурор надавили на судью, и дело развалилось за недостатком улик.
Еще одна нить обрывается, мрачно подумала она. Предположим, у Шелли мог быть мотив, правда непрямой и расплывчатый – месть за убитого друга. Они были лучшими друзьями, может быть. А может и нет. Зыбко и неопределенно. А самое главное – Артур  Шелли давно мертв. Или нет? В базе данных ничего больше не говорилось.  Нужно, для отчета, расспросить старожилов отдела. Она задумалась. С 1987 года остался только сам комиссар Эгбер, личный состав полиции в последнее время полностью обновляли.
Она не могла ждать, ей всегда нужно было все как можно быстрее. Она распечатала характеристики Шелли и Райта и пошла к комиссару. Тот сидел, погруженный в какие-то бумаги и беспрерывно курил. Пепельница в виде раковины была наполнена окурками доверху. В кабинете стоял невыносимый смрад, а он хоть бы догадался открыть окно!
-Комиссар Эгбер?
-Да? – он оторвался от бумаг и воззрился на нее. – Что вам нужно, сержант Эмери?
Она начала сбивчиво объяснять.
-Сэр, мне необходимо выяснить подробности одного дела. 1987 год, убийство Джона Райта. Вы тогда уже работали здесь.
Комиссар выпрямился и посмотрел на нее уже с любопытством.
-Вы же расследуете убийства Кэсси Рино и Джордана Кокрана. При чем тут Райт?
-На этом процессе прокурор и адвокат встретились в первый и последний раз. Если что-то и связывало их, то только он. Я должна выяснить подробности.
Комиссар подавил вздох. Он открыл нижний ящик письменного стола и вытащил оттуда пачку документов. Порывшись в них с минуту, пока она нетерпеливо водила ногой по полу, он достал завернутую в целлофановый пакет небольшую фотографию.
-Джон Райт работал здесь. Вон за тем столом, - он махнул рукой в сторону соседнего кабинета, - раньше столы были сведены в один отсек. Я уже тогда был их начальником. В базе данных нет фото Джона, вот он, третий слева, посмотрите.
Она осторожно взяла поблекшую черно-белую фотографию. В парне, сидевшем справа, без труда угадывался сегодняшний комиссар Эгбер, тогда еще смеющийся и явно слегка нетрезвый. Как и два его приятеля, весело скалящихся в объектив. Третий слева, крепкого сложения. Сержант Джон Райт. Незнакомец из прошлого с немного нахальным острым взглядом. Такие нравятся женщинам, правда не ей. А вот парень, сидевший посередине, был совсем иным. Тонкий, ему можно было дать от силы двадцать два – двадцать три года. С немного испуганными, даже в минуту веселья, застенчивыми глазами.
-А это кто? – спросила она, хотя догадывалась об ответе. Эгбер поморщился, как от боли или давней обиды.
-Это Артур Шелли. Он работал за соседним столом с Джоном. Он были закадычными друзьями, еще с горячей точки. Когда Джона убили, он взялся расследовать его дело. Можете прочитать об этом в базе данных.
-Что потом с ним случилось? – спросила Сьюзен, - в базе сказано, что он умер в мае 1987 года. Его тоже убили?
-Нет, - усмехнулся комиссар. – Хуже. Когда мы составляли базы данных сотрудников, мне приказали не вносить этот случай в  электронную картотеку. Было сказано, что это слишком вопиющее происшествие, бросающее тень на весь розыскной отдел. Поэтому мы с Эдгаром, он потом уволился, подчистили базы данных.
-Это же должностное преступление!, - вырвалось у Сьюзен. Комиссар отрывисто засмеялся.
-Нет, мисс Эмери. Мы никому не причинили вреда, только залатали дыры в наших ведомостях, будь они прокляты. Я сам написал о смерти Артура. Он мне тогда, в мае, говорил, что агенты Прайса дремать не станут.  Просил установить наблюдение за его семьей. Вот эта фотография сделана тогда, когда мы отмечали рождение его дочки, Кейси. А я ничего не предпринял, как, впрочем, и всегда. – Эгбер посмотрел на Сьюзен бесконечно усталым взглядом.  И внезапно она увидела за личиной непроницаемого комиссара одинокого и ранимого человека, несущего на сердце всю жизнь груз вины. Невольно она ощутила острую жалость. Эгбер это заметил и мгновенно заледенел снова. Весь его вид красноречиво говорил ей, что жалость неуместна. Она судорожно сглотнула.
-А 2 мая они с женой, кажется, собирались в отпуск. Да, он тогда еще взял отгул. Кто-то заминировал его машину. И семья взлетела на воздух, - криво усмехнулся Эгбер. – Шелли вообще с ума сошел. Мне пришлось его покрывать, когда узнали про пытку и про сфальсифицированное наполовину дело. Мы с Эдгаром его отмазали, дело против него закрыли. А потом он пустил себе пулю в горло. Я не думал, что он выживет, оформил свидетельство о смерти и уволил его из органов. Он, как ни странно, остался в живых, потом приходил один раз, тогда я и сказал ему, что он уволен. Он ушел и больше я его не видел. –Эгбер говорил скороговоркой, словно желая побыстрее выдать наболевшее и все забыть. А забыть не получалось уже многие годы. – Потом мне сказали, что нашли его вещи на берегу Темзы. Он еще раз пошел на самоубийство. И, похоже, со второй попытки ему повезло. – Комиссар глубоко вздохнул и в упор посмотрел на Сьюзен.
-Все, мисс Эмери? Вам нужно что-то еще?
Сьюзен, потрясенная жутким рассказом, молча мотнула головой. История была по-настоящему ужасной. Она была одинока, она не знала, что значит потерять всю семью сразу, но она представляла, что можно при этом чувствовать. Да, самоубийство еще самый легкий вариант. Она прерывисто вздохнула. Мозг, проглотив первую волну эмоций, заработал быстрее, четко формулируя мысли. Нить оборвалась окончательно. У Артура Шелли был железный мотив для мести – гибель жены и маленького ребенка. Но с того света отомстить невозможно.
Она встала и, сухо поблагодарив комиссара, быстро вышла. Карл остался неподвижно сидеть в кресле, изредка из его груди вырывались подавленные вздохи. Несмываемое пятно вины лежало на его душе. И только коньяк, которым он накачивал себя по вечерам, мог заставить потускнеть и уйти в глубины памяти образы прошлого. Уйти хотя бы ненадолго. На одну только ночь.
Сьюзен не могла похвастаться холодным аналитическим умом, скорее наоборот. Женская ее сторона все чаще давала знать о себе, и в размеренный ритм работы врывались непрошеные мысли об Армане. Уже сколько дней он встречал ее после работы, всегда на одном и том же месте. Они были знакомы почти месяц. Скоро намечается своеобразная годовщина, застенчиво улыбнулась она своим мыслям. Ровный шум опять зависшего компьютера слегка отрезвил ее. Следовало отработать до конца путь Артура Шелли. Он представлялся ей идеальным человеком для совершения этих двух убийств. Ослепленный смертью друга и  гибелью семьи, он наверняка был способен на все. Неужели  ход ее мыслей оборвет его вторая попытка суицида?
10.
…Габриэль, недовольно скривившись, смотрел на себя в зеркало. Он был нарциссом, подчеркнуто внимательно относился к внешности. Мог сидеть в парикмахерской по полдня, в ожидании, пока мастер приведет в порядок его длинные, белые, слегка вьющиеся волосы. Или в оптике, выбирая себе очередные контактные линзы. Из-за всех этих полуночных ритуалов зрение садилось быстро. Иногда им овладевал страх. Ему всего сорок лет, он не хочет превращаться в дряхлую развалину!
Он повернулся к постели, застланной черным шелковым бельем. Черное белье, белые шторы на окне, черно-белая мебель и черный  мягкий ковер, покрывающий весь пол в комнате. Он сам выбирал дизайн своей квартиры, подмечал каждую мелочь. На постели, небрежно развалившись, лежала Астарта и с томным видом ела подмороженную вишню. Вишневый сок тонкой струйкой стекал по ее подбородку. Сейчас она не была боевой подругой, темным ангелом, Жрицей их культа. Она была обычной женщиной, и по ее коже тек вишневый сок, так похожий на кровь. Он ощутил возбуждение, он хотел ее. Астарта, учуяв волны исходившей от него энергии, подняла голову и призывно улыбнулась, уже готовая раздвинуть рыхлые  белые ноги. Он медленными шагами, разогревая себя, приблизился к ней.
Он терзал ее полчаса. Когда все наконец закончилось, она откинулась на подушку недовольная. С ней было только его тело, мысли блуждали где-то далеко.
-Алекс, все в порядке? – тревожно спросила она. – Я что-то сделала не так?
Он ответил засасывающим поцелуем, словно хотел заглотить ее всю.
-Нет, девочка моя, ты тут ни при чем. Просто.. Джо Кокрана убили.
Она лениво потянулась
-И что? Он слишком дорого стоил для нас. И смотрел на меня наглыми похотливыми глазами, - она поежилась. Габриэль усмехнулся.
-Детка, поверь мне: если нам еще от кого-то потребуется крыша, ты будешь спать хоть с собакой, и никого в целом свете это не обеспокоит. Секс меня не интересует.
-Ты меня не ревнуешь? – обиженно спросила Астарта.
-Не закатывай скандалов, как обычная баба, - он легонько ударил ее по щеке. – Мне ни к чему твои истерики. Я не ревную к твоим кошкам, равно как и к проверенным мною любовникам. Проблема в другом. Кокран мертв, и наша крыша колеблется. Что может означать его убийство? Причем убийство, подстроенное под наш ритуал. – Габриэль размышлял вслух, не заботясь о мнении Астарты. – Что значит смерть Кокрана для нас? Утрату прикрытия, но ничего больше. В прокуратуре у меня остались люди, в случае чего облавы на нас не будет. Раз. Следствие по делу в тупике: у них нет указывающих на нас улик. Два. В моей игре смерть Кокрана – меньше, чем ничего. На каждого адепта досье, и у каждого есть алиби. Значит, убивает одиночка, подделывающийся под нас. Смерть Кокрана – личная разборка. Это несомненно. Смерть адвокатессы Рино – идея Азраила, способ заявить о себе. Два никак не связанных убийства. Разве что оба сделаны по сатанинскому ритуалу. – Габриэль встал и принялся заинтересованно расхаживать по комнате. Астарта молча смотрела на него, потягивая из бокала сухое белое вино. – Кого мне подозревать, детка? – Он вдруг рванулся к Астарте и впился зубами ей в плечо. Она заскулила от удовольствия и одновременно от ощущения приниженности. – Ты, ты одна у меня осталась, - жарко шептал он, слизывая кровь, струйкой текущую по ее округлому плечу. Как вишневый сок. – Ты всегда рядом, всегда поддержишь. Ведь так? – Она томно кивнула, обхватывая руками его шею.
-Разве ты сомневаешься во мне, Габриэль? – засмеялась она, - Разве ты мне не веришь? Мне – своей Астарте. Подумай, Габриэль, когда ты одинок, когда ты стонешь у себя в кабинете, не находя выхода, кто приходит к тебе? Кто сумеет лучше меня, глубже меня понять твою боль, твое одиночество? – Она говорила свистящим шепотом, проводя тонкими  похолодевшими пальцами по его открытой груди, а он ловил их и бережно целовал, уткнувшись в ее плечи. Он нуждался в ней, хотел ее грубых лицемерных ласок, ее резкого шепота на ухо, ее укусов и ее стонов в теплой темноте постели. Он видел ее насквозь, развратную девушку. Тонкую и свежую, с припухшими большими глазами и полуопущенными ресницами. Она никогда не осмеливалась смотреть на него в открытую, отводила взгляд. Ждала, пока он коснется рукой ее подбородка и заставит ее поднять голову и посмотреть в его глаза. Она обожала этот момент. Иногда его пугала ее ненасытность. Фанатичка, она с одинаковым воодушевлением отдавалась сексу и религии одновременно, ибо они две стороны одной грани. Сатанизм – синоним похоти, положенной на черный алтарь. Алтарем была их черная шелковая постель, алтарем их любви. Низкой, лицемерной с обеих сторон, порочной, и все-таки настоящей любви. Душа порока, Астарта, колдунья и чаровница, лишь ей дозволялось ублажать его, Бога Тьмы, провозгласившего себя посланцем Люцифера.
Они оба прекрасно понимали фальшь придуманной религии. Взывая к темной изначальной силе, они не верили в нее, и не ожидали ответа. Габриэль жаждал власти, Астарта хотела наслаждения. Попробовать в жизни все – это был ее девиз, ее жизненное кредо в любых ситуациях.
Она его боялась. Боялась грубой силы, хлеставшей из него на ритуалах. Как кровь, которой она оба повязаны навеки, здесь и в аду, в котором им суждено гореть. Они не верили в ад. Ад они создали себе при жизни. Как и любой из нас. Она, глядя на его бешенство, его энергию, чувствовала дикую страсть, и дикий страх. Развлекаясь, он мог легко убить ее, и она знала, что для него это будет развлечением. Он, убивший собственного отца, был способен на все.
Ему хотелось, чтобы она увидела в нем человека. Того, кто еще жил внутри него, измученного манией величия и преследования, параноика. У него еще оставалась душа, отягощенная убийствами, но она еще жила. Любовь Астарты могла бы продлить агонию его души. Но даже любовница, скулящая подстилка, видела в нем только зверя. Пока еще она была отчаянно нужна ему. Он верил ей, верил всем сердцем. Она обязана быть вне подозрений.
Кто тогда? Кому была выгодна смерть Кокрана? Тому, кто хочет заманить их в ловушку. Смерть прокурора – исчезновение крыши. Полиция может нагрянуть с облавой, запретить секту, посадить в тюрьму Габриэля. Он вздрогнул, вспомнив свой опыт пребывания в тюрьме. Под волосами до сих пор осталась сетка шрамов от ожогов током. Его кулаки непроизвольно сжались при мысли об том следователе Шелли. Он мечтал встретить врага снова, раздробить ему череп и посмотреть в заведенные кверху  быстро мутнеющие глаза. Тогда его месть была бы полной. Но Шелли сбежал и на этот раз – он бросился в Темзу.   Может, у него остались друзья? Нет, это абсурд.
Кому он может доверять? Азраилу – своей правой руке. Он фанатик, не может себя контролировать. Непредсказуем. Может быть убийственно хладнокровным, может кричать и стонать от жажды крови. Под стать ему, Габриэлю. Но он наемник, слуга по жизни. А слуга служит не господину, он служит деньгам. Азраила могли легко переманить такие же фанатики от полиции. Он будет поклоняться любой религии, лишь бы денег было побольше. Алчность стала его главным пороком. В целом, Азраил нравился Габриэлю. Это безотказная машина для убийства, раб без страха и упрека. Он убьет любого, хотя бы родную мать. За идею, щедро подкрепленную звоном монет. Шакал, служащий всем подряд. Умный, хитрый и изворотливый. Несколько лет назад он добровольно вызвался стать осведомителем полиции в секте. И осведомителем  Габриэля в полиции. Сатанист криво усмехнулся, Азраил явный карьерист. Выскочка, мнящий себя лидером секты. Тщеславие – самый лучший из грехов. Азраил стал двойным агентом по двум причинам. Во-первых, ему нужны деньги. Из своих гонораров с обеих сторон, девяносто пять процентов он отдает на нужды секты. Габриэль лично проверял бухгалтерию своих людей, здесь придраться не к чему.  Во-вторых, он ищет славы. Тщеславный, заносчивый карьерист, злобно пробормотал про себя Габриэль. Хочет устроить переворот, и забрать секту себе. Власть развращает любого. Но Азраил ему пока что необходим. Он уже слил копам дезинформацию и про секту, и про местонахождение Габриэля. Сатанист вздохнул. Его игра, первый акт большой пьесы, подходила к концу. Нужен был последний, эффектный аккорд. Потом он избавится и от Азраила, и от Астарты. Жажда крови будет удовлетворена.
Он порывисто вздохнул и снова повалил на постель визжащую от свинячьего восторга Астарту. Она помогала ему забыть обо всем….
….Сьюзен доехала до семнадцатой городской больницы на служебной машине. Ей хотелось отработать каждую мелочь. Со вчерашнего дня она еще не была дома,  безвылазно сидела в отделе, сверяя даты, письма, квитанции. Она выяснила, что по 12 округу Лондона, по первым пяти кварталам Сити работала именно 17 больница. В 1987 году самоубийц с участка привозили именно туда. Значит, искать надо там.
Дежурный, скосив глаза, долго рассматривал ее пропуск, потом направил ее на третий этаж к доктору Смит, в 312 кабинет. Доктор Смит оказалась миниатюрной женщиной, одетой в неброский светло-коричневый брючный костюм, поверх которого был накинут форменный белый халат. Ее длинный волосы были стянуты на затылке в хвост, а глаза скрыты за тонкими очками в золотистой оправе.
-Чем могу быть полезна, сержант Эмери? – подчеркнуто вежливо осведомилась женщина. По-видимому, с начала дня она уже вымоталась, и мысленно проклинала сейчас себя, больницу и больных, и сержанта полиции в придачу. Сьюзен выложила перед ней свой запрос.
-Доктор Смит, в мае 1987 года, 17 мая, к вам в больницу поступил мужчина с попыткой суицида. Артур Уильям Шелли. Мне нужна информация о его пребывании здесь.
-Извините, но мы не разглашаем информацию о наших пациентах, - неожиданно бесцветным тоном ответила доктор. При этом на ее лицо набежала тень. Имя Шелли словно распахнуло в ее памяти портал в прошлое, откуда хлынули непрошеные и полузабытые воспоминания. Сьюзен видела смятение женщины, но видела и то, что та не желает открывать свои тайны. Она решила пойти ва-банк.
-У меня доступ к любой информации, вплоть до третьего уровня секретности, - проговорила она.
-Предъявите, - ответила доктор. Сьюзен протянула женщине реальный пропуск, но только в пределах баз данных полиции. Вне их он не действовал. Доктор Смит безропотно проглотила приманку.
-Подождите, я сделаю запрос в архив, - проговорила она, набирая на мобильном какой-то номер. – Вам принесут документы о выписке. Ничего больше о пациентах мы не сохраняем.
-Вы тогда уже работали здесь? – осторожно проговорила Сьюзен. Она видела, доктора можно легко расколоть. Легче, чем комиссара. Только не надо давить на нее. Доктор Смит опустила глаза.
-Да, я его помню. Он был первым пациентом, которого мне доверили лечить самостоятельно. Я тогда еще стажировалась после института. Его привезли с огнестрельной раной и полностью развороченным пулей лицом. Полицейский, привезший его на своей машине, сказал, что это его друг, пострадавший во время выполнения боевого задания. Я поверила, доктор Гордон, мой наставник – нет. Шелли пролежал в беспамятстве почти четыре недели. Меня убеждали его отключить, Гордон говорил, что он, даже если выживет, превратится в полного инвалида. Пуля там вошла в горло, подрезала голосовые связки, прошла по кости, разорвав, кажется, лицевой нерв, выбила левый глаз. Прямое попадание, да, это безусловно было самоубийство. – Она снова вздохнула. – Потом он пришел в себя. Лежал здесь еще месяц. – Голос врача стал сухим и четким. – Могу его охарактеризовать  как неврастеника, с неустойчивой психикой и латентной потребностью в совершении новой попытки суицида. От этого мы его и спасали во время лечения. Пытались вернуть ему волю к жизни. А он жить не хотел. Кажется, у него вся семья погибла. Потом выписался и ушел. Больше я его не видела. – Она вскинула голову. – Вот, вам несут заключение.
Вошедший санитар молча протянул Сьюзен пачку документов. Она бегло просмотрела их.
-Можно я сделаю тут, у вас кое-какие выписки?
-Как хотите, - безразлично ответила врач, возвращаясь к своим делам. Сьюзен раскрыла бумаги и углубилась в изучение, время от времени делая пометки в блокноте.  Через десять минут она поднялась и вышла. Кэтрин Смит подняла голову. Пачка документов аккуратно лежала на краю стола. Она усмехнулась. Да, она помнила Артура. Человека, которому впервые отдалась. Она тогда действительно любила его. Да и теперь не могла вспоминать без дрожи о той единственной, постыдной и тайной ночи. Ее муж ничего об этом не знал. Она встретила его через полгода. Веселый   и общительный, он сделал ей предложение на третий месяц знакомства. Она улыбнулась. Вечером она поедет на маршрутке домой, он встретит ее на остановке. Они приедут домой, где у двери будет ждать их дочка….
…Сьюзен продолжала вычислять путаный и непродуманный путь Артура Шелли. Пробив базы данных по 12 округу, она выяснила его последний адрес. Авенджер-роуд, 51, седьмой этаж, квартира 75. Получив ответ на свой запрос, она чуть в обморок не упала. Это была квартира, которую она снимала. Ее хозяин, частный предприниматель, разбился в автокатастрофе год назад, и договор она заключала с его женой. Жена об обстоятельствах покупки квартиры не знала ничего. В этом Сьюзен убедилась за три недели поисков. Жена знала только то, что квартиру им продали по дешевке, за символическую для подобного товара сумму.
Она вернулась в квартиру. Впервые посмотрела на нее другими глазами. Она не интересовалась раньше, кто жил здесь, кто были эти люди. Обычная квартира, 50 квадратов, кабинет, комната и кухня. Она, как зачарованная, прошла в кабинет. Комната, с завешанными окнами. Сюда давно никто не заходил, предприниматель появлялся дома редко. За десять лет обстановка дома изменилась до неузнаваемости. Она прошла к большому письменному столу и уселась в удобное кожаное кресло. Здесь, наверно, он  работал. А жена в это время гремела на кухне, что-то готовила, напевая себе под нос колыбельную для спящего в детской ребенка. Ее охватила дрожь. Тяжело восстанавливать в памяти жизнь совершенно незнакомых людей. Тем более, давно ушедших из жизни. Она закрыла глаза. Интересно, была ли у этой семьи машина? Да, была. Ведь жена и дочь взорвались именно в семейном автомобиле. Она вспомнила заключение. Серебристо-серый «ситроен», небольшой, но достаточно вместительный. Дело по подрыву закрыли за отсутствием улик. Все документы уже хранились в ее папке. Она подумала о ребенке. Кейси, кажется. Малышка, родилась 4 апреля, погибла 2 мая. Даже месяца не исполнилось. К горлу подкатил ком. Сьюзен сама мечтала о ребенке, очень хотела. Мальчика, большого, розовощекого карапуза. Она улыбнулась своим мыслям. Пожалуй, только работа и полное фиаско на личном фронте удерживали ее от этой сладостной цели. Работа следователя ненадежна. Тебя в любой момент могут послать в командировку, дать лишние часы к ненормированному рабочему дню, могут убить, в конце концов. А она не хотела, чтобы ее ребенок рос, не видя мать.
Стоп. Мысли послушно замерли на полдороге. Ребенок. Значит, в квартире должна была быть детская. Где она? При вселении хозяйка ничего не говорила ей о детской. Сказала только, что в конце коридора есть давно забитый чулан.
Сьюзен метнулась в дальний конец квартиры. Коридор осветился ярким светом. Дальняя стена была обычной стеной, оклеенной скучными серыми обоями. Такими же, как жизнь предпринимателя и его жены, вероятно. И без признаков того, что здесь раньше была какая- то дверь. Сьюзен начала простукивать стену кулаком. Вот. Да, здесь. Пустота и звук, как от ударов по дереву, не по камню. Здесь дверь, заклеенная обоями. Она, повинуясь неожиданно нахлынувшему бешенству, стала скрести обои кухонным ножом и срывать их на пол. Неважно, что потом хозяйка квартиры сделает с нею за это!
Показалась дверь, отделанная под темное дерево. Крест-накрест она была забита досками. Черт. Сьюзен, проклиная себя и всех домовладельцев на свете, побежала в кабинет за молотком и гвоздодером. Вытаскивая погнувшиеся гвозди, она несколько раз попала себе по пальцам, под конец занозила ладонь и теперь каждое движение  правой рукой давалось ей с трудом. Наконец, последний гвоздь поддался, она оттолкнула доски в сторону и навалилась на дверь. Дверь была незаперта и широко распахнулась.
То, что увидела Сьюзен, заставило ее содрогнуться. Перед ней была забытая комната. Маленькая комнатка, в дальнем углу дома. Видно было, что сюда очень давно никто не заходил.  В шесть часов вечера в комнате висел сумеречный туман, но и сквозь него был виден толстый слой пыли на каждом предмете и внушительная паутина на обоях. Она нашарила выключатель и повернула его. Лампа под самым потолком затрещала и включилась. Рассеянный свет был тусклым из-за грязи, налипшей на люстру. Пол под ногами слегка заскрипел, когда она вошла внутрь. Она напряглась, почувствовав себя в фильме ужасов. И как в банальном ужастике, она ждала, что дверь за спиной сейчас резко захлопнется, и она останется тут. Но ничего не происходило. В этой тихой комнате не было трупов, не было привидений, зомби и прочих героев больного воображения режиссеров триллеров. Это была обычная комната, в которой когда-то жил ребенок. И это было самым страшным. Ребенок был давно мертв.
Главным атрибутом детской была стоявшая в центре деревянная колыбель-качалка. Заправленная, внутри еще сохранилось белое одеяльце с розовыми цветочками. Над колыбелью были закреплены тусклые, посеревшие погремушки, которые ребенок толкал рукой, чтобы они вертелись и звенели. Теперь погремушки застыли и ни ветер, ни ручонки маленькой девочки не могли заставить их звенеть. Сьюзен осторожно дотронулась рукой до одной из мягких игрушек, разложенных в колыбели. Плюшевый белый медвежонок с большим красным сердцем в лапах вдруг ожил и веселым голосом запел песню из одной, повторявшейся много раз фразы.»Я тебя люблю!» - и так до бесконечности, все повышая темп. Она содрогнулась.
Комната, несмотря на пыль и тлен, ее покрывавшие, была чисто прибрана. Очевидно, кто-то, перед тем, как ее заколотить, с любовью перебрал все игрушки и аккуратно расставил их по местам. Казалось, что пустые пластиковые глаза игрушечных медвежат, зайчиков и погремушек молча наблюдают за ней. Черт. У нее здорово шалят нервы. Сьюзен передернуло. Да, комната, навек застывшая в скорби, была ужасна.  Чудовищна. Стой, Сьюзен, подумай трезво, рассуждала она. Комната ничего ей не дала. Здесь не было никаких опознавательных знаков. Ничего, кроме горя.
Она отступила к двери и осторожно вышла, стараясь не потревожить покой застывшего свидетеля прошлого. Словно, в комнате кто-то был. Она закрыла за собой дверь. Не нужно ворошить такое. ….
….Она искала дальше. Как  сумасшедшая. Искала второй месяц. Она успокаивалась только ночами, думая об Армане. Он стал звонить ей реже, объяснял это занятостью. А ее терзал страх, что он ее бросит. Просто так не позвонит. Он ее забудет, она для него – временное увлечение, не больше. А что будет  с ней? Она уже столько раз обманывалась в надеждах. Рассудок подсказывал ей, что она снова справится и советовал не накручивать зря. Проблема состояла в том, что, хотя она любила давать себе советы, но никогда им не следовала. И каждую ночь страх одиночества сдавливал ей желудок все сильнее. А звонка от Армана все не было.
Вечером она приехала на кладбище. Она долго искала нужное место, путалась в сумрачных аллеях, спасаясь от навязчивых июньских комаров. Да, отпуск летом не предвидится. Эгбер лютует, говорит, что она занимается ерундой, а не расследует дело. А она чувствует, Артур Шелли жив. Жив и его нельзя сбрасывать со счетов. Она проследила его путь до конца, до берега Темзы. Но не верила в такую легкую смерть.
Могила №1448 открылась неожиданно. Она оказалась на повороте, между аллеями.  Сьюзен остановилась, невольно наклонив голову. Могила была огорожена по периметру невысокой резной железной решеткой, чьи острые зубцы неприятно холодили Сьюзен кожу. За решеткой шел маленький, аккуратно подстриженный газон, подсвеченный холодными светосберегающими лампами. Она вздохнула. Теперь даже кладбища имеют подсветку и бесплатный Интернет. Она вспомнила табличку с адресом сайта, висевшую над входом. Интересно, там покойники сидят в Интернете? Неудачный сарказм.
Сама могила представляла из себя две положенные рядом черные  гранитные плиты, на которых серебряными буквами были выбиты имена : Элизабет Шелли 1961-1987. Кейси Шелли. Апрель-май 1987. Лампы бросали на буквы холодный молочно-белый свет, заставляя их призрачно вспыхивать. Над плитами, на большом камне, сидел, низко склонив голову, большой серый каменный ангел, простерший над местом вечного успокоения два громадных крыла. В руках ангел держал раскрытую книгу, в которой был выбит какой-то текст. Сьюзен близоруко сощурилась, вглядываясь в слова. Это была какая-то колыбельная.
В городе вечером медное небо
Неоном горят фонари.
Падает снег на спящие ели
Метель метет до зари.
В городе вечером в теплой постели
Ты закрой глазки свои.
Пусть наш мирок потерян в метели,
Спи, моя девочка, спи.
В городе вечером, в мире столь шатком,
Песня замолкнет вдруг.
Мама склонится над детской кроваткой,
Дочь охраняя от вьюг.
В голове невольно сложилась негромкая, нежная мелодия, на которую могли бы быть положены такие стихи. Она еще раз посмотрела на могилу. Серый ангел. Серый каменный ангел. Ни Тьма, и ни Свет, кто-то, обреченный скитаться и маяться посередине, балансируя на грани между двумя крайностями. Тот, в ком смешались светлое и темное начала.
-Хорошая могила, правда? – раздался скрипучий голос над ее ухом. Она вздрогнула от неожиданности и обернулась. Невысокий, плотного сложения, незнакомец засмеялся.
-Не бойтесь, мисс. – проговорил он. – Я не привидение, я смотритель этого кладбища. Если можно спросить: кем вы приходитесь похороненным здесь? А то, просто, наше кладбище элитное, сюда не заходят вандалы. Очень хорошая система охраны, - добавил он с гордостью. Он наслаждался своей работой и своей зарплатой, пусть и ужасна она была. Сьюзен смешалась от такого цинизма. Хотя, если разобраться, она была такой же. 
-Я, я знакомая Элизабет, - проговорила она. – Давно здесь не была, приехала в гости. А оказалось – на могилу.
-А, - понимающе кивнул смотритель. Очевидно, ему просто не с кем было поговорить на пустынном кладбище. Скучно, когда целый день не с кем перекинуться и парой слов. – Знаете, сколько хлопот было с этой могилой? – не дожидаясь ответа, он продолжил.- Сначала газон не предусматривался. Года полтора не было ничего, только два холма. Потом привезли траву для газона и плиты. Еще судились с родственниками соседнего покойника за землю. Отсудили. Потом притащили этого ангела, он тогда белый был, теперь уже посерел под дождями да снегом. Мне щедро платят за то, чтобы могила поддерживалась в идеальном состоянии. За нее заплачено на десять лет вперед. Видите, - он чуть ли не хвастался, - какая здесь подсветка. Восемь люминисцентных ламп. А в двух вазах всегда должны быть свежие цветы. И только алые розы, никаких больше. Всегда восемь роз. И там и там. Плюс чистка ограды и газона, все влетает в копеечку. Этот текст на книге, его выбили недавно, лет пять только назад. И представьте себе, на эту могилу, которая содержится лучше, чем дворец Королевы, никто не приходит!
-В самом деле? – равнодушно спросила Сьюзен. Толстяк оживился еще больше. Обидно, когда результат твоей работы никто не видит.
-Сюда приезжали только один раз. Год назад, в мае. Здесь остановился черный «ситроен». Из него вышел высокий мужчина, встал вот здесь, где вы сейчас стоите, и долго-долго стоял. Вцепившись руками в зубья решетки, чуть подавшись вперед. Не шевелясь. Потом так же резко сел обратно в машину и уехал.
-А вы его хорошо рассмотрели? – с напускным равнодушием спросила Сьюзен.
-Нет, мисс. Было темно, как сейчас. В черном он был, в плаще каком-то. Вроде. А может и нет. С того момента деньги, приходящие мне на содержание могилы, удвоились. Наверно, - простодушно удивился смотритель – здесь похоронена семья какого-то миллионера.
-Возможно, - согласилась Сьюзен. – Скажите, а что там висит, на вазе Элизабет.
-Янтарное колье, - отозвался толстяк. Сьюзен резко вздрогнула, но сумела это скрыть.  Обязательным условием моего договора является это колье. Я его уже два раза менял, янтарь портится от непогоды. Особый янтарь, он мало где продается. Красный, крупный, отборный. Здесь всегда должно быть янтарное колье, мисс.
-Благодарю вас. – Смотритель проводил ее у входа, где она поймала такси. Домой она ехала с одной-единственной, бившейся в висок мыслью. Артур Шелли жив.  И именно он – убийца Рино и Кокрана. Маньяк, каждой жертве подкладывающий в мертвые руки кроваво-красное янтарное колье. Такое же, как на могиле. Такое же, какое было на его жене в день ее смерти. Его последний подарок.
11.
…На этот раз агент вышел на телефон прямой связи. Тот, который мог прослушиваться кем угодно. Эгбер резко поднес мобильник к уху.
-Да?
-Комиссар, - раздался в трубке спокойный уверенный голос Смолла. – У меня важная информация. Сегодня, 13 июня, начинается неделя Черной Троицы. Габриэль хочет открыто заявить о себе. За последние месяцы численность адептов увеличилась и теперь составляет 2864 человека. План операции был разработан мной и Габриэлем 4 июня. В ночь на 13, в пяти выбранных местах города пройдут ритуалы жертвоприношения. Одновременно, с наступлением полуночи. Места сбора: район Темзы, Сити.  Грэхем-стрит, 248, Альберт-роуд, 344, Нью-Чейндж – роуд, 341, Колледж-стрит, 44, Авенджер-роуд, 51. В этих пяти точках пройдут пять ритуальных убийств. Прошу отрядить на каждый объект группу захвата.
Эгбер содрогнулся. Он, что, там с ума сошел? Телефон же могут прослушать и запеленговать.
-Информация проверенная?
-Да.
-Почему вы вышли на прямую связь? – тон обоих говоривших стал четким и официальным, без недомолвок.
-За мной следят. У меня в руке лист с ложными координатами, которые я должен вам передать. Я передаю верные точки. Таким образом, через три часа секта должна быть заблокирована в пяти концах города.
Эгбер кивнул.
-Пять групп захвата будут наготове. Сигнал к началу ритуалов – полночь. Мы придем за десять минут до полуночи. В каждой группе 25 человек.
-Этого достаточно, - проговорил голос в трубке. – Каждое убийство проводит Жрец. Сначала обезвредьте его на каждом объекте. Жрец будет в алой мантии.
-Хорошо. Вы будете там? – задал комиссар прямой вопрос.
-Да, - последовал холодный ответ. – На Авенджер-роуд, 51. Там будет проходить основной ритуал. Соберется вся верхушка секты. При себе все имеют огнестрельное оружие. Стреляйте на поражение, пленных не берите.
-Заложники? – быстро спросил Эгбер.
-Пять жертв, незнакомых друг с другом.  Их  уже похитили. Во время ритуала им будет вколота инъекция транквилизатора, чтобы они не могли оказать сопротивление.
-Можете сказать их имена?
-Нет. Жертв выбирает Габриэль.
-Еще один вопрос, Арман, - проговорил Эгбер. – При захвате и огне на поражение я не могу ручаться за сохранение вашей жизни. Считайте договор между нами расторгнутым. Предупреждаю вас заранее, для нас вы такой же преступник, как остальные сектанты.
В трубке раздался резкий смех.
-Рыцарское предупреждение, комиссар, - ответил агент, - оно делает вам честь. Я, со своей стороны, также расторгаю договор. Удачи, - голос слегка запнулся, - Карл.
Вызов сбросили. Комиссар посмотрел на таймер. 38 секунд. Его наверняка запеленговали. Он обернулся к застывшим оперативникам.
-Откуда шел сигнал?
-Мортимер-стрит, 234, - ответил констебль Буллок. – Разрешите брать его, сэр?
-Нет, - отрезал комиссар. – До ночи не предпринимать никаких действий. Все свободны.
Кабинет опустел. Карл посмотрел на пачку томов дела, присланных сержантом Эмери. Он перечитал дело трижды. Резким движением комиссар вмял в пепельницу незажженную сигарету, которую вытащил, чтобы затянуться. И медленно проговорил.
-Удачи,…. ,- ткнул сигаретой в пепельницу еще раз. – Артур….
…В квартире на Мортимер-стрит, агент еще раз нажал на кнопку сброса вызова. Просто, чтобы подстраховаться.
Арман подошел к окну и отрешенно стал рассматривать вечерний город. Он, в целом, был удовлетворен проделанной работой. Сегодня в карьере можно будет, наконец, поставить точку. Он тонко улыбнулся сквозь зубы. Странная все-таки штука, эта жизнь. Он не любил, как он выражался, «разводить философию», считал, что подобное занятие расслабляет. Да и смешно это – в тридцать семь лет философствовать. А большего-то и не остается. Он прищурил глаза, всматриваясь в горевшие под окнами фонари. Внизу была дорога, полускрытая за  какими-то кустами. А выше и дальше, над домами, простиралось бледно-желтое и голубое внизу, и темно-синее, багровое, переходящее почти в черное, вечернее небо. Красивое далекой,  нездешней красотой.
Смысл человеческой жизни – постоянный выбор. Это он усвоил твердо. Выбор есть всегда. Если оком беспристрастного наблюдателя просмотреть его жизнь, ясно, что выбор был все время. Относительно простой: пойти после армии в полицию или в охрану? Он выбрал полицию. Жениться или нет на красавице из готической молодежи? Да, он повел ее под венец. Применять пытку к подозреваемому и ставить крест на карьере или дать ему выпутаться? Он превысил свои полномочия, сфабриковал дело, которое все равно потом развалилось. Жизнь услужливо подбрасывала новые испытания, выдержав которые, он переходил на новый уровень. Выбор стал сложнее. Бояться жить после гибели родных или попытаться? Здесь судьба дала второй шанс, благодаря которому он мог получить новую жизнь и новое, никем не узнанное, лицо. Мстить за семью и друга или спокойно лежать на диване и ждать, пока с неба на убийц обрушится кара? Он избрал месть. Следующий шаг:  проверка на прочность. Окажется ли он способен на внедрение в преступную группу? Решение было добровольным, никто не просил калеку с неустойчивой психикой, уволенного из органов, становиться осведомителем. Но только так он мог подобраться к Прайсу на максимально близкое расстояние. Он написал рапорт о внедрении, и судьба снова помогла ему. Прикинуться пламенным адептом новой веры оказалось не так уж сложно. Люди легко готовы поверить в фанатизм.  Как бы жестко человек не контролировал себя, чувства под лед не затащишь. Новый уровень – он прошел «проверку кровью» и обрел статус ревнителя черной религии.
Секта жила проповедями и жертвованиями несколько лет. Потом потребовалось заявить о себе миру. Прекрасная идея, если вдуматься. Фанатики пойдут за лидером куда угодно. А цель была проста – теракт и переворот. Рискованно, смело, но просто, так просто. Тогда же они с Габриэлем разработали свой план. Он становится добровольным агентом полиции и сливает им ложные сведения, разбавляя их толикой правды. Габриэль устанавливает за ним постоянную слежку. Он, открыто, совершает как можно более резонансное убийство. Итог – сатанисты на первых полосах газет. Первая часть игры выполнена.
Выбор снова был добровольным. Стать двойным агентом, наемником, работающим за деньги, было, пожалуй, даже привлекательно. Большую часть гонораров он отдавал на нужды организации, определенную долю брал себе. Деньги отправлял на счет кладбища у Темзы. Приятно знать, что твои родные, хотя бы после смерти, получают положенные им внимание и уход. Цинично, но точно. Три года ему удавалось ходить по лезвию, лгать наполовину и полиции, и соратникам. Выбор был доброволен. А раз он сделан, значит, нужно отрабатывать свои деньги добросовестно.
Убийство адвокатессы всколыхнуло  полицейские круги. Убийство без следов, чистый ритуал без крови и грязи. Смерть, похожая на произведение искусства. Да, все, что совершает человек, может быть отнесено к искусству. Это снова был выбор. Он сам нашел жертву, подстроил их встречу. Стиль убийства был выбран им и согласован с Габриэлем. Жертву он убивал почти ласково. Первую из четырех. Месть нужно подавать холодной, он свершил свою уже оледенелой, и от этого, еще более сладостной.  Он не сожалел об убийстве, и не заботился о своей вине. Он просто принял груз вины как должное. Жаль только, что до конца его жажда крови не будет удовлетворена. Он не сможет убить еще двоих. Не успеет.
Второе убийство было чисто его инициативой, еще одним выбором из вереницы многих.  Кокран должен был заплатить за продажность, так же, как заплатила Рино. Место для убийства было совершенно. Ангел, раскинувший крылья, такой же, как на могиле его семьи. Черный ангел для черной, пропахшей грязными деньгами, души. Еще одна картина.  И ни капли сожаления и страха.  Ему нет дела до оставшихся у прокурора жены и дочери. Им достанутся деньги, а в этом мире деньги дороже любых других уз. Еще одна вина на душу. На душу, такую же черную, как и у Кокрана, и у Габриэля. Он это прекрасно понимал. Холодный бескомпромиссный разум давал четкую картину действий и их последствий.  В чем-то он был даже опаснее, чем Габриэль. Прайс с рождения был фанатиком, его злоба чувственна, это эмоции, бесконтрольная ненависть. В его сердце тоже не раз вспыхивали приступы ненависти, но он ее обуздывал. И шел на дело из чистого холодного расчета. Даже сейчас он анализировал себя беспристрастно, со стороны, не вмешивая эмоции. Если бы мог, он испытал бы гордость за себя. Эмоции, взрывная, непосредственная личность Артура Шелли осталась в прошлом. Он за десять лет хорошо усвоил уроки жизни. Владеть собой – значит владеть всем. Коротко и ясно. Просчитывая удар стилетом, ощущая кровь, текущую по шее жертвы, он не чувствовал ничего. Это было неплохое достижение. За десять лет он изменил себя, переделал до неузнаваемости. Стал совершенным лицемером, хладнокровным убийцей, продажным двойным агентом. И это был только его выбор.
Он сам предложил Габриэлю заключительную часть плана – серию ритуальных убийств. Для главной смерти нужна была идеальная жертва. Его выбор пал на ту, кто больше всего мешала – следователя по делу о двух убийствах. Ему нужно было соблазнить Сьюзен Эмери, приручить ее к себе, превратить в безвольную куклу. И своей рукой принести в жертву на черном алтаре. В собственной бывшей квартире.
Никто не сможет так изувечить человека, чем он сам. Габриэль, утверждая план операции, не подозревал об уготовленной ловушке. Азраил хотел еще раз проверить на прочность себя. Раз. Избавиться от свидетельницы. Два. Вынудить комиссара начать облаву. Три. После сегодняшнего звонка все сошлось идеально, четко по плану. Через три часа будет жаркая схватка. Секта будет уничтожена, Прайс умрет. Азраил удовлетворит свою месть. Полиция соберет свою жатву. Сделка была добровольна и обоюдовыгодна. 
Арман затянулся сигаретой, выдыхая едкий дым в открытое окно. В своей игре он не был ни жертвой, ни охотником. Он изначально  создал для себя роль разменной фигуры. И на роль жертвы, последней жертвы, подобрал равнозначную пешку. Сьюзен Эмери – сержант полиции. Ее он  принесет в жертву. А потом, во время захвата, принесут на алтарь его. Полиция и секта, две прогнившие организации, обменяются фигурами в партии. Офицера на офицера. Ничего личного, чисто деловой подход.
Навязаться в доверие одинокой женщине было просто. Судьба снова облегчила ему задачу.  Сьюзен клюнула на удочку. Сама прыгнула на него, прямо в машине. Он продумал возможные последствия. Сейчас, в глубине души, он видел то, о чем давно уже мечтал забыть – любовь. Любовь маньяка к тщательно отобранной жертве. Он любил ее цепкой, холодной страстью, держал у сердца мертвой хваткой. Он привязал ее к себе и привязал себя сам. Всего лишь еще один выбор. Жизнь, выстроенная по простому и четкому плану. Странная любовь, ненужная ни ей, ни тем более, ему. Он знал о ней, и не мог задушить. И не хотел. Разум услужливо подбросил ему путь выхода из создавшегося лабиринта. Даже любовь можно использовать в своих целях. Он мрачно улыбнулся  своим мыслям.
Он выключил себя из ее жизни. Она должна помучаться, почувствовать, как плохо без него. Проплакавшись и вдоволь нажалевшись себя, она перейдет к поискам. Это очень просто – установить его личность по лондонской базе данных. Если он верно рассчитал сроки, она должна прийти к нему сегодня. Сейчас.
Он, привыкнув лицемерить и притворяться, расколов душу убийствами, практически потерял себя. Давно отвыкнув испытывать чувства, он заменил их масками. Такими же, как его клоунская маска сатаниста. Он сам выбрал себе амплуа клоуна со множеством ролей. Прекрасно это осознавая, он служил отражением окружающих его людей. Рядом с сектантами он становился тем, кем его хотели видеть. Фанатиком, холодным аналитиком, безумным маньяком, художником смерти, сумасшедшим или абсолютно нормальным. Он был зеркалом своего окружения, двойником всех одновременно. Изучив повадки каждого, он забрал что-то себе, а что-то вернул обратно. Его любимым занятием стала манипуляция, которой он владел достаточно хорошо, чтобы управлять сектой, не привлекая к себе внимания. Владел в совершенстве и отдавал себе отчет в своем мастерстве.  Второй человек в организации, правая рука Габриэля, верный пес – еще одна маска. На его лице таких масок сотни, если не тысячи. Он хорошо умел менять их, каждый день одевая новую. Еще одна маска – маска любви. Только и всего. Бесполезно говорить, что в такие рамки его поставила судьба. Он не считал себя фаталистом и знал, что жизнь можно подстроить под свой план. Что он и сделал. У него всегда было право на выбор. Как и сейчас.
Итак,  ночью с сектой будет покончено. Осталось сделать еще два шага. Первый: спасти Сьюзен или нет. Очередной выбор. Замена равнозначных фигур. Он не терпел просчетов в мелочах. Чтобы ему поверили, нужны подлинные чувства, подлинная кровь. Открываться Сьюзен бессмысленно. И бесполезно. Убивать ее на алтаре несуществующего бога? Бессмысленно. Он холодно усмехнулся. Пожалуй, любовь и сама бессмысленна, раз из-за нее приходится вносить коррективы в план. Он снова просчитал вероятность подобного исхода. Отказаться от принесения жертвы. Это значит – выдать себя окончательно. Оправдать многолетнюю слежку. Встать против секты. Выиграть для Сьюзен время, пока подойдет группа захвата. При жертвоприношении присутствует человек шесть, не больше. Вся верхушка. Теоретически он может задержать их. По опыту он знал, что полицейская операция – вещь медленная. Сразу в помещение не ворвутся, адепты-стражи задержат. Это примерно десять минут. Он тренируется в обращении с мечом и стилетом – оружием сатанистов и револьвером каждый день. Он сможет убить шесть человек и дать Сьюзен шанс спастись. Арман снова усмехнулся.  Выбор сделан.
Шаг второй. Умереть или остаться в живых? Габриэль давно следит за ним. Считает его выскочкой, продажным наемником. Сегодня, прослушав его разговор с комиссаром, он увидел предательство. Двойной агент все-таки переметнулся туда, где дороже платят – в полицию. Значит, завтра, перед ритуалом, его попробуют ликвидировать. Хотя это ничего не остановит в действиях обеих сторон. Но помешает ему. Может погибнуть Сьюзен. Если он выживет после нападения, то явится на свое место Жреца и начнет обряд. За десять минут, пока будет прорываться снизу группа захвата, ему придется защищать Сьюзен. При вторжении, если он останется в живых, солдаты все равно его застрелят. Он улыбнулся и выбросил сигарету в окно. Свою задачу: заманить секту в ловушку, он выполнил. Габриэль, прослушав разговор, пойдет разыгрывать карты до конца. Сорваться он не может: слишком многое затрачено. А его жизнь? Его – Азраила, Армана Смолла, Артура Шелли? Подавая рапорт Карлу об операции внедрения в секту, он оставил свою жизнь в прошлом. Цель была одна – отомстить за гибель близких. Он понимал, что положил свою жизнь во имя долга. Не перед Родиной, он так и остался эгоистом. Перед лежащими в могилах Лизой и Кейси, которых он не смог защитить. Перед Сьюзен, которую должен попробовать спасти от своих же сетей. Перед собой, давно умершим Артуром. Если он выполнит задуманное,  он расплатится по счетам. И умрет со спокойной совестью, как бы абсурдно это ни звучало в отношении серийного убийцы.
Он перевел взгляд на янтарное колье, которое всегда носил в кармане плаща. Своеобразный талисман, метка на трупах жертв, весточка с того света. Небольшое, тонкое колье, в центре которого таинственно сверкает крупный камень, обрамленный шестью более мелкими. А дальше идет  серебряная  цепочка. Он снова бережно положил колье обратно в футляр и в карман.
В дверь постучали. Он открыл. На пороге стояла она. Сьюзен.
-Ты здесь? Что ты тут делаешь? – удивленно спросил он.
-Я скучала, Арман, - волнующе ответила она. – Я нашла тебя. Не так уж много в Лондоне людей с французскими именами.  Где же ты все время был?
-Я очень много работаю, Сьюзен, - отозвался он,  помогая ей снять летний плащ и вешая его на крючок в прихожей. – Не звонил, потому что не хотел отвлекать тебя.
Она могла бы сказать ему, что он никогда не сможет ее отвлечь. Могла бы нашептать на ухо, как он ей нужен, как она скучала и прочую чушь. Но она промолчала. Только смотрела на него. Она была здесь лишней, и понимала это. Он провел ее в свой кабинет, оклеенный какими-то черно-зелеными обоями, с единственным зашторенным окном. Письменный стол был выскоблен до блеска, по его краям возвышались толстые бумажные папки. Странно, они знакомы второй месяц, а она до сих пор ничего о нем не знает. В базе было написано, что он – наемник, вернувшийся из Афгана, хороший стрелок, и не больше. Плюс еще адрес. А ей нужно было большее. Она сидела, свернувшись калачиком, в большом темном кожаном кресле, утопая в нем с ногами. Кожа обивки скрипела при каждом движении, поэтому она затихла и не шевелилась. Он принес ей кофе и включил музыку на магнитофоне. Других развлечений в доме не было. Был правда, телевизор, но его, похоже, не включали со дня покупки. Он вернулся за свой стол и принялся быстро что-то писать. Она искоса, наклонив голову набок, смотрела на него.
-Арман, - он оторвался от бумаги. – Скажи, только честно, ты рад, что я сегодня здесь?
Он приглушенно вздохнул.
-Нет.
-Мне уйти?
-Тоже нет. Подожди немного, мне нужно закончить пару дел, и я займусь тобой. – Она послушно умолкла. Было в нем что-то странное, пресекавшее попытки спора. Небрежность и хладнокровие, равнодушие и холодность. Спокойствие опасного зверя, оледенившее красивые черты и исказившее их маской. Он вел свою игру. Она тоже умела просчитывать ходы. Она знала, к кому домой идет. И все равно шла. Без прикрытия и защиты, надеясь неизвестно на что.
-Тебе придется меня выслушать, Арман, - четко проговорила она. – Мне нужно выяснить кое-что.
-Ну? – он устало посмотрел на нее. Что им всем от него надо, этим людям?
Она поднялась и подошла к нему. Нагнулась и обняла его за шею.  Он молча, не двигаясь, следил за ней. Она, как кошка, замурлыкала ему на ухо нежную, немного печальную песню.
В городе вечером медное небо
Неоном горят фонари.
Падает снег на спящие ели
Метель метет до зари.
В городе вечером в теплой постели
Ты закрой глазки свои.
Пусть наш мирок потерян в метели,
Спи, моя девочка, спи.
В городе вечером, в мире столь шатком,
Песня замолкнет вдруг.
Мама склонится над детской кроваткой,
Дочь охраняя от вьюг.
Он не шелохнулся все время, пока она пела. Не ожидал подобного. Он сделал себя машиной, зверем и лицемером. Но далеко не все можно забыть и скрыть под маской. Она сжала пальцами его плечи.
-Узнаешь, Арман? – ее голос оледенел. – Или мне лучше называть вас Артур?
Он схватил ее за пальцы и почти насильно усадил напротив себя. Его глаза, не меняя своего усталого скучного выражения, смотрели сквозь него.
-Называй меня как хочешь, - безразлично проговорил он. Она поняла, что это разрешение продолжать.
-Ты сменил лицо и имя, - начала она.- Продался сектантам. Ты потерял все, всю свою семью. Теперь тебя интересовали только деньги. От Габриэля ты получил их предостаточно, и все употребил на уход за могилами Лизы и Кейси. В вазе на могиле должно всегда лежать янтарное колье. Такое же, какое ты подарил своей жене в день ее смерти. Такое же, какое ты подбросил Рино и Кокрану, чтобы  показать свое превосходство над нами. Ты думал, что я такая глупая, никогда не раскрою идеальные убийства. Думал сделать меня своей пешкой, соблазнить и убить. Но я не кукла, Арман. Знаешь, что тебя выдало? Смотритель с кладбища узнал твой черный «ситроен». Ты повторяешься, твоя семья ведь погибла, взорвавшись в автомобиле этой марки? Не отвечай, как видишь, я знаю все. Ты не человек, ты тварь. – ее голос сорвался, она почти плакала. – Ты спокойно идешь на убийство, ни перед чем не останавливаясь. Я понимаю тебя, ты ненавидишь весь мир, потому что он отнял у тебя близких. Самое страшное, что я понимаю тебя. А понять врага – значит простить его. Я выяснила все обстоятельства твоей жизни. Ты оледенел, ты видишь в людях только жертв, только врагов. Ты маньяк, который оставляет на трупах визитную карточку – колье с того света. Я знаю, что то дело было сфальсифицировано тобой, ты пошел на преступление, чтобы посадить убийцу, против которого не было улик. Рино и Кокран были подкуплены отцом Прайса, Крейном и дело развалилось за недостатком улик. Ты вошел в секту, подобрался к Габриэлю вплотную, ты убил Рино и Кокрана. Теперь ты доволен? У прокурора осталась дочь. Ей 9 лет. Столько же, сколько было бы сейчас твоей Кейси! Ты перегнул палку мести, Арман.    Ты готов убить даже ребенка. Она невиновна в преступлениях отца. И теперь ты готов убить меня. Я говорю это спокойно, мне все равно.  Я не стану ни обвинять тебя, ни оправдывать. Потому что давно оправдала тебя для себя. Скверно, - она засмеялась, - но я на твоем месте поступила бы точно так же. Такая глупость, но я действительно люблю тебя. Понимаешь? Маньяка,  который сейчас распорет мне горло и забудет об этом через минуту! Я пришла сюда, чтобы спросить: ты убьешь меня? Сделай это поскорее, я не хочу долго мучиться. Не хочу быть подстилкой убийцы. Давай, вытаскивай из кармана янтарное колье и надевай мне на шею. Ставь на очередном трупе свою черную метку. Ну, - она плакала. – Что же ты медлишь? Я перед тобой, я твоя мишень. Следователь, который влюбился в преступника. Я здесь.
Он покосился на часы на столе. Половина двенадцатого. Машина вот-вот придет в движение. Последняя, пятая жертва готова. Она смотрела на него полубезумными глазами, вокруг которых растеклась черная водостойкая тушь. Он схватил ее железными холодными пальцами и сильно встряхнул, пытаясь прекратить ее истерику.
-Ты полностью права, Сьюзен, - отрывисто проговорил он. – Ты будешь мертва к утру, как и хочешь.
Она чуть слышно застонала, когда он зажал ей рот белым платком, вымоченном в хлороформе. Потом он надел ей на шею красное янтарное колье, взял ее на руки и черной тенью вылетел из квартиры.
12.
Карл нервно смотрел на часы. 23:20. Еще рано. Он незаметно дотронулся до висевшей на поясе рации. Связь с четырьмя группами обеспечена. Пятую группу ведет он сам. Они уже на месте. Он приник к лобовому стеклу машины, всматриваясь в непроглядную темень. Ночь выдалась ветреной, хоть и без дождя. Ветер гнал по земле сухие листья, заставляя их превращаться в маленькие смерчи. Пыль забивала глаза. 51 дом был практически неразличим. Почти нигде не горел свет, только в каком-то окне первого этажа тускло светил огонь лампы или ночника. Остальные окна были немы и неподвижны. Карл еще раз осмотрел местность. Надо же, снова Авенджер-роуд. Место, где все началось и теперь все заканчивается. Круг замкнулся…
…Под покровом ночи шесть черных теней неслышно приближались к дому. Некоторые явно тащили что-то тяжелое, части необходимой для ритуала мебели.  Кто-то нес жертву, ее голова безвольно повисла и колотилась, как тряпичная, в такт быстрым уверенным шагам. Сатанисты молча скользнули в темный подъезд и растворились в нем. Сегодня свет отключен на всех лестницах. Не обращая внимания на лифт, шестеро призраков взлетели по лестнице вверх, на седьмой этаж. Замок не сменили за десять лет. Ключ подошел. Габриэль повернулся к слугам.
-Подготовьте Помещение для ритуала, - приказал он. – Обрядите жертву. Мне нужно обсудить кое-что с Азраилом.
Астарта и трое слуг послушно нырнули в квартиру. Габриэль кивком головы подозвал к себе Азраила. Тот молча последовал за ним. Они взлетели на чердак, вошли в маленькую, открытую всем ветрам, каморку. Габриэль запер дверь. Его горящие глаза сверлили Азраила.
-Ты знаешь, зачем мы здесь, - свистящим шепотом проговорил Габриэль. – Вчера я прослушал твой разговор с комиссаром полиции. Ты выдал нас, Азраил. Через полчаса полиция будет здесь.
-Ты не стал убегать, Габриэль, - спокойно ответил его соратник. – Решил идти до конца.
-Я не трус, Азраил, - отозвался тот. – И мои люди дорого продадут себя. Сегодня Люцифер напьется свежей крови, - глаза сатаниста засияли торжеством. – Я счастлив, что отдам ему свою жизнь. И я рад, что между нами не остается недомолвок. – Он вытащил из рукава тускло сверкнувший револьвер. – Ты продал нас. Ты все это время служил полиции. – он говорил спокойно, констатируя очевидный факт. –Прощай, Азраил.
Он прицелился и выстрелил. Азраил не шелохнулся, почувствовал, как пуля обожгла ему левое плечо. Секунду простояв, он рухнул под ноги Габриэлю. Из-под плаща медленно вытекала кровь, алой лужей расползаясь по темным доскам чердака. Габриэль удовлетворенно вздохнул, завернулся в плащ и вышел, аккуратно прикрыв дверь…
….Сьюзен очнулась от сильной боли в запястьях. Она увидела над собой знакомый потолок своей съемной квартиры. Из большой гостиной вынесли всю мебель, на пол постелили красный ковер. Посередине комнаты установили большой черный алтарь, на котором была выткана серебряная пентаграмма. Она была привязана к алтарю за руки, точно посередине пентаграммы. Она невольно вспомнила картину убийства адвокатессы Рино. Центр круга, место, где скрещиваются лучи пятиконечной звезды. Сьюзен обрядили в открытое черное платье, сливавшееся с алтарем. На шее она чувствовала тяжесть и холод. Это давило надетое Азраилом янтарное колье. Вокруг медленно выстроились четверо в черных мантиях. По двое с каждой стороны алтаря. Чадили церковные лампады, превращенные в светильники Тьмы. Сьюзен ощутила глухой ужас. Костюмированная партия началась, все фигуры были расставлены.
Вперед шагнула Астарта. Жрица.
-Восстанем, ибо Сатана приближается. Да будет принято время Тьмы в единстве чёрной иерархии.
Во имя Сатаны, властителя мира! (трижды)
Жрица, указывает на ритуальные предметы:
Именем его благословляю я эту чашу.
Именем его благословляю я эту жертву.
Именем его благословляю я этот нож.
На алтаре, рядом с жертвой, горит огонь- свеча. Указывая на него, Жрица говорит:
Сатана, даровавший нам Тьму, пусть это будет знаком твоего света. Да увидим мы явление твоё, озаряющее дорогу верным, ибо мы следуем по путям Бесконечной Ночи, родившей мир, и нет предела нашему возвышению.
Затем Жрица читает, стоя лицом к алтарю:
-Я- ученица и последовательница Сатаны; ученик того, кто поистине знает сущее. Вместе с ним я приношу жертву, изливая в мир Тьму, единый источник силы, мудрости и свободы. Слово моё убивает, слово моё животворит, слово моё несёт истину. Ибо во мне живой огонь Сатаны, дающий власть говорить от имени всей земли. И да прославлены будут имена наши.
Восстанем, ибо Сатана приближается, и слышат верные голос чёрного правителя мира. Сатана, плоть моя наслаждается, прославляя имя твоё и открываясь непостижимым словам Тёмной мудрости и учения. Услышь меня, Сатана, и прими жертву, которую я приношу тебе от имени всей иерархии. Позволь мне напоить твой алтарь священной жертвенной кровью, проливающейся согласно законам жизни.
Пусть эта кровь и это вино, соединённые Тьмой, станут основанием храма величия моего. Подай мне воды из источника непобедимой жизненности, ибо я ученик и брат твой, достойный высшего мира. Высочайший, я хочу воссоединиться с избранниками и принять в себя дарованное тобой. Освободи меня, о могущественный, от неуверенности и заблуждений, чтобы, вступив на твой путь и поклявшись вечно следовать по нему, я не ослабел бы в своей решимости и при содействии твоём укреплялся в силе и мудрости. Я вижу землю, охваченную чёрным огнём могущества твоего, и слышу голос мировой правды, которую ты передаёшь мне, как имеющий власть. В тебе говорят законы предвечной Тьмы, жизнь моя исполнена твоей силы, и лишь благодаря пути твоему я могу следовать всем желаниям моим. Не оставляй же меня, Сатана, и да будет плоть моя священна в радости бытия.
Поворачиваясь к присутствующим, Жрица:
Являясь учеником и Жрицей великого Сатаны, я требую исполнения своей воли, и требование моё оплачено кровью жертвы:
Я требую у него владычества над собою-
Все:
Сатана, содействуй нам своей силой!
Жрица:
Я требую у него даровать верным знание высших истин!
Все:
Сатана, содействуй нам своей силой!
Жрица:
Я требую очистить землю от заблуждений-
Все:
Сатана, содействуй нам своей силой!
Жрица:
Я требую открыть нам пути могущества!
Все:
Сатана, содействуй нам своей силой!
Жрица:
Да прославится Тёмная иерархия!
Все:
С Сатаной пребудет она вовеки….
….Азраил, сдерживая глухие стоны, резко попытался встать. Ногти скребли по стене, пытаясь уцепиться за холодный сырой камень. Впившись растопыренными пальцами в какую-то выбоину, он встал. Каморка раскачивалась перед глазами, в плечо стреляло адской болью. Он прошипел какое-то ругательство и взглянул на наручные часы. 23:40. Месса уже началась. Шипя от боли , он расстегнул плащ. Скинул его на пол, выворачивая ноющую руку. На темно-алой мантии кровь практически незаметна. Прогоняя  волнообразные приступы тошноты, он нащупал пулевое отверстие, из которого от резких движений снова текла кровь. Нет, вытаскивать пулю он не станет. Слишком больно. Он оторвал у мантии нижний край, длинную неровную ленту и, как мог, перетянул простреленное плечо. Рука нашарила в кармане пистолет. Стрелять бесполезно, анализировал отходящий от болевого шока, мозг.  У него есть еще стилет. Сжимая в руке тонкий четырехгранный кинжал, он медленно побрел к двери.  Судьба дает последний выбор: дверь открыта. ..
…Жрица:
Исполни же наши требования, ибо они переданы тебе учениками твоими и оплачены кровью жертвы. Сатана в нас, мы в Сатане- воистину, едина природа верных и тёмного божества.
Лицом к алтарю, Жрица:
Боги Тьмы являют себя повсюду- сила их воцарилась надо всем существующим. Приобщение к Тьме есть благо, ибо Она есть первая и последняя, конец и начало, источник жизни и смерти. Ныне я благодарю Сатану, который освободил нас и указал нам пути к могуществу вечной Тьмы. Принимая кровь жертвы, мы объединяемся с Сатаной в радости приобщения к источнику всего сущего. Я открываю себя нашей чёрной сестре Астарте, воплощению высшей непостижимой женственности, и призываю её в себя. В этот час, когда приносится жертва и кровь её делает нас богами, я вновь клянусь отдавать все свои силы, дарования и достоинства возвышению своему и ученью, которое способствует этому. Я клянусь хранить и приумножать те истины, которыми обладаю, и передавать их всем, кто того достоин. И да прославится Сатана.
Мой дух благословляет желания тела, ибо радуется он божественности его. Сатана превозносит сильных и отворачивается от слабых с презрением, так что небытие поглотит всех недостойных. Да не оставит меня гордость богов, которая служит моему благу.
Жрица:
Велик Сатана, могущественный бог наш!
Все:
Воистину, велик Сатана!
Жрица:
Ибо сила его присутствует во всех нас!
Все:
Воистину, с нами сила его!
Жрица:
Велик Сатана, правитель мира, не имеющего конца!
Все:
Величие его бесконечно.
Жрица:
Мы же ученики его, приносящие ему жертвы!
Все:
Велик Сатана, могущественный бог наш!
Из полумрака помещения выходит Жрец – спутник Астарты. Оба в алых мантиях. Лица каждого в комнате закрыты капюшонами. Окна плотно зашторены.
Жрец:
Сатана, почитая образ силы твоей, я хочу, чтобы ты принял жертву, которая приносится мною во славу имени твоего и ради возвышения твоих верных. Многократно я взываю к тебе и хочу, чтобы приношение жертвы объединило тебя с иерархией и матерью нашей Тьмой. Да не приблизятся к тебе недостойные и не исполняющие законов жизни, ибо для них нет места рядом с тобою. Непостижимо нисхождение Тьмы во плоть, и невидимы силы, которые ведут нас во храм богов. Сатана, ты истинный глава иерархии, и потому, сотрудничая со мной, приносишь эту жертву моей рукой. Да будет совершено жертвоприношение, не нарушающее законов жизни, и да будет воспринята нами тайна его, что от начала времён была сокрыта во Тьме. Кровь плоти соединяется с кровью духа, рождая жизнь, исполненную высших стремлений. Именем твоим да свершится.
Жрица:
Велик Сатана, могущественный бог наш!
Все:
Воистину, велик Сатана!
Жрец:
Ибо сила его присутствует во всех нас!
Все:
Воистину, с нами сила его!
Жрица:
Велик Сатана, правитель мира, не имеющего конца!
Все:
Величие его бесконечно.
Жрец:
Мы же ученики его, приносящие ему жертвы!
Все:
Велик Сатана, могущественный бог наш!
Жрица:
Слава верным, слава Тёмной иерархии, слава учению её, что являет собою высшую истину, доступную посвящённым! (трижды)
Жрец, беря нож и держа его перед собой на вытянутых руках:
Сатана, почти нас своим присутствием!

Наивысший из богов Тьмы, прими эту жертву, которую мы приносим тебе в единстве твоей иерархии. Сатана, я чувствую твою силу и знаю, что все желания наши будут нами исполнены, а все враги уничтожены.
Тёмные боги свидетельствуют, что эта кровь проливается мной по законам жизни, а эта смерть необходима для блага мира и всех его почитателей. Достойна смерть на алтаре Сатаны, ибо она есть рождение в высшем качестве. Именем высочайшего да исполнится тот закон, который он доверил исполнять верным ученикам и последователям своим.
Сатана, почти нас своим присутствием и раздели с нами кровь земли и кровь жертвы! Приди к нам! Могущественный Сатана, явись нам частью нечеловеческого сознания своего и прими подношение, которое мы приготовили во славу твою!!
Голос фанатика сорвался на хриплый крик. Сектанты, в экстазе, воздели к небу руки. Небом их был ад.
Жрец высоко поднял вверх руку с зажатым в ней ножом. Он подошел вплотную к застывшей жертве. Сьюзен вкололи сильное снотворное, она с трудом сознавала происходящее. Она сонно улыбнулась, глядя осоловевшими глазами на блестящий в свете красных фонарей нож.
Жрец неожиданно резко развернулся к вошедшим в транс сектантам. Он встал, прислонившись к алтарю и закрывая его от послушников. Нож, нетронутый жертвенной кровью, обратил острое лезвие против адептов веры. Жрец сорвал с головы капюшон. Под ним оказалась застывшая белая маска.
Песнопения смолкли. Габриэль сжал в руке нож.
-Ты еще жив, Азраил? – насмешливо улыбаясь, спросил он. – Как видно, револьвер – весьма плохой учитель.
-Ты ее не получишь, Габриэль. – отчеканил Азраил. В его голосе отчетливо звенела холодная ярость.
-В сторону, предатель! – взвизгнул Габриэль. – Отойди в сторону! – Он кричал, с нескрываемой ненавистью глядя на человека, застреленного им, и все еще живого. Астарта злобно шипела за его спиной.
-Ты ее не получишь! – Азраил напрягся. По телу волнами пробегала дрожь. Габриэль отрывисто засмеялся и сделал шаг назад. Теперь перед Азраилом стояло четверо адептов. По знаку Габриэля они сняли капюшоны. Астарта, Саймон, Асмодей, Мордрагор. Насколько нелепо и ужасно выглядела проклятая секта с ее атрибутикой и мерзкой верой!
-Кто ты, предатель? – голос Габриэля прогремел в наступившей полной тишине. – Сними маску, - медленно проговорил он.
Азраил снял маску, обнажив бледное от потери крови, осунувшееся лицо.
-Ты не узнаешь меня, Алекс? – спросил он звеняще-спокойным голосом. – Меня зовут Артур Шелли. Десять лет назад ты убил моего друга.  А потом твои люди убили мою жену и моего ребенка! Мне сделали новое лицо, но никто не дал мне новую душу!
-Убить! – скомандовал Габриэль. Четверо адептов, взвыв, выхватили длинные кинжалы и бросились на Азраила. Его сразу же зажали в угол, к алтарю. Он сумел это использовать. Вынужденный драться только одной рукой, левой он парировал удары, намотав на нее мантию. Скоро рука была вся изрезана, ткань смешивалась с обнаженным мясом и кровью. Сатанисты, учуяв слабость противника, опьянели от экстаза, от неописуемого, почти сексуального, наслаждения, которое способна дать только смерть. Ему пришлось драться с троими одновременно. Мордрагор налетел на нож в самом начале. Гибель товарища разъярила Асмодея. Сатанист рвался к самому уязвимому месту на теле жертвы. Месту, где сходятся важнейшие артерия и вена, где стучит пульс – средоточие самой жизни. Длинный, отточенный, тонкий клинок неумолимо тянулся к горлу. Азраил вцепился в кисть противника зубами, он сам шел на лезвие, вывернул руку Асмодея и полоснул того собственным ножом по шее. Асмодей взвыл и ринулся в бой, но его яростный рев быстро перешел в хриплый кашель, а выпады и броски – в нелепое кривлянье, в пляску смерти. Астарта брезгливо отпихнула ногой в сторону обмякшее тело. Азраил тоже слабел, слишком быстро терял силы. В плечо словно всадили раскаленную иглу. Наверно, именно так ощущали себя его жертвы. Он видел их в кошмарах каждую ночь. Астарта оказалась совсем рядом. Она тихонько кольнула его в бок. Он повернул ее, как куклу, и застыл, прижав нож к ее горлу. Он тоже осатанел от жажды крови, как и его противники. Они были зверьми, маньяками, каждый из них. Она стала его заложницей, кусала его в руку, билась, но пока не могла вырваться. Саймон не мог ударить, опасаясь задеть соратницу. Габриэль, с бешеным азартом кусая тонкие губы, смотрел на Астарту. Он не сделал ни шага, чтобы спасти ее. Она поняла все. Идя на смерть, Габриэль подставил ее. Она была не нужна ему. Огонь в глазах демоницы погас, она покорно подставила трепещущее горло под лезвие. Азраил, забрызганный своей и чужой кровью, сошел с ума от бешенства. Потеряв контроль над собой, он бросился на Саймона. Они сплелись в объятиях, много крепче, чем любовные. Они кусали, рвали и кололи друг друга, как взбесившиеся шакалы, дерущиеся из-за кости. Вопрос был только в том, кто упадет первым. Ведь на скользком ковре было столько крови! Пусть и незаметной на алой парче. Саймон поскользнулся и неловко упал на ногу.  Азраил стоял на ногах, только цепляясь за Саймона. Он, бешено сверкая быстро  мутнеющими  глазами, рухнул на Саймона, всаживая тусклый от крови нож тому в грудь. Саймон Риггз, верный демон ада, всхлипнул от боли и замер. Изредка его тело еще содрогалось.
Азраил, цепляясь пальцами за алтарь, на котором медленно приходила в себя застывшая от ужаса Сьюзен, все же встал еще на ноги. Габриэль остался один на один с давним заклятым врагом. Он видел, насколько тот ослабел, истекая кровью от множества ран. Только сейчас он услышал стрельбу внизу: полиция начала облаву. Габриэль злорадно оскалился, он достал пистолет и прицелился в Азраила. Он не мешал врагу тоже вытащить револьвер. Азраил приподнял, он мог только ее приподнять, правую руку с пистолетом. Левая рука висела клочьями. Опереться на алтарь он не мог. Нечем. Он прицелился в Габриэля.
-Вот и все закончилось, Артур. – саркастическим тоном проговорил Габриэль. Нас обоих подвела воистину сатанинская гордость. Ты решил, что выстоишь против нас в одиночку. Я решил, что смогу уйти из-под обстрела. Только жизнь не подчиняется четкому плану, мой дорогой Шелли. Идет облава, копы сейчас будут здесь. Я ухожу – торжественно сказал он, - я ухожу, но и тебя я заберу с собой! Слава Люциферу, - фанатично выкрикнул Габриэль, нажимая на спусковой крючок револьвера. Нажал на курок и Азраил. Два выстрела прогремели одновременно.
Сьюзен пронзительно кричала, пытаясь позвать на помощь. Ей удалось пережечь веревки на руках, она соскочила с алтаря. Габриэль лежал на пороге, закатив  синие глаза, еще блестевшие уходящим диким огнем. Азраил, слабо содрогаясь в конвульсиях, лежал у алтаря. Она села на колени рядом с ним. Осторожно дотронулась дрожащей рукой до насквозь мокрых темных волос. Он смотрел на нее мутными глазами. Смерть сорвала с него все маски, обнажив то человеческое, что еще было в нем. Он смотрел на нее, и в его глазах светилась любовь…
…В квартиру ворвалась группа захвата…










Эпилог. 1998 год.
Карл молча пробежал глазами рапорт, протянутый ему сержантом Эмери. Тяжело вздохнув,  покосился на нее. Да, в работники полиции женщина, стоявшая перед ним явно не годилась. Даже элегантный темно-синий плащ не мог скрыть ее беременность. Он вздохнул еще раз. Притворно.
-Вы не вернетесь к нам, Сьюзен, - скорее утвердительно, чем вопросительно, проговорил он. Она, улыбнувшись, кивнула.
-Комиссар, я хотела бы поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. И, вы разрешите?
Он недоуменно кивнул. Она осторожно наклонилась к нему, обняла и поцеловала в небритую колючую щеку. Расторганный Карл  , смутившись, улыбнулся.
-Вам спасибо, сержант Эмери, извините, Сьюзен. Вы все-таки раскрыли то дело. – по его лицу пробежала тень. –Боюсь, что это церемонно, но от моего имени вас благодарит весь второй отдел. – Она зарделась. – В общем, если надумаете, возвращайтесь. Лет через пять, когда сын подрастет.
-Спасибо, сэр, - она встала, собираясь уходить. – Однако, боюсь меня не пустят обратно в полицию.
Мрачноватый комиссар захохотал как ребенок.
-Да уж. Привет там передайте, что ли.
-Хорошо. – Она вышла. Комиссар еще раз улыбнулся своим мыслям и вернулся к бумагам.
Сьюзен, слегка задыхаясь от одышки, села на переднее сиденье автомобиля.
-Ну, что он там сказал?- нетерпеливо спросил ее муж. Еще не совсем оправившийся после ранений, он не расставался с длинной черной курткой. Она настояла, опасаясь, что он подхватит на январском холоде насморк. Хотя он только отмахивался от ее упреков, но теплее все же одевался.
-Привет тебе передал. Сказал, что лет через пять ждет меня обратно.
-Ага, - фыркнул Артур. – Делать мне больше нечего, отпускать жену в полицию. У него там полно людей, он без тебя прекрасно обойдется.
-Вот то же самое я ему и сказала, - засмеялась Сьюзен. – Ну теперь, что, в женскую консультацию?
-Слушаюсь, мэм, - шутливо козырнул ей Артур и нажал на педаль газа.  Черный «ситроен» взревел и сорвался с места. Он быстро исчез, растворившись в  бесконечном потоке куда-то спешащих машин.
Зима не может длиться вечно. Рано или поздно снег растает, и лед расколется. Маски упадут и нелепый спектакль закончится. Жизнь полна нелепостей. На суде присяжных, услышав оправдательный приговор, Артур содрогнулся. Ему было стыдно, от тогда еле удержался от слез. Намертво сковав льдом душу агента под прикрытием, он разучился видеть в людях людей. Людей, способных понять его. Он не мог поверить, что есть те, кто умеет увидеть в убийце человека, он был уверен в обвинении. В Англии нет закона, освобождающего от ответственности  внедренного агента. Но за Артура встали люди, возможно им спасенные. Спасенные от неверной, противоестественной комедии, ставкой в которой была бы жизнь.
Эту душу нужно было заставить оттаять, насильно отогреть заледеневшие снега. Нужен был огонь, чтобы растопить корку льда на его любви. Наученный ненавидеть, он должен был и научиться любви. Еще один, последний выбор. Еще одна шутка судьбы. Он десять лет делал из себя монстра. Сьюзен за полгода возродила в нем человека.
Каждый из нас имеет право на выбор. И только от человека зависит, по какому пути он пойдет.
Январь в тот год выдался необычайно теплым. Ветер гнал с юга низкие тучи, и лужи стояли на улицах. На Темзе с утра до вечера слышались глухие разрывы. Это трещал и лопался подтаявший серо-белый лед.