Затмение солнца во внутреннем мире

      Глава первая

Обычным днём, когда папа ушёл из семьи, а лучшая подруга Даша уехала погостить к бабушке на всю неделю

День, когда Нифтинис впервые переступил порог их дома, Клара запомнила навсегда. Да и можно ли забыть тот день, когда семья расширилась пополнением?
В то утро, казалось девочке, и произойти-то ничего не могло. В доме стояла такая нерушимая, равномерная тишина, словно соседи либо впали в спячку, либо в одночасье разъехались, кто куда. Кларе было скучно. Утром она убралась в комнате, помыла тарелки после завтрака… А теперь устроилась в кресле у окна и почувствовала, что начинает задрёмывать. Когда наступили весенние каникулы, когда наскучил телевизор, когда единственная лучшая подруга уехала далеко-далеко на всю неделю, ей хотелось отдыхать и бездельничать, чтобы накопить сил перед последней, четвёртой четвертью.
Клара подумала, что весь мир был сейчас не против подремать, потому что город за окном  выглядел тускло и сонно, а доносящаяся откуда-то музыка казалась либо миражём, либо началом уже распахнувших свои объятья сновидений.
«У кого-то праздник? Наверно, это так. Папа на праздники тоже музыку включал…» – мелькнула мысль в голове Клары. Мелькнула – и канула в небытие, утонула в тихой бездне других. Сидя в мягком кресле, девочка расслабилась, начав терять остроту реальности. Как безликий ручей, вялые мысли текли непринуждённо, бесконечным потоком увязываясь друг за другом и исчезая в близящейся туманности сна… Только на душе было неприятно пусто, тишина убаюкивала, но и сеяла в ней невидимые зародыши грусти.
«Странно, что мне не хочется ни рисовать, ни читать книги, как раньше. Почему? Правильно ли это? Наверно, да. Наверно, так всегда бывает, когда лучшая подруга уезжает к бабушке, а с другими общаться не хочется...»
Тринадцатилетняя Клара вспомнила подругу Дашу и нескольких других знакомых девочек. Сравнила их. Убедилась в том, что и правда не испытывает желания никому звонить, кроме Даши.
«Она одна понимает мои переживания. Потому что её родители тоже развелись в прошлом году. А другие не знают, что это такое: сидеть одной в комнате и не хотеть ни с кем разговаривать просто потому, что нет сил притворяться, будто всё в порядке…»
Из кухни доносились голоса мамы и тёти. Судя по интонациям, настроение у домашних тоже уехало к кому-то погостить, как Даша. Тётя нервничала, а мамин голос был тише и спокойней, её слов было не разобрать, но зато до Клары, уже почти уснувшей посередине дня, вдруг явственно донёсся всхлип.
И мгновенно вернул её в состояние полной бодрости.
Ничто не может быть громче, чем тихий всхлип близкого человека…
– …Уехал, – расслышала Клара мамин голос, – Собрал все вещи, и уехал! К ней, наверно, куда же ещё… Скоро суд… Не знаю, Поля, как это Кларке сказать…
Громыхнула недомытая кастрюля, и Полина Фёдоровна подошла к сестре.
– Как это?.. Когда?! Когда я на смене была, что ли?! А почему ты раньше не сказала???
– Надеялась, вернётся…
Голоса сидящих на кухне женщин слились в невнятный, монотонный минор, а сердце Клары стукнуло особенно сильно, на миг сбившись с ритма.
«Значит, всё-таки развод?.. Значит, папа уходит к ней уже навсегда, и этого никак нельзя  избежать?..»
На глаза навернулись слёзы. Девочка в соседней комнате тихо, беззвучно заплакала. Маме не придётся сообщить ей что-то страшное: она уже давно догадывалась, чем может кончиться то, что давно длилось в их семье. Клара отлично понимала, кто такая «она».
«Это та женщина, которая делает яркий маникюр и живёт в одном из загородных коттеджей. Вчера мама разговаривала с дедушкой по телефону, и я услышала, как она сказала, что «нашей семьи больше нет...» Что она станет «разведёнкой с прицепом», (что это значит?..), а я – «ребёнком без отца»! Будет ли папа общаться со мной потом, если не делает этого уже сейчас? А с мамой?.. Возможно, от новой жены у него родится другая дочь. Или сын… И тогда он забудет о нас?..»
Своего отца Клара не видела уже суток пять. С тех пор, как он начал «дружить» с разлучницей, это вошло «в норму».
Почти год её мама спит в постели одна. Иногда отец всё-таки приходил, но только для того, чтобы сухо поговорить, или поругаться. Сама Клара не находила слов для того, чтобы рассказать о своих переживаниях. Ей хотелось серьёзно поговорить со своим отцом, как взрослой, задать вопросы, но девочка просто не знала, как это сделать.
Порхнула за окном резвая птичка, прошёл под окнами сосед в линялой куртке, упала с кончика выросшей на крыше сосульки капля воды. Апрель начался холодным, зябким. Снег таял неохотно, оттепель была переменчивой, но вот уже пару дней ослепительное солнце радовало мир добрым, весенним теплом… Только сейчас оно опять скрылось за подплывшим облаком, отстранившим игривые солнечные лучи и вернувшим ощущение раннего марта.
Клара любила отца, не смотря на его холодность, частое отсутствие и невнимание. Мать была ей намного ближе, и тётя Поля ближе, но, втайне, Клара надеялась, что когда-нибудь что-то изменится.
Не изменилось…
Холодный, неясный свет «фильтрованного» облаком солнца, сдружившись с тишиной, мягко перерождал боль в грусть, а грусть – постепенно становилась тенью в её глазах. Клара ощущала обиду и ревность.
«Умеет ли та женщина готовить так же вкусно, как мама? Папа любит домашние пироги…»
Девочке вдруг очень захотелось узнать, что новая пассия отца предпочитает еду не готовить, а заказывать.
«Пусть бы он скучал по нашим пирогам! Вдруг бы ему тогда захотелось вернуться?.. Хотя Даша утверждает, что надежда – это глупо, и лучше «сразу, да побыстрей выбросить из головы такие мысли».
Пытаясь внять совету подружки, Клара мысленно нарисовала портрет их бывшей семьи и попробовала вычеркнуть из него отца. Получилось плохо… Но что она сможет изменить в сложившейся ситуации? Рано или поздно, придётся привыкнуть. Ей мучительно хотелось увидеть отца, поговорить с ним, возможно – обрести какую-то надежду! Но сейчас он казался таким же далёким, как прошлый год. Телефон не отвечал, и Клара подумала, что отец, возможно, сменил номер.
«Может ли такое быть?.. Может ли случиться, что теперь он оборвёт всякую связь и со мной, и с мамой, и с тётей?»
От Даши Клара слышала, что в некоторых семьях после развода так бывает.
Иногда ушедшие папы больше не хотят общаться с мамами, но любят и тянутся к детям.
Но порой случается и так, что даже дети папам становятся не нужны…
Клара снова попробовала набрать номер отца – и опять не дозвонилась. Сообщения, отправленные ею сегодня, вчера и ранее, тоже остались непрочитанными и безответными.
Мир погружался в смиренную покорность неизбежности. Время ползло лениво и медленно. Шумы на кухне стихли, и мама с тётей говорили теперь громче: Клара отчётливо услышала слово «котлеты». Но вдруг в их дверь раздался стук!
«Это папа!!!»
Клара услышала шорох маминого халата и её торопливые шаги из кухни в прихожую. Затаив дыхание, девочка с надеждой вслушивалась в происходящее, боясь пошевелиться, будто одним неверным движением могла всё испортить.
– Кто там? – спросила мама.
За дверью что-то ответили, и она со скрипом распахнулась, после чего Клара услышала шумное дыхание вошедших гостей и тяжёлый топот не менее трёх пар ног на пороге, обутых в сапоги. Разочарование обрушилось на неё тяжёлым ударом. Девочка нашарила ногами тапочки, поднялась из кресла и вышла в прихожую, где были уже не только мама с гостями, но и тётя.
На пороге стояли трое, явно чувствуя себя тесно в их маленькой прихожей. С одной из двух женщин Клара была знакома: так получилось, что однажды они с мамой заблудились в чужом районе и с полчаса мокли под дождём, ища путь к остановке. И вдруг эта добродушная пожилая дама, проезжавшая мимо на своей машине, пожалела их, остановилась и подвезла до самого дома.
«Кажется, её зовут Анфиса… Да, точно. Анфиса Семёновна. Но кто двое других? И зачем они пришли? Все – в трауре…» – смотря на незваных гостей, Клара разглядывала их с ледяным холодком в груди. С ног до головы Анфиса была облачена во всё чёрное, даже голову венчала строгая женская шляпка того же мрачного цвета.
В тот день, когда женщина так добродушно выручила её и мать, они пригласили Анфису Семёновну на чай. Но на этот раз, поняла Клара, визит пожилой дамы не носит простого дружеского характера.
– Анфиса?.. Здравствуйте, – Надежда Фёдоровна оторопела от неожиданности и внешнего вида вошедших не меньше, чем дочь, – Боже, что случилось, почему вы в трауре?!
Степенное, морщинистое и даже несколько спесивое лицо Анфисы выглядело бесстрастным. Казалось, она сильно постарела.
– Здравствуй, Надя, – бледные губы тронулись холодным, бесцветным голосом, – Горе у нас, милая! Чёрное, чернее ночи безлунной… Ты не пугайся, дорогая, и извини, что нагрянули так неожиданно. Очень помощь нужна, а обратиться – не к кому!.. Похороны у нас. Все уже на месте, а этот… Вот, – морщинистая рука Анфисы Семёновны легла на худенькое плечо елова-подростка, – Смотреть ему на такое нельзя, не в себе парнишка. Надо, чтобы присмотрел кто, пока мы будем там. А оставить не с кем! Ехали мимо вас, вот я и вспомнила.
И Клара, и тётя, и мама перевели взгляд на елова. Сцепив руки, его обнимала хрупкая молодая девушка. Её лицо выражало смятение чувств, взгляд был взволнованным и печальным, под глазами залегли тёмные круги. На голове девушки был повязан чёрный платок. Она неловко переминалась с ноги на ногу и всё время наклонялась к елову, нашёптывая ему что-то ободряющее и успокаивающее.
Только тот, похоже, не слышал ни её, ни того, что говорила Анфиса.
– А как же… Где же хозяйка, девочка?.. – дрогнувшим голосом, не сводя глаз с безжизненного лица елова, спросила Кларина мама.
И прозвучал ответ:
– НЕТ БОЛЬШЕ ДЖУЛИИ…
Хозяйка елова, единственная внучка Анфисы Семёновны, ушла из жизни…
Надежда Фёдоровна знала, что маленькие еловята могут расти либо с родными отцом и матерью, либо, (в случае сиротства), воспитываются в человеческой семье. В последнем случае им необходима хозяйка. Хозяйкой елова обычно становится не взрослый, а ребёнок, девочка, которая ухаживает за своим подопечным до тех пор, пока тот не достигнет совершеннолетия.
Еловы – это гуманоиды, с незапамятных времён живущие в мире с людьми. Представители этого вида невысокого роста, на свет появляются из яиц, но внешнего сходства с птицами или пресмыкающимися не имеют. Их кожа гладкая и белая, глаза – большие, с вертикальными зрачками, голова треугольной формы, зубов нет, язычок всегда торчит наружу. Елов в человеческой семье – это нечто среднее между питомцем и приёмным ребёнком. Они разумны и веселы, добры, контактны. Чаще всего в таком друге нуждаются те из детей, кому родители не в силах уделять достаточно внимания. Так же наличие елова, со слов детских психологов, помогает ребёнку расти ответственным и заботливым.
По морщинистой щеке Анфисы Семёновны скатилась слеза, обнимавшая елова девушка подала ей платок, и пожилая дама промокнула им уголок глаза. Тётя Клары взялась за грудь и шумно выдохнула, а Кларе стало нехорошо: горе едва знакомых людей сильно расстроило её доброе сердце. Она не знала этого немого от горя елова, впервые видела молодую девушку, которая, как выяснилось, в прошлом приходилась детям воспитательницей, никогда не встречала погибшую Джулию, но сейчас, глядя на незваных гостей, переживала их боль вместе с ними.
Елов лишился самого близкого человека, можно сказать – остался сиротой. То, что ему подобные крепко привязываются к своим хозяевам, было доказанным фактом. Если хозяйка любила и заботилась о своём елове, он начинал воспринимать её, как родную мать.
– Опаздываем, Анна Витальевна, – бросив взгляд на часы в золотой оправе, сказала Анфиса девушке. Анна серьёзно взглянула на Надежду и Полину, но остановились её глаза на Кларе, которая неловко выглядывала из-за спин взрослых: 
– Посидишь пока с ним? Он хороший елов. Послушный, не хулиганит… Хорошо? – девушка едва заметно ей кивнула, словно прося такого же движения в ответ. Постаралась ободряюще улыбнуться, но вместо этого едва не расплакалась и спешно отвела глаза.
– Конечно присмотрим!.. – с излишне красочным оптимизмом пообещала Кларина тётя, – Надь, это кто, твои знакомые?..
– Хорошо, Анфиса, – сказала Кларина мама, робко взглянув на елова, – Как тебя зовут, дорогой? «Нифтинис»?
Ответа не последовало. Ни ответа, ни взгляда… Словно бы всех рядом стоявших для елова не существовало. Как и Анфиса, одет он был стильно. По взгляду Полина Фёдоровна определила, что одна только эта джинсовая курточка, сидевшая на плечах подростка, стоила хороших денег. О брюках и сапожках Нифтиниса можно было сказать то же самое. А футболка, выглядывавшая из-под расстёгнутой курточки, наверняка сшита на заказ. Весёлыми цветными буквами разных форм и величины на её груди задорно красовалось полное имя владельца: «НиФтИнИс».
Прежняя жизнь часто заставляла Нифтиниса улыбаться… Только теперь, в сей день и час, не было на всём свете существа более несчастного, чем этот елов. Клара ещё никогда не встречала такого смертельного страдания, какое застыло на бледном лице Нифтиниса. Его серые глаза не спали, но и не жили. Когда он осознал непоправимость случившегося, глубочайшая боль парализовала в нём всякую жизнь. Нифтинис замкнулся в себе и теперь даже плакать больше не мог... Замершим взглядом он смотрел перед собой в одну точку.
Анфиса Семёновна сказала, что доктор прописал несчастному «какие-то успокоительные пилюли», и даже вручила эти самые «пилюли» Клариной маме, попросив, чтобы та дала ему принять одну ближе к вечеру. Но Клара была интуитивно уверена, что трансовое состояние елова вызвано не лекарством.
– Я говорила с ним… Сказала, что он мог бы проводить Джулию в последний путь вместе с нами, – начала Анна, но Анфиса неожиданно грубо её перебила.
– Глупости! Что ему там делать, невсебешному?.. Ты посмотри на него!.. Пусть лучше побудет в  нейтральной обстановке, придёт в себя, оклемается… Пойдём, машина ждёт.
– Не волнуйтесь, всё будет хорошо, – пообещала мама Клары спине Анфисы Семёновны, которая уже покидала их квартиру, недовольно ворча на Анну, – Только… Погодьте! Когда Вы придёте за ним? Сегодня, или у нас переночует?..
– Сегодня, дорогая, – как-то не особо убедительно пообещала пожилая дама, – Сегодня…
Анна Витальевна с бессильным отчаяньем улыбнулась остававшемуся в чужой квартире елову, помахала ему рукой и скрылась следом за Анфисой. Дверь за ними захлопнулась, после чего в прихожей стало так тихо, словно бы всё только что случившееся лишь приснилось. Только оставшийся на пороге гость был прямым доказательством обратного. От тишины стало неловко, и Кларина тётя первая пошла на контакт, наклонившись к елову и улыбаясь ему так сахарно, как улыбаются только маленьким детям.
– Ути, лапочка! Не плачь, не плачь. Тёти тебе сейчас чайку нальют, с вареньем… Любишь варенье? Сейчас. Давай шапочку снимем, разуемся… Сам разуешься? Вот и молодец. Сейчас… Иди пока в комнату, проходи... Это Клара, племянница моя… Идите, поиграйте.
Нифтинис послушно прошёл в зал и сел на пол рядом с пазлом, недавно разложенным там Кларой. Пазл был сложный, не для малышей: 1000 штук фрагментов, да ещё и картинка такая, что глаза сломаешь. Несколько раз Клара пробовала собрать его самостоятельно, но ей не хватило усидчивости. Даша тоже после первых пяти минут совместной игры не выдержала, предложив заняться чем-то другим. Теперь Клара с любопытством глядела на то, как проворно и быстро двигались беспалые руки елова, как удивительно, словно по волшебству, рождалась перед ним из тысячи разлученных частиц одна целая, красочная картина... Она подошла к Нифтинису и неуверенно присела рядом. Клара прониклась восхищением, но почему-то стеснялась елова. А Нифтинис, за каких-то пять минут, собрал уже треть незнакомой, сложной картинки! Кларе даже стало слегка досадно: сама она столько собрать смогла лишь изрядно поломав голову, да и то вместе с мамой.
– Быстро, – признавая мастерство елова, нарушила молчание девочка. И тут же подумала: «А может, он немой? Не умеет говорить?..»
Елов не отрываясь продолжал трудиться над картиной, но вдруг… Улыбнулся. Слабо, самым углом рта… Холодная тень боли по-прежнему лежала на дне его глаз, и всё же они стали живее.
– Разговаривает со мной, как с маленьким, – смеясь, сказал Нифтинис. С ловкостью фокусника, одним движением он разложил по местам сразу штук десять фрагментов пазла. Ни один из них не оказался вставшим неверно, – Не ты. Твоя тётя. Мне полных семь лет… А у еловов семь лет ровняется примерно двенадцати человеческим. Это значит, что я уже почти взрослый. А тебе сколько, Клара?
Девочка слегка растерялась от того, что он всё же разговаривает.
– Мне тринадцать, Нифтинис! Эта, кажется, встаёт сюда…
Теперь они складывали пазл вместе, и Кларе даже показалось, что ради неё елов несколько замедлил собственную сообразительность, начав притворно сомневаться и раздумывать, прежде чем отправить фрагмент на нужное место.
– Красивая получается картина.
– Угу.
Когда неулыбчивость пасмурного дня побудила зажечь в комнате яркий свет, Клара разглядела, насколько сильно припухли заплаканные, серые глаза гостя.
– Она не придёт за мной, – с бесстрастной уверенностью сообщил Нифтинис, – Я не нужен им, она лжёт! Всё, что меня теперь ждёт – это «Тихая Пристань», приют, где брошенные или лишившиеся хозяйки еловы содержатся государством до своего совершеннолетия. У меня больше нет дома!
Его руки замелькали над растущей картиной быстрей, чем раньше. Клара замерла, заворожено наблюдая за чудом. Сложнейшая и незнакомая картинка из тысячи фрагментов была почти собрана Нифтинисом за рекордно короткое время! Полина Фёдоровна издала восторженное «ух ты!», когда пришла из кухни с двумя бокалами ароматного чая и вазой, полной разных сладостей.
– Будешь чай?
– Да, спасибо.
Клара поднялась и поспешила взять из рук тёти полные бокалы, чтобы разместить их на журнальном столике у окна. Нифтинис опустился в мягкое кресло напротив, тихо поблагодарил улыбчивую женщину, взял беспалой рукой бокал, (еловам для этого не требуются пальцы), и задумчиво посмотрел в окно, за которым всё больше темнело. Полина ушла, Клара неспешно пила свой чай, заедая его своими любимыми конфетами, прислушивалась к негромким голосам взрослых на кухне. Котлеты уже подрумянились: в зал потянулся приятный, соблазнительный запах. Скоро ужин будет готов.
«Как это хорошо: дом…»
Ещё недавно плакавшая из-за развода родителей и так некстати оставившей её одну подружки, девочка ощутила, насколько же она, оказывается, счастлива. Вот, рядом с ней, сидит этот елов… Он опять ушёл в себя, он забыл о своём нетронутом чае, он блестящими от слёз глазами смотрит в сгущающиеся сумерки холодного мира за окном… У него есть он весь, весь этот мир!.. Но не осталось в этом мире для него никого и ничего…
– Почему ты сказал, что Анфиса не придёт за тобой? – решилась нарушить молчание Клара, –А эта девушка, Анна? Почему она не возьмёт тебя к себе, если Анфиса не хочет?
– Анна – моя воспитательница. НАША. Наша с Джулией… БЫЛА. Она бедная... Снимает квартиру. У неё нет денег, чтобы содержать.
Клара пожалела о своём вопросе. Елова начало лихорадить. Руки затряслись, чай расплескался, и Нифтинис, из глаз которого вдруг потоком хлынули слёзы, поставил бокал на столик. Он старался придти в себя, но только ещё больше терял голову, издавая жалобные, протяжные всхлипы.
– Мама, Нифтинису плохо! – испуганно позвала Клара, глядя на мечущегося елова. Он отчаянно мотал головой, словно силясь отрицать какую-то мысль. Уже не контролируя себя, закрыл лицо руками и протяжно стонал. Клара спешно убрала со столика бокалы и вазу, и как раз вовремя, так как в следующий миг Нифтинис нечаянно едва не перевернул стол.
Взволнованные мама и тётя вбежали одновременно, в руках у мамы уже были наготове стакан воды и лекарство, которое елову, со слов Анфисы Семёновны, прописал врач.
«Транквилизатор?.. «Это серьёзно…» – подумала Клара, испуганно наблюдавшая за происходящим.
– Фу ты, и правда – «невсебешный»! – засуетилась вокруг елова Полина, – Э-эй! Дорогой мой!.. Ты меня слышишь? Будешь таблетку пить?..
Не дождавшись реакции, она растерянно взглянула на Надежду: «И что теперь?..» – словно бы спрашивали глаза женщины. Кларина мама выглядела расстроенной, взяв телефон, она раздумывала,  звонить Анфисе Семёновне, или нет.
– Мне не надо… Таблетки, – сквозь слёзы, но уже спокойней сказал Нифтинис, прижимая трясущиеся руки к груди, – Не надо! Они не помогут вернуть Джулию…
– Нет, дорогой мой, ты всё-таки выпей, – оживилась Кларина тётя, словно боясь упустить момент, – Так будет лучше.
Минут через десять, как раз тогда, когда пришла пора садиться ужинать, Нифтинис спал спокойным, ровным сном. Темно и тихо было в комнате, где елову постелили на кровати, которая раньше пустовала. Полузанавешанные шторы чуть колыхались, и заботливая мама Клары прикрыла форточку, чтобы Нифтинис не простудился. Клара стояла у его постели, со смешанными чувствами глядя на непростого гостя, теперь безмятежно сопевшего в мягкую подушку. Ей было грустно, что погибла Джулия, досадно, что елов не поужинает с ними вместе, тревожно от того, что Нифтинис так странно отозвался об Анфисе Семёновне.
«Впрочем, сейчас он нездоров… Может, его страхи преувеличены?»
– Не тронь его, пусть спит, – сказала мама, тоже глядя на одинокого елова с жалостью, – Пойдём ужинать, Клара.
– А как же Нифтинис?..
– Мы подогреем ему еду, когда отдохнёт. Оставим ему и котлет, и пюре.
Они вышли, плотно прикрыв дверь за собой дверь, чтобы случайные шумы не беспокоили спящего.

Глава вторая
Сны из прошлого

Его погибшую хозяйку звали Джулия. Они снова держались за руки, кружились в танце, заливались звонким смехом и были абсолютно счастливы… Хотя он и знал, что это опять – лишь сон.
Опять, и отныне…
Каждую ночь Нифтинис снова встречался с девочкой, которая теперь больше никогда и нигде, кроме как в его снах, не назовёт своим «маленьким братиком», не прижмёт порывисто к груди и не позовёт играть. Он заворожено смотрел в её широко распахнутые, голубые глаза и повторял «люблю», как заклинание. Подол воздушного, праздничного платья Джулии развевался, переливаясь поблёскивавшими стразами, танцующие дети кружились всё быстрее, и длинные, белокурые волосы девочки рассыпались по её худеньким плечам. Она озорно улыбалась, крича что-то о следующем Новом годе, когда игрушек будет больше, а ёлка – ещё выше и нарядней.
Семья Виллибер никогда не стеснялась жить. Каждый устроенный их домом праздник словно соревновался по пышности и размаху с предыдущим. Поэтому, если верить словам Джулии и обещаниям её отца, будущий Новый год не просто засыплет детей подарками, сладостями и развлечениями, но и распространится, наверно, на весь окружающий мир. 
Нифтинис и правда так думал тогда, танцуя в сверкающем зале с любимой хозяйкой и улыбаясь своей судьбе, пьянящему изобилию расставленных вокруг ёлки игрушек, подвесных гирлянд и надувных шаров. Воображал что они, имеющие больше, чем другие, станут добрыми покровителями тех ребят, кто не имел даже жилья и семьи, кто бродил, может быть, сейчас за стенами их усадьбы, с тоской поглядывая на ослепительно сияющие в зимней ночи окна…
Он ошибался. Теперь он и сам стал одним из них…
Новогодняя ночь – пережиток светлого прошлого – всколыхнулась и поблекла в туманной изменчивости дороги сна. Нифтинис брёл по ней не спеша, плывя в потоке сновидений, как мутное солнце – в дремлющем небе. Солнце… Нет, настоящим солнцем может быть только Джулия! Потому что… Да просто потому, что без неё и миру-то существовать – не естественно!!! Разве может начаться утро без её улыбки, их разговоров, шуток? Без её родного голоса, сообщавшего, что пора завтракать? Без её заботы… Ласки… Без их игр..?
БЕЗ ДЖУЛИИ.
Реально ли такое?!
Нифтинис нахмурился во сне, пошевелился, тихо что-то пробормотал… Потом облегчённо вздохнул и снова расслабился. Глупости. Какая странная, безумная, страшная мысль! «Без Джулии»… И откуда она только взялась? Глупая какая…
Теперь он видел их усадьбу, гордой осанкой выпрямившуюся в два этажа. «Дворец», как шутливо называли его они с Джулией сами. Вокруг раскинулся сад, а на заднем дворе были бассейн, качели, горки и беседки. Валерий Андреевич – отец Джулии – мог сделать для них почти всё, о чём другие лишь мечтали. А вот мамы у девочки не было. Только фотографии, по которым Джулия могла вообразить, какой станет, когда вырастет, с её слов, «совсем-совсем» большой.
Через несколько лет Джулия и правда могла стать похожа на ту красивую, светловолосую женщину, чьи глаза на фото в чёрной рамке лучились таким же теплом, как хозяйкины…
Раньше, ещё до появления Нифтиниса в их семье, Анфиса, Валерий и Джулия Виллибер жили в их родовой усадьбе втроём, если не считать прислугу. Девочка, папа и бабушка. У Анфисы был свой бизнес, Валерий Андреевич владел крупной Компанией, маленькая Джулия ходила в садик, а дома, порой до самого позднего вечера, сидела с няней… Разумный Валерий Андреевич не мог не понять, что в жизни девочки одиночества больше, чем хотелось бы. Иногда он останавливался у портрета покойной жены и печально вздыхал, не только потому, что та ушла из жизни, но и потому, что не оставила для маленькой Джулии братика, или сестрички. И вот однажды словно сама судьба подсказала им выход! Как-то утром они с дочкой проводили время за просмотром фильмов. И вдруг глаза девочки зажглись восторгом, она ликующе завизжала: «Папа, папа, смотри!!!» По телевизору началась новая, недавно вышедшая на экран передача для детей: «Я и мой елов».
Еловы лучше, чем кошки или собаки. Еловов вообще не приемлемо сравнивать с животными, так как они, по интеллекту и развитию, равны людям. Взрослые, представители этого вида создают собственные семьи. А маленьким сироткам помогает государство, устраивая их в дома и магазины, где еловята получают возможность обрести любящего хозяина, воспитателя и друга, рядом с которым смогут вырасти и встать на ноги для самостоятельной жизни.
Приобретение людьми елова или еловихи, (а так же яйца), в специальном магазине не имеет ничего общего с работорговлей. Этот процесс строго контролируется законом, и хозяева не имеют права распоряжаться жизнью или свободой своего подопечного. Не смотря на то, что люди уплачивают продавцу деньги, елов не является их собственностью, у него есть такие же права, как у человека, которые охраняются законом.
Если новая семья елову не понравится, он волен от неё отказаться.
Если малыш вообще не желает обрести хозяина, ему разрешается остаться в приюте до  достижения им совершеннолетия.
В целом «законное приобретение елова или еловихи в специальном магазине» является чем-то средним между усыновлением ребёнка и покупкой домашнего питомца в зоомагазине.
Еловы любят детей… А детям нравятся еловы. Вникнув в тему и прочитав об этом много литературы и статей, Валерий Андреевич посоветовался с лучшим детским психологом их города, а та утвердительно кивнула головой. «Всё верно! – сказала она, – Елов или еловиха станет не просто хорошим другом для Вашей дочери, но и в целом будет влиять на неё только положительно: таковы их особенные свойства. Можете смело принимать в семью нового подопечного, если девочка этого хочет и понимает, что такое ответственность».
«Джулия ещё мала для того, чтобы полноценно заботиться о новом друге, – подумал тогда Валерий, – Но я найду для детей нянечку, которая будет присматривать за ними обоими».
Большинство еловов и елових попадают в человеческие семьи уже будучи способными себя осознавать и осмысливать. Но Нифтинис оказался у Джулии тогда, когда ещё лежал в своём яйце. Таким образом, вылупиться сиротка должен был уже не в приюте, где яйцо находилось раньше, а в окружении своей новой семьи, (данные обстоятельства не лишали его права отказаться от опеки и уйти обратно, если подросший елов решит, что не хочет оставаться с людьми).
Джулия помнила, каким Нифтинис был крохотным и слабым, когда только вылупился и неуклюже, ещё полуслепо выполз из скорлупы на мягкую постилку в корзине. Первые мысли, первый вдох… Первый запах и звук невероятно гигантского мира, оказавшегося таким грандиозным!.. Он открылся Нифтинису неожиданно, и настолько потряс маленького елова, что новорождённый очарованно замер, едва мир обрушился на него всеми своими красками. Он и не воображал, что может существовать такое чудо!
Случилось это ясным, весенним утром. Откуда-то с нижних этажей дома лилась музыка, а в комнате Джулии стояла приятная полутьма, покачивались воздушные шары, креплённые к красивым шторам, сидели по своим местам нарядные игрушки. Притихнув, маленькая Джулия склонилась над  стоявшей на полу корзинкой. Её розовые губки так и замерли в изумлённом «а-ах», а широко распахнутые глаза были прикованы к новорождённому чуду, только что появившемуся на свет из треснувшего яйца в её пятый День рождения.
– Поздравляем!!! – хором закричали Валерий, Анфиса и Анна. Воспитательницу искренне растрогала эта сцена, а папа Джулии просиял счастливой улыбкой: он был доволен, что приют не обманул, и елов вылупился не позже и не раньше, чем того хотелось.
– Па-апка… – прошептала Джулия, едва сдерживая восторг, словно всё ещё боялась поверить в чудо, – Папка, это же ЕЛОВ! Настоящий, живой, только что родившийся елов!!! Прямо как в той передаче, «Я и мой…» МОЙ?!!
– Поздравляем!!! – ещё громче и радостней закричали Анна и папа, одновременно затрубив в игрушечный рог. Только Анфиса Семёновна сохраняла на бесстрастном лице принуждённую, фальшивую улыбку. «Зачем он девочке?..» – думала пожилая дама про себя. По её мнению, Нифтинис являлся чем-то, не так уж и нужным, а если вдуматься, то может, даже лишним.
– Спустимся вниз, скоро придут гости, – всё так же искусственно улыбаясь, командным тоном произнесла она, – Джулия, ты меня слышишь? Ты будешь петь перед гостями, надо подготовиться, чтобы не выглядеть смешной!
– Пойдёмте, пойдёмте, – согласился Валерий, удаляясь из комнаты вместе с воспитательницей и Анфисой. На прощание он улыбнулся и лукаво подмигнул дочке: «Всё будет хорошо, не торопись! Ты у меня самая лучшая, дочь».
«Никто из приглашённых не осудит, если пятилетний ребёнок слегка запнётся, или забудет пару строчек из куплета».
Джулия обожающе хихикнула и снова переключилась на крохотное существо, робко глядевшее на неё из корзинки. Новорождённый Нифтинис ещё не знал, можно ли доверять этому большому, но в то же время такому маленькому человеку. Только что вылупившийся, елов уже мог стоять на ногах, ходить и почти внятно оформлять свои мысли в слова. Весил он тогда меньше килограмма и легко помещался на руках своей юной хозяйки. 
– Не бойся, – сказала девочка, робко протянув руку к Нифтинису и проведя пальцем по его ещё влажным, но уже густым и жёстким волосам, – Меня Джулия зовут. А тебя?..
– И-и-и… Ни-и-и!.. – выдал еловёнок, ухватил хозяйку за палец и звонко рассмеялся, плюхнувшись на попу.
– Как? – переспросила Джулия, – «Ни-и»?.. Ты, наверно, хотел сказать «Нифтинис»?
Нифтинис – одно из самых распространённых имён среди еловов. Джулия раньше уже слышала его, и почему-то решила, что её нового друга могут звать так же.
О том, что у малыша ещё нет имени, взрослые её предупредить не успели.
– И-и, – заливался елов, а затем попробовал выговорить то, что услышал, – Ни… Фти-и… Ис?..
По его вопросительной интонации девочка наконец-то догадалась, в чём дело. Но не растерялась.
– Нравится? Тогда ты будешь Нифтинисом!
– Да! – радостно взвизгнул малыш, вместе с тем как бы пробуя на вкус каждое из своих первых слов и с феноменальной скоростью учась произносить их всё правильней и отчётливей, – Нравится!.. Ниф… Фти… Ис. Нифтини-и-ис!!!
– Мы будем дружить. Вырастем вместе, как лучшие друзья, и я буду рядом. ВСЕГДА… Я стану твоей опорой, буду любить и заботиться о тебе, как старшая сестра!
Джулия очень любила передачу «Я и мой елов». Ей вспомнилось, что однажды именно так и сказала одна девочка, приглашённая в студию со своим подопечным и дававшая ведущей интервью.
– Сестра! Дружить!!! – повторил елов в величайшем восторге, – Краси-и-ивая…
Откуда новорождённые еловята уже знают многие, ранее не слышанные ими слова и понимают их смысл, для учёных по сей день остаётся загадкой. Однажды было выдвинуто предположение, что всех представителей этого вида объединяет общее коллективное бессознательное. Так, знания взрослых особей, хотя бы те и не находились рядом с малышом, неким неизученным, загадочным образом передаются ему на расстоянии.
Джулия и крохотный Нифтинас зачарованно смотрели друг на друга, силясь постигнуть нечто светлое, необъятное и могущественное, что зарождалось между ними в эти долгие, как часы, минуты. Весь мир, казалось, притих и замер вместе с детьми: два чистых, крохотных существа – ребёнок-человек и малыш-елов – полюбили и привязались друг к другу навсегда!
И Нифтинис доверчиво прильнул к её тёплой ладошке.
И Джулия радостно засмеялась, беря его на руки, поднося к лицу, прислушиваясь к биению крохотного сердца, заглядывая в глаза и обещая быть заботливой, ласковой…
Глаза – в глаза. Позабылись Джулией все её игрушки, стёрлись грёзы о накрытом в гостиной столе, исчезли смущение и переживание по поводу предстоящего пения для гостей. Глаза – в глаза… Так рождается чудо, свершается настоящее волшебство, отражаются друг в друге взгляды и разные души сливаются в целое… Искренне веря в то, что расставания теперь не будет никогда.
О наивность! Хрупкость, беззащитность, напрасная уверенность! О жестокая судьба… Суровая, бесстрастная, безликая… Она решает раз и навсегда, и нет ей поворота. Не изменить её никогда и никому, не тронут её мольбы, не убедят ни слёзы, ни гнев, ни ярость… Она не добрая и не злая, её никто никогда не видел, но и не знает никто, какой и когда поворот пошлёт она именно тебе.
Сначала, ещё до его рождения и знакомства с Джулией, она сделала Нифтиниса круглым сиротой. Увы, это было не последнее лишение, уготованное малышу.
Туманная дорога сна вела Нифтиниса дальше. Он видел отрывки из разных эпизодов своего прошлого. То перед ним вставало совсем ещё глубокое детство. То являлись более поздние времена, когда они с Джулией уже вместе ходили в школу. Отрывки фраз, вспышки улыбок, краски эмоций и общих переживаний складывались во сне в неполные, нечёткие картинки. Эти видения согревали его, баюкали и залечивали раны, которые, увы, возвращали боль, как только приходило безжалостное пробуждение. И Нифтинис отчаянно стремился обратно в свои сны. В тот единственный теперь мир, где ещё живёт рядом с ним Джулия, словно бы царство сна – её ласковые объятья. Так, будто даже теперь, после смерти, девочка по-прежнему заботится и бережёт его, как может…
Неожиданно тепло сменилось холодом. Сон продолжался, и теперь Нифтинис видел снег. Расплывчатая картинка дрогнула, выросла, прояснилась и вытеснила все остальные. Елов стоял у окна, смотрел на двор и думал о том, как испортилась в это мартовское утро погода. Серые тучи сгустились, спрятали солнце. Там и тут уныло серели упрямые залежи снега, не желая таять, уступив весне. О чём-то своём свистел, налетая, холодный ветер. Настроения не было, и как-то темно и тревожно вдруг стало на душе.
– Приезжай скорее, – попросил Нифтинис, – А то мне одному будет так скучно… Хорошо?
– Я быстро вернусь, – пообещала Джулия, ободряюще потрепав его по щеке и успокаивая улыбкой. Непривычной. Призрачной. Далёкой и тающей… Шум мотора ожидавшей во дворе машины терялся в завываниях ветра. Джулия, в пальто, лёгком шарфе и шапке, ещё стояла перед Нифтинисом, ещё задерживалась, ещё была рядом… Ветер трепал её белые волосы, а тёплые, голубые глаза вынужденно щурились, избегая снежной крупы, вязшей в густых ресницах.
– Приезжай скорее… – со странным, непонятным ему самому отчаяньем повторил елов.
– Пока. Береги себя, дружок, – сказала девочка, исчезая на пути к урчащей машине и навсегда растворяясь в сером, заснеженном воздухе…
– Не-е-ет, сто-о-ой!.. – закричал Нифтинис, бросившись за ней следом и надеясь ухватить за пальто. Словно что-то вспомнилось ему... Словно он вдруг с ясностью осознал, что Джулия не вернётся, не вернётся к нему больше НИКОГДА!!!
«Откуда эта мысль?..»
– Береги себя… – чуть слышно повторил тонкий голос девочки, едва уловимый в холодной песне ветра. Хлопнула дверца, машина тронулась и пропала из вида…
В опустевшем дворе остались только Нифтинис, влажный ветер, снег и его отчаянный, неизбывный страх, навеянный предчувствием грядущей беды, предотвратить которую он бессилен.
– Нет, – жалобно всхлипнул елов, сминая одеяло в реальности, а в своём сне – споткнулся, упав в снег. – Не-е-ет!!!
«Я был бы счастлив, если б поехал с ней тогда, – говорил он потом врачу, – Будь так – и я бы тоже умер, а значит, мы бы по-прежнему были с ней вместе, только где-нибудь в других мирах».
Елов прождал свою хозяйку весь день и весь вечер. Было тревожно и смертельно тоскливо в стенах дома, за которыми так неожиданно разыгралась метель, словно бы решила вернуться зима. Ветер шумел над крышей. Снежная крупа стучала в окна. Солнце совсем скрылось, и свет в доме зажгли раньше обычного.
«Ты только возвращайся к вечеру, хорошо? Обещаешь?..»
«Обещаю».
Нифтинис ждал, то тщетно пытаясь увлечься книгами, то перемещаясь по их усадьбе в поисках иного приятного занятия, которое могло бы помочь отвлечься от неосознанного, тревожного предчувствия. Валерий Андреевич ещё не вернулся. С Анфисой Семёновной разговаривать не хотелось. Анна сегодня не придёт…
А Джулии всё не было и не было.
Уже сгустились за окном холодные сумерки, но единственная машина, вкатившаяся во двор, была вернувшегося с работы Валерия Андреевича. Нифтинис с тоской отлип от окна, заставив себя верить в то, что Джулия задержалась, но обязательно приедет завтра. А пока он ляжет спать и постарается не волноваться…
Но сон его длился не долго. Нежданно, незвано грянула страшная весть. И дальше Нифтинис всё помнил, как в тумане.
Был уже второй, а может, третий час ночи. Его разбудил шум: крики Анфисы Семёновны перешли в жалобный, детский визг. Дом наполнился незнакомыми голосами, тревожными, надорванными…
Дом шумел. Дом не спал. В него пришла боль…
Выяснилось, что недавно приехал шофёр, увёзший Джулию днём. Вернулся на чужой машине, из больницы, в синяках и ушибах. Приехал один…
…Нифтинис и Джулия любили смотреть вдвоём разные телевизионные передачи, фильмы, мультфильмы, новости… Джулия была чувствительной девочкой, она менялась в лице, когда рассказывали о страшных ДТП.
«Выключим это, Нифтинис. Не хочу смотреть…»
– …Не хочу… Верить, – бледнея, прошептал Нифтинис теперь. Они больше никогда не будут смотреть телевизор вместе. Джулия… Погибла.
Анфисе Семёновне стало плохо с сердцем, и вокруг пожилой дамы суетились люди из подоспевшей «скорой». Шофёр и Валерий Андреевич неподвижными силуэтами застыли в креслах друг против друга. Откуда-то взялись соседи из дома напротив, потрясённые и взволнованные.
– Что случилось?.. – по лицу Нифтиниса безудержно катились слёзы, его трясло и лихорадило, но никому сейчас не было до него дела.
– Что случилось?!! – он уже всё знал, он всё понял, но не хотел ни знать, ни понимать.
– ЧТО СЛУЧИ-ИЛО-О-ОСЬ!!! – Закричал елов в третий раз, начав биться в истерике, и кто-то из людей в белых халатах спешно направился к нему.
В это время в дом, дверь которого была распахнута настежь, зябко кутаясь в старенькую шаль, вошла Анна Витальевна. Она приехала из другого конца города на такси в метель и ночь. Она вошла, припорошенная снегом, но дрожала не от холода.
– Анна!.. – Нифтинис отстранился от врача и побежал к воспитательнице. Анна укрыла его в объятьях, пряча на своей груди от подступающего безумия.
– Тише, тише, тише… – шептали бледные губы молодой воспитательницы, а в глазах остекленели шок и ужас, но она знала, что нужна здесь, и кому – больше всех, – Я уже всё знаю, Нифтинис. Я всё знаю… Поэтому и приехала.
Остаток той ночи он провёл с ней, укрывшись одеялом и прижавшись к Анне так, как ребёнок жмётся к матери, если ему сильно страшно. Они уснули, приняв предложенное врачами успокоительное.

***

– Анна, возьми меня к себе жить. Валерий Андреевич занят, а Анфиса Семёновна не хочет меня видеть у себя дома.
– Не могу, милый. Не могу…
– Куда мы едем? К Джулие, правда? Она меня где-то ждёт? Она сказала…
– Нет, не к Джулие. Хочешь мороженку?
– Перестань, я не маленький! Джулия…
– Пойдём, милый, наш автобус.
– Джулия не будет переживать, если уйду без предупреждения? Почему я должен идти с тобой, Анна? Куда мы едем?»
– В больницу, Нифтинис. Валерий Андреевич попросил показать тебя врачу…
Да, врач ему требовался. Елов безостановочно говорил о Джулии, видел и общался с ней, слышал её голос… Но кроме него её больше никто не замечал.
Потому что её не было.
Потому что кроме Нифтиниса галлюцинациями никто не страдал…
С той страшной ночи всё стало не так, как раньше. Всё изменилось, перемешалось, запуталось и потерялось в этом безутешном мраке. Ночью сны давали утешение, но дни заново ввергали елова в  оцепенелое безмолвие, парализуя его мысли и притупляя ясность рассудка. Разлетевшись в дребезги под ударом трагедии, внутренний мир Нифтиниса собрался заново, но уже другим: законсервировавшим внутри боль, оглохшим к реальности, утратившим к ней интерес.
«Теперь есть только прошлое. Из-за того, что случилось, любое будущее – ложь. Мои сны и видения стали правдоподобнее, чем то, во что верить и принимать не хочется. Настоящего – нет, есть лишь чёрное Ничто, а альтернатива – больше не существующее, но существовавшее раньше… Мне уютней остаться там. Во снах и несбыточных грёзах. В мире светлых воспоминаний, где ещё была со мной рядом ОНА…»
Иногда, когда Нифтинис не спал, но и не бодрствовал, к нему вдруг приходила хозяйка. Это не могло быть реальностью, так же, как и сны, но Джулия всё равно оказывалась рядом, появлялась на миг, что-то говорила, улыбалась, предлагала поиграть, как раньше… И исчезала, тоже – на глазах.
«Так не должно быть, – сказала Анна, – Это не хорошо, когда за реальность воспринимаешь то, что только видится, и ею быть не может».
Психиатр задавал Нифтинису вопросы. Он отвечал, Анна сидела рядом. Елову не хотелось рассказывать о том, что врач непременно сочтёт галлюцинациями больного… Но в то же время Нифтинису не хотелось, чтобы он действительно стал больным.
«БЕРЕГИ СЕБЯ, ДРУЖОК…»
Она не хотела этого. И он согласился принимать лекарства. Иначе, наверно, его бы отправили в дом для умалишённых.
Похороны Джулии откладывали: с ней хотели попрощаться родственники из далёкой страны, на сборы и дорогу им требовалось время. Анфиса Семёновна и Валерий Андреевич переносили горькую утрату тяжело, но каждый стремился спастись от боли, всё глубже уходя в дела, домой с работы они возвращались лишь к самой ночи. О Нифтинисе, казалось, все забыли. Он не был родственником этой семьи, фактически он принадлежал только девочке, которой больше не было. И он знал это. Теперь он остался совсем-совсем один…
Бессолнечные, пасмурные мартовские утра стали похожи одно на другое, как отражения. Комната, что была когда-то их с хозяйкой общей, теперь сделалась пустой и тихой. Игрушки безмолвно сидели на привычных местах, кровать Джулии была чисто заправлена, покрывало – не смятым… Нифтинис просыпался то в двенадцать дня, то в девять, то в шесть утра. Никто его не ругал, не журил и не заботился о том, чтобы он ложился и вставал вовремя, как это раньше делала заботливая Джулия. Анфисе Семёновне и Валерию Андреевичу было не до того, чтобы следить за его сбитым распорядком дня. Для них Нифтинис разом стал взрослым, когда погибла его хозяйка.
Предоставленный сам себе, елов целыми днями блуждал по дому, как призрак, не зная, куда себя деть, куда определить и направить, кроме как на уборку своей комнаты: единственное, о чём заводили с ним разговор родственники покойной Джулии. Там он и сидел. В чистой, убранной  комнате на втором этаже, словно ожидая чего-то, чего сам не мог понять.
Каждый день, не столько по просьбе Валерия Андреевича, сколько по собственной инициативе, Нифтиниса навещала Анна. Под её контролем он послушно принимал прописанные врачом таблетки и скоро ему стало лучше. Галлюцинации прошли, реальность стала ближе: не вкусная, горькая, всё ещё мутная… Но единственная. Анна ободряла его, но Валерий Андреевич намекал ей, что в будущем не сможет оставить елова у себя. Мужчина сильно сдал после гибели единственной дочери, а Нифтинис был ему словно живым напоминанием о том, что её больше нет.
«Вот так неожиданность», – подумала Анна Витальевна. Она ожидала услышать нечто подобное от Анфисы Семёновны, но никак не от отца Джулии. Валерий Андреевич стал сам не свой. Раньше он питал к Нифтинису искреннюю симпатию, по-своему, даже любил его, (так, как любят домашних питомцев). Это по его инициативе елов пошёл не в простую, а в частную, престижную школу для богатых, и баловал Нифтиниса Валерий Андреевич не меньше, чем Джулию. Но…
– Нет, не нужен он нам, – напевала на ухо сыну Анфиса Семёновна, – Он совсем чужой, Валера, он даже не человек! К тому же, головой не нормальный. Разве тебе хочется всю жизнь слышать, как эта зверушка разговаривает с нашей покойной девочкой?.. А вдруг натворит чего, пока нас с тобой дома нет? Еловы ведь разумны! Это кот максимум может нагадить, разбить вазу или подрать диван. А у него есть руки, он может устроить поджог! Или ещё что похуже… Нет, Валера, пусть елов уйдёт! У нас и так забот хватает. Лучше кота, правда что, завести.
Нифтинис знал об этих разговорах. Да, никому он не был нужен так, как этой ласковой девочке, его родной, любимой, единственной Джулии… Никто уж больше не укроет его на ночь тёплым одеялком с такой заботой, как это делала она. Никто не подумает о нём с утра, не вспомнит, не разбудит к завтраку лукавой щекоткой. Никому он больше не нужен…
Настало очередное утро из странного продолжения его жизни. Нифтинис давно проснулся, лежал на своей заправленной кровати. Тихо и пусто… В печальный, пепельно-серый свет укутало пасмурное утро их когда-то весёлую с Джулией комнату. Елов без эмоций глядел туда, где с кровати девочки ему бессмысленно улыбалась её любимая кукла. Он сам её туда посадил: так было лучше, чем видеть кровать пустой. К тому же, кукла Юля чем-то напоминала ему хозяйку. Наверно, волосы…
Если Анфиса увидит Юлю там, где она сейчас сидит, Нифтинис опять схлопочет на себя её брань.
Елов и кукла пристально смотрели друг на друга, словно войдя в молчаливый, телепатический контакт. Ему даже начало казаться, что в комнате он уже не один, что Джулия…
«Нет. Этого не должно повториться снова!..»
Елов решительно поднялся и усадил куклу Юлю к её пластмассовым подружкам. Сегодня день похорон… Возможно, поэтому он волнуется больше обычного.
В дверь вдруг резко постучали: пора выходить…
Нифтинис переоделся и спустился на первый этаж. Внизу он нашёл Анфису Семёновну – в трауре. Валерия Андреевича – тот был словно сонный, наверно, лекарства. Ещё несколько знакомых людей, с которыми он раньше встречался крайне редко: родственники Джулии из другой страны.
В бледной молодой девушке Нифтинис узнал свою с Джулией воспитательницу, Анну Витальевну. Увидев елова, она подошла к нему, обняла и зарыдала. После этого Нифтинис и сам смог плакать, и плакал теперь беспрестанно. Анна взяла его под руку и вела с собой рядом, как маленького ребёнка. Слёзы ручьями струились по щекам елова, плакала с ним вместе и девушка. Анна грустила не только по Джулие, но и по Нифтинису, чья судьба казалась ей очевидной.
Забравшись в машины, они ехали на похороны, но Анфиса Семёновна вдруг решила, что Нифтинис будет там лишним. Лишним, словно чужой ребёнок, внезапно упавший на хвост. Елов и раньше раздражал её просто одним своим присутствием, а теперь, когда в нём больше не было необходимости – так как Джулии не стало – женщина твёрдо решила постепенно удалить Нифтиниса из круга их семьи.
– Надо оставить его с кем-нибудь на время похорон, – шепнула она Анне, – А то сделается бедняге, чего доброго, плохо.
Анна развернулась к сидящему сзади елову.
«Врятли Вас на самом деле беспокоит его состояние, Анфиса», – подумала она.
– Нифтинис? Анфиса Семёновна предлагает тебе побыть с её знакомыми, до окончания… Процессии. Ты хочешь присутствовать?
Нифтинис ничего не сказал. Ни «да», ни «нет». Ему было всё равно, он вошёл в ступор и ехал только потому, что его везут, и только туда, куда везут. Подвели б его сейчас к краю пропасти и столкнули вниз – он, наверно, и тогда бы не стал сопротивляться. Трогательная, нежная, ласковая улыбка освещала светлое лицо девочки, и он видел – снова видел – сейчас только это... В свои двенадцать лет Джулия являлась для Нифтиниса всем миром, да и весь мир, казалось, умещался, заключался лишь в ней одной. Широко распахнутые глаза девочки восторженно блеснули: «Нифтинис, посмотри, какой красивый закат!..»
Елов бессмысленно улыбался в пустоту. Машина завернула в какой-то двор и притормозила у подъезда, в котором жили Клара и её мама с тётей.

Глава третья
Подарок Судьбы

Нифтинис открыл глаза, и последний туман сновидений медленно рассеялся, являя взору уютную, но совсем не знакомую комнату. Память вернулась, сообщив, что он находится в квартире  людей, приютивших его вчера на время по просьбе Анфисы.
Елов откинул одеяло, обнаружил, что одет в чужую, слегка великоватую пижаму. Даже вспомнил, как его, находящегося в полусонном состоянии, попросили вчера переодеться. Продолжая лежать, Нифтинис разглядывал комнату. Вчера он уснул здесь в темноте, а сегодня через прикрытое шторами окно на вещи ложился приятный, дневной свет. В комнате было аккуратно и чисто. Кровать, на которой спал Нифтинис, располагалась так, что он мог не поворачивая головы видеть окно.
«Уютная, маленькая комнатка. В квартире их, вроде бы, три».
У другой стены, в углу, располагалась ещё одна кровать, уже заправленная и пустая.
«Кажется, там спал кто-то из женщин. Или Полина, или её сестра».
Неожиданная мысль, что он, возможно, останется с этими людьми жить, как дома, показалась наивной. С обидой, болью  и даже отвращением, Нифтинис подумал об Анфисе Семёновне.
«Она избавится от меня! У  меня больше нет дома…»
Дверь комнаты была прикрыта. Елов слышал, как за ней мирно течёт человеческая жизнь: разговоры вполголоса и шуршание, такое, словно кто-то водит карандашом по бумаге. Он выглянул в зал и увидел Клару. Девочка сидела за столом, склонившись над альбомом. Увлечённо рисуя, она брала и клала на место цветные карандаши так осторожно, словно боялась произвести шум.
«Всё – ради меня… Думает, что ещё сплю. Боится разбудить…»
На кухне разогревала обед хозяйка, её мать, Надежда Фёдоровна. Другой женщины видно и слышно  не было.
Нифтинис снял и сложил пижаму, не торопясь, переоделся в свою одежду, которая аккуратно висела на спинке стула.
«Приятно… Кто это сделал? Последний раз мою одежду так заботливо приготавливала только Джулия…»
По привычке Нифтинис стал искать свои домашние тапочки, но здесь их, конечно, не было. Радуясь, что пол в квартире застелен мягкими коврами, елов вышел в зал в одних носках.
– Ой, привет! – Клара немного растерялась, увидев, что гость уже не спит и даже переоделся. Лицо её украсилось дружелюбной улыбкой, рука с азартом продолжала орудовать карандашом.
– Привет, Клара.
– Скоро будем кушать! Хочешь порисовать? Садись рядом!
Нифтинис неуверенно сел в кресло, вспоминая, как вчера они пили здесь чай. Испытал стыд из-за того, что потерял контроль над своим состоянием и напугал этим добрых людей. Не зная о его тягостных думах, Клара пододвинула к елову чистый альбомный лист. Она обрадовалась, что у неё появилась компания. Так же её радовало, что сегодня Нифтинис выглядит спокойнее и больше не плачет. Кларе очень хотелось ему помочь! Хоть как-то отвлечь от грустных мыслей, которые могли вернуться в любую минуту.
– Будешь со мной рисовать? Я люблю изображать то, что представлю. Когда была младше, дарила свои рисунки маме… Ух ты, можно посмотреть?.. – её карие глаза удивлённо раскрылись, девочка невольно вытянулась, нависая над листом, где елов уже что-то изобразил.
На бумаге, под рукой Нифтиниса, появлялся несовершенный, но достаточно угадываемый рисунок. На изображении девочка с еловом вприпрыжку шли навстречу всходящему, или, наоборот, садящемуся солнцу, держась за руки.
– Ты хорошо рисуешь! – искренне восхитилась Клара, – Кто это?
– Нет, не смотри! – нахмурился Нифтинис, резко пряча изображение по другим, ещё чистым листом, которым накрыл его сверху. Клара открыла было рот, но вдруг всё поняла и притихла, утратив часть своего недавнего веселья. А Нифтинис ругал себя за то, что опять вернулся к мыслям о своей утрате, нарушая собственное, и без того шаткое душевное равновесие.
«Как сказала мой психолог, мне надо направить свои мысли в другое русло, переключиться!»
Он внимательно посмотрел в растерянное лицо Клары, поудобнее перехватывая карандаш. Через пару минут на бумаге она увидела девочку, похожую на себя: такие же тёмные, кудрявые волосы, открытый лоб, добрый взгляд… И даже домашний халат, что сидел сейчас на ней, елов изобразил в точности. Разве что начавший отпарываться карман заменил на безупречный, словно вещь была новой…  На его рисунке Клара тоже склонилась над альбомом, сосредоточенно делая на листе набросок.
«Наверно, я правда так выглядела пару минут назад», – подумала девочка, восхищённо улыбаясь. А потом решилась рассказать ему то, о чём говорили сегодня мама и тётя, пока он спал.
– Нифтинис?
– Да?
– Я… Это.
– Что? – в глазах елова пробудилась мягкая приветливость, – Говори, не теряйся... Я не буду, как вчера.
– М-м… В общем, сегодня утром звонила Анфиса Семёновна, и…
Клара осеклась.
«Нет, не стоит начинать с этого. Только не это! Лучше пропустить…»
– Хм… Слушай, а как ты смотришь на то, чтобы… Жить у НАС? Ну.., если бы и правда оказалось, что больше негде.
Нифтинис не заметил, как горько усмехнулся. Той самой ухмылкой, когда убеждаешься в напрасности своих надежд, находя подтверждение чьей-то гнусности.
«ОТКАЗАЛАСЬ»...
Он в красках представил, как Анфиса Семёновна позвонила сегодня утром, попросив семью Клары об «ещё одном одолжении». Наверно, она сказала что-то вроде этого: «Надя, дорогая! Ах, сердце на части рвётся, и дел-то по горло, а выхода другого и нет… В общем, в ближайшее время мы не сможем еловишку-то от вас забрать. Ты знаешь, Надюш… Надюш! Можешь думать о нас плохо, только это напрасно: просто нет возможности о нём хлопотать. Нет, сами его нам тоже не привозите… Мы заедем, но дней через пять, или… Ох, даже не знаю, когда это будет… Он же невсебешный, вы уже убедились, наверно? Если слишком тяжело станет – просто отвезите елова в «Тихую Пристань»…
«Именно так всё и было сказано, – уверенно подумал Нифтинис, – А потом, после этого разговора, Надежда и Полина Фёдоровны бурно обсуждали новость. И кто-то из них, возможно…»
Нифтинис вновь посмотрел на Клару. Она не станет так неосторожно дарить ему надежду. Кто-то из взрослых в этой семье и правда рассмотрел возможность о том, чтобы надолго приютить его у себя, а может, даже оставить навсегда!..
«Хорошо это, или плохо?.. Скорей всего, хорошо. Да, конечно же!.. А Клара… Станет моей новой хозяйкой?!»
– Так как? – не дождавшись ответа, слегка смутилась девочка, – Как думаешь… СМОГУ Я БЫТЬ ТВОЕЙ ХОЗЯЙКОЙ? Разрешишь ли ты заботиться о тебе, как это делала Джулия?
На лице елова ещё держалась та нехорошая, недобрая усмешка. И Клара, не знавшая её настоящей причины, нахмурилась.
– Ну и ладно!.. – в досаде, с запалом обиды воскликнула девочка, – Ты всё равно останешься с нами, и я, как единственный ребёнок в семье, буду официально считаться твоей попечительницей! Ой… Ты чего?
Елов приветливо улыбнулся. Улыбка получилась такой открытой, столь тёплой и неожиданной, что Клара опять растерялась. Нифтинис явно не хотел её обидеть.
– Я бы заботилась о тебе, Нифтинис. Постаралась… Помочь.
Елов внимательно смотрел на Клару, всё ещё потрясённый и не совсем готовый ей поверить.
– А ты точно уверена, что твои мама и тётя не передумают меня приютить? Неужели не шутишь? Вы оставите меня у себя?!.
– Всё уже решено, – сказала Клара, – Единственное, чего не хватает – твоего согласия. Но если мы… Или я… Тебе не нравлюсь…
Девочка грустно вздохнула, отведя взгляд и испытав разочарование. Ей показалось, что она внезапно всё поняла.
«Глупая я… Сидела вчера, жалела его. А он, оказывается, такой избалованный! Наверно, осмотрел нашу квартиру, быт, увидел, что мы бедны, и побрезговал такой потенциальной «семьёй»! Джулия-то была обеспеченной… И отец её, и бабушка. А мы не сможем его баловать, как баловали они. И он это знает…»
Она бы и дальше думала такие печальные, абсолютно ошибочные мысли, если б это дело не было прервано неожиданными, крепкими объятьями. Нифтинис бросился ей на шею, как это мог бы сделать маленький ребёнок, увидев свою мать и успев по той соскучиться!
– Спасибо, – от переизбытка чувств, на глазах Нифтиниса снова выступили слёзы, но на этот раз то были слёзы радости, – Я никогда не забуду проявленную ко мне вашей семьёй доброту!!! Спасибо, спасибо!..
Обрадованная, Клара ласково обняла его в ответ, позволив смачивать слезами её халат. Почему-то на миг всплыло из недр памяти лицо оставившего их с мамой отца.
«Вот бы и мне так же броситься на шею к папе! – подумала девочка, – Если бы только снова его увидеть…»
По щеке неслышно скатилось что-то мокрое.
«Если кто-то увидит, пусть думают, что я тоже, как и Нифтинис, плачу от радости… Не хочу, чтобы маме было больно. Она так любит меня! И так волнуется о том, насколько сильно отразится на мне случившееся».
– Всё будет хорошо, Нифтинис, – пообещала Клара елову, когда их взгляды снова встретились, и оба немного успокоились, – С этого дня, мы все – одна семья! И я никогда… НИКОГДА тебя не брошу!.. Обещаю.
 Предложение девочки стать ему хозяйкой показалось Нифтинису наивным, но Клара начинала нравиться елову.
«Добрая, очень добрая девочка! Насколько смогу, я постараюсь быть ей другом. Прости меня, Джулия… Надеюсь, ты всё понимаешь».
Клара была совершенно другая, совсем не такая, как его прежняя хозяйка. Старше, серьёзней, спокойней… Возможно, это плюсы, которых у бывшей не было. Но ЗАМЕНИТЬ Джулию…
«Нет, никто и никогда не сможет этого сделать! Впрочем, Клара ведь и не говорила, что воображает, будто сможет заменить! Она только сказала, что могла бы заботиться обо мне».
– Мою бывшую хозяйку, как ты знаешь, звали Джулией, – сказал Нифтинис, – Не смотря на вашу доброту, я всё ещё очень скучаю по ней… Скажи, можно ли будет привезти сюда некоторые из её портретов и общих игрушек? Разрешишь ли навещать могилу?..
– Её звали Джулия, а меня зовут Клара, – сказала девочка, – Имя, конечно, само по себе ничего не говорит, но зато скажу я сама. Нифтинис… Привози сюда всё, что хочешь! Не надо прятать своего горя. Я, мама и тётя Поля – не те люди, которые могут считать, что чужая беда – лишь чужая. Мы будем поддерживать тебя… Я даже уверена, что мои не только не откажут тебе в просьбе ходить на могилу, но ещё и сами придут, чтобы просто постоять рядом, если это окажется для тебя нужным.
В этот момент в зал вошла Надежда Фёдоровна, её мама. Услышав разговор, женщина остановилась. Этим утром, сразу после звонка Анфисы Семёновны, они с сестрой немного разошлись во взглядах. Когда мать Клары уверенно сообщила Полине, что они с Кларой примут елова в семью, та вспыхнула. «Жалко, говоришь? Клара хочет елова, говоришь? Чужие проблемы на себя взвалить? Надька, может, у тебя деньги есть?.. Ты чем его кормить-то будешь! Это же не домашняя зверушка, это не больше, не меньше, чем второй ребёнок! Его и в школу собирать, вместе с Кларой, его и…»
– Поля, – спокойно перебила её сестра, – Я не вчера родилась! Эта женщина, Анфиса… Семья Виллибер остаются законными опекунами Нифтиниса. Но с сегодняшнего дня подпишут бумаги, где будет указано, что «временно, по сложившимся обстоятельствам», они передают опекунство над еловом нам. Вместе с ежемесячным финансовым взносом на наш счёт… Этих денег, конечно, не хватит, чтобы елов смог продолжить обучение в частной школе, но вполне достаточно, чтобы мы не испытывали материального ущерба, взяв его к себе. Скоро к нам приедет комиссия, чтобы проверить пригодность условий для содержания елова. Будут беседовать с Кларой и со мной. И с Нифтинисом, конечно же. Если сочтут, что елов может и хочет жить у нас, я и Клара будем рады. После того, как Андрей нас оставил… Нам стало пусто. Понимаешь? У Клары мало друзей. И я вижу, как тяжело она переживает случившееся в нашей семье. Я надеюсь, что забота о Нифтинисе поможет ей отвлечься. Так говорят психологи. «Елов – это то, что надо!»
Клара потеряла отца. Я – мужа. А Нифтинис – свою бывшую семью и любимую хозяйку. Пойми: сама судьба послала нам этого несчастного елова! Поэтому своего решения я не изменю.
Услышав эти речи и убедившись в твёрдости намерений сестры, Полина Фёдоровна капитулировала. Ей и самой было жалко Нифтиниса.
– Хорошо… Как знаешь. А я-то планировала подарить Кларе щенка!
– Она хочет елова. И Нифтинис ей понравился.
Ещё немного пообщавшись об этом и другом, сёстры вполне помирились и Полина ушла на работу в хорошем настроении.
– Мама, ты ведь не шутила, что мы примем Нифтиниса в нашу семью? – спросила Клара.
Надежда опустилась на диван и посмотрела на детей. Затаив дыхание, елов замер в ожидании её ответа, уже начиная бояться, что Клара наобещала ему лишнего.
– Нет, не шутим, – сказала мама девочки, осторожно улыбаясь, – Нифтинис, если ты хочешь…
– Да, – уверенно сообщил елов, – Да, хочу, очень!.. Спасибо Вам, тётя…
– Надя, – тихо подсказала радостная Клара.
– …тётя Надя.
– Можешь обращаться ко мне без «тёти», – тепло улыбнулась добрая женщина, – И без «Вы». Если у тебя были натянутые отношения с Анфисой… То со мной, обещаю, будет иначе. А теперь, дети… Кто хочет вкусный суп?! Альтернатива – вчерашний разогретый ужин!
Надежда Фёдоровна светло улыбалась, Клара тоже впервые была так счастлива с тех пор, как её отец ушёл из семьи.
На миг и Нифтинису стало так тепло, что он даже захотел плясать и играть, как то бывало с ним раньше, ещё до гибели Джулии и его болезни.

Глава четвёртая
Банга

Анна Витальевна знала, что все вещи Нифтиниса остались в бывшем доме, а на новом месте у него нет даже тапочек. Анфиса Семёновна же скорее выбросит их, или раздаст знакомым, чем снова взглянет в глаза елову, или его новым опекунам.
Анну, впрочем, она видеть тоже едва ли хочет. Но девушку чужие проблемы с совестью не волновали, и она привычно вдавила красную пуговку звонка у ворот, чтобы в глубине роскошного особняка заиграла простая и весёлая музыка, возвещая хозяев о том, что к ним пришёл гость.
За забором, где-то на широком дворе, где в прежние, светлые дни так любили вместе играть Нифтинис и покойная Джулия, раздался сердитый лай и позвякивание цепи.
Анна удивилась.
«Банга? На цепи?..»
Бывшая собака не была такой неистовой, каким казался обладатель этого низкого, утробного лая.
Замок по ту сторону ворот громко щёлкнул. Высокие и массивные, они неохотно отворились, чтобы угрюмая Анфиса Семёновна могла неприветливо уставиться на незваную гостью, полувысунувшись из образовавшейся щели.
«Да уж. Таким взглядом можно без слов отправить человека к чёрту или послать ему и всему его роду множество проклятий», – подумала Анна, заставив себя улыбнуться, как ни в чём ни бывало.
– Что такое, Анна? – опуская приветствие, обратилась к девушке Семёновна, давя на неё тяжёлым, недружелюбным взглядом, – На днях я с Вами рассчиталась. В услугах воспитателя, как это понятно, здесь больше не нуждаются. Джулии больше нет, Нифтинис теперь тут тоже не живёт. Мне и моему сыну нянька не нужна! Зачем ты пришла?
– Это понятно, – сдержанно ответила Анна, больше не заботясь изображать хорошее настроение, но и не желая отвечать на грубость в таком же тоне, – Если это возможно, я бы хотела забрать кое-что из оставшихся здесь вещей Нифтиниса, чтобы привезти их ему на новый адрес.
– А, это… Хорошо. Валера!.. Иди сюда…
Разговор с Валерием Андреевичем получился таким же сухим и коротким. Отец покойной Джулии вынес из дома сумки с вещами елова, но дать Анне машину они с Семёновной отказались.
«Прекрасно», – подумала девушка, скрывая раздражение. Пряча с глаз пустые лица хозяев и громадного пса, бесновавшегося на цепи с пеной у пасти, массивные ворота снова с шумом сошлись за её спиной, – Очень и очень «мило»!
Перехватив поудобнее большие, тяжёлые сумки, Анна неуклюже поплелась к не близкой остановке, делая вынужденный привал через каждые два шага. Могла бы она сейчас, в свой заслуженный выходной, спокойно сидеть дома, отдыхая с чашкой чая и мотая каналы телевизора, но покоя в душе не было. Анна слишком привязалась к когда-то родившемуся и выросшему на её глазах елову! Не меньше, чем к Джулие. В течении долгих лет оба ребёнка были её любимыми воспитанниками. Случалось, что она, ещё не имевшая своих детей, думала о подопечных с материнской теплотой даже в выходные дни, успевая по ним соскучиться. И когда-то ещё совсем, казалось, недавно, Анна приходила в этот дом к тем, кто ждал её там с нетерпением…
Всё изменилось, да. Неожиданное осознание, что этот расцветающий апрель, как и приближающееся лето милая Джулия уже не встретит, сделало мир в глазах Анны суровым и несправедливым. На душе ей стало совсем не по-весеннему тяжело. Из головы никак не шла чёрствость Анфисы Семёновны, сухость Валерия и мрачный груз последних, страшных событий.
Апрель подходил к концу. Тысячами солнечных бликов прыгая по окнам домов и улыбаясь ими из редких, непросохших луж, весеннее утро жизнерадостно приветствовало всех, кто был способен веселиться с ним вместе. Давно освободившаяся от снега, просохшая и прогретая земля ещё пока робко выпускала первые, несмелые ростки. Широкую трассу и сонную остановку, покрытую облупленной краской, лениво облизывало солнце. Золотистая, утренняя тишь поила весь пригород благостной безмятежностью.
Людей в этот час на улицах было мало. Кое-где выгуливали собак старики и дети. Изредка проносились по дороге машины.
Анна Витальевна с облегчением поставила сумки на скамейку, перевела дыхание и надвинула на глаза очки от солнца. До живота расстегнула плащ, сняла берет и отёрла платком вспотевший лоб.
«Жарко… Близящийся май, наверно, станет ранним июнем».
Не время сейчас носить пальто и сапоги, рассчитанные ещё на снег. Но денег, чтобы купить одежду по сезону, у девушки не было. Едва ли Анна сможет накопить их достаточно, чтобы к концу года приобрести, наконец, собственное жильё. Выросшая в детском доме, она всю жизнь  мечтала о своей квартире!
Скоро действительно будет по-летнему тепло, и люди с облегчением оставят дома и сапоги, и верхнюю одежду. В воздухе разлилась такая сонная, сладкая тишина, какая может быть только ранним весенним утром. Наконец подъехал автобус, чтобы забрать с остановки Анну, единственно его там поджидавшую. В салоне было душно, пыльно. После двадцати минут тряски девушка с облегчением выбралась на свежий воздух, двинувшись по тенистому, сырому двору к знакомым дому и подъезду.

***

Суп получился наваристый, аппетитный. Он источал приятный, густой аромат, но особого желания есть Нифтинис не испытывал. После гибели Джулии его сердце и душу затопила оглушающая, бездонная пустота, и так её было много, что она, казалось, заставила потесниться  внутри все органы.  Желудок в том числе. Поэтому, вместо аппетита, рождалось чувство тошноты, хотя елов не ел со вчерашнего дня. Вечером его новая семья наслаждалась восхитительным, свежеиспечённым Полиной Фёдоровной мясным пирогом, но как тогда, так и  сегодня, есть не хотелось. Нифтинис чувствовал себя каким-то ненастоящим, не живым, фальшивым... Слабым и хрупким, как кусок фанеры! Ему часто хотелось сидеть или лежать без движения, уставившись в одну точку, ни о чём не думая. После ухода Джулии осталось лишь ОНО: бесконечное, серое, однотонное «пусто»… Беззвучное, бессмысленное и необъятное.
– Голубчик, а ну-ка ешь давай! – шикнула на елова тётя Клары, – Или ты начинаешь кормиться немедленно, или я на тебя обижусь!
Клара, с аппетитом опустошавшая свою тарелку рядом с ним, хихикнула, сочтя слово «кормиться» забавным. Елов виновато улыбнулся, через силу приступив к еде.
«Полина Фёдоровна права: за последний месяц я потерял, пожалуй, килограммов пять, и уже начал становиться похожим на анорексика, как выразилась однажды Анна, тоже этим встревоженная. Если кто-нибудь из посторонних обратит на это внимание, комиссия немедленно примчится к нам с проверкой, решив, что новые опекуны морят меня голодом».
– Это всё нервы у него, – убеждённо вздохнула Полина Фёдоровна, обращаясь к Надежде, – У меня так тоже было. Помнишь, когда я…
В дверь осторожно постучали. Клара открыла дверь, и в прихожей появилась Анна Витальевна, следом за которой втащил две тяжёлые сумки их сосед Димка.
– Спасибо, – поблагодарила его Анна, – Спасибо большое!
Надёжда Фёдоровна предложила соседу в благодарность остаться с ними на чай, но Димка только мотнул патлатой головой и убежал.
– Ах, ну чем не жених Вам, Анна Витальевна! – добродушно рассмеялась Полина. Анна засмущалась, потупив взгляд и стеснительно улыбнувшись.
– Возможно… Если я в его вкусе. Вот, вещи елова привезла. Привет, Нифтинис!
Нифтинис приник к ней, крепко обняв свою бывшую воспитательницу.
– Спасибо, Анна.
– Проходи, милочка, проходи, – засуетилась Кларина тётя, доставая для гостьи чистую тарелку, – Ты вовремя. Как раз к обеду! И не вздумай отказываться.
Скоро Анна Витальевна сидела на кухне с Надеждой Фёдоровной, пила послеобеденный чай и вела непринуждённый разговор. Она рассказала о своём сегодняшнем визите в бывший дом Нифтиниса. Елов сидел рядом, положив ей голову на грудь, и рука девушки ласково, утешающе теребила его волосы.
– А Банга-то наша сдохла, – сказала вдруг Анна, потому что умалчивать о таком просто не имела, как ей казалось, права, – Анфиса Семёновна не была со мной словоохотливой, но я думаю, собаку загнала тоска…
Сначала Нифтинис не придал этому известию особого значения. Он лишь рассеяно продолжал слушать разговор двух женщин, ни о чём конкретно не думая. Но на следующий день новость проснулась, завладев его вниманием так, как не смогла вчера.
Им с Джулией было около девяти лет, когда собаку взяли в дом щенком. Особенно Бангу любил Валерий, отец девочки. И дня не проходило, чтобы он не возился во дворе с собакой, не играл с ней, не баловал и не ласкал, теребя густую шерсть. Собака была крупной, но доброй и игривой, как щенок. Длинная, белая шерсть свисала с её широких боков, а на спине «залегли» большие, рыжевато-коричневые пятна.
Усни Банга вечным сном в другое время, Валерий, наверно, с головой бы погрузился в траур. Но теперь, после более серьёзной потери, утрата животного мало тронула его сердце.
Ведь даже Нифтинис, к которому мужчина прежде относился с большой теплотой, стал для него просто досадной тенью, триггером, от которого Валерий избавился, мало раздумывая о жалости…
«Горе меняет людей, – подумал Нифтинис убеждённо, – Кто-то, пережив его, становится сильнее… Но есть и те, кто ломается, утратив лучшую часть себя».
Как и Джулия, Нифтинис мало интересовался собаками. И всё же, ему было жаль добрую компаньонку, вилявшую, бывало, при виде них хвостом и с таким удовольствием принимавшую от детей гостинцы.
«Беги по радуге, мохнатая!» – подумал елов. Рассеянная мысль почти сразу же затерялась в расстроенном клубке других.
«Я изменился, – уже в следующую секунду раздумывал Нифтинис, совершенно забыв о собаке, – Но только ли горе тому виной? Однажды Анна сказала, что я сделался старше, что скоро стану совсем взрослым. Наверно, это правда. Мне больше не хочется с визгом носиться по дому, как маленький ураган, взбираясь на предметы мебели и воображая себя персонажем из любимых мультфильмов. Охладел интерес к игрушкам. Появились новые интересы. Но имею ли я право жить дальше после того, как нарушил своё обещание?.. Не справедливо! Я жив и здоров, а ОНА…»
Когда-то он и Джулия пообещали друг другу, что их не разлучат ни года, ни семьи, которые однажды появятся у каждого из них, когда станут совсем взрослыми.
«Я обещал быть с ней рядом ВСЕГДА! А в итоге…»
 В квартире было тихо. Дневной свет ложился на стены и предметы мебели, делая это совсем обычно, но Нифтинису казалось, будто некая сила раскидывает таким образом над ним свои чары: неподвижное тело, душа и разум вдруг податливо потянулись ей навстречу, словно к другу. Отдаваясь ласке без остатка, елов беззвучно растворился в безликих минутах, скоро бежавших одна за другой, из вечности в вечность, с одному Создателю ведомой целью. Навеянное дружелюбным безмолвием дня, туманное забытьё обволокло и укачивало его, словно убеждая игнорировать печальные мысли и хотя бы сейчас не внимать голосу болезненных воспоминаний…
Увы, если то и была какая-то светлая магия, тьма в тот миг не дремала тоже. Не желала она, проклятая, чтобы Нифтинис нашёл от неё какое-либо спасение!
И вот, мягкий туман вспорола новая, незваная мысль. Её, особенно яркую и бессмертную, память никак не могла сделать более туманной и менее острой. Разом стряхнув с себя исцеляющую сонливость, (словно глупое дитя, срывающее бинт с незажившей раны), Нифтинис ощутил, что совсем близко подошёл к какому-то итогу. Это предчувствие, это неожиданное открытие взволновало его.
«Нравится это мне, или нет, верю я в то, или отрицаю, Джулия умерла. Нет, абсолютно нет смысла стараться об этом забыть, спорить с тем или пытаться себя обманывать. Она погибла… Она не вернётся! Как и Банга…»
Нифтинис прилёг на кровать, задумчиво уставился в потолок, словно бы мог там увидеть ответ на вопрос, к чему его хотят привести эти собственные же размышления. Потолок был белый, ровный и вполне симпатичный… Что такое плитка, он не знал.
«В доме, где жили мы с Джулией, потолки были плиточными. Анфиса Семёновна с особой важностью подчёркивала, что порядочные и состоятельные люди не должны отставать от жизни, ютясь в лишённых ремонта «пещерах», как первобытные. Она осуждала таких, как Клара, Надежда и Полина! В лицо улыбалась, а за спиной – презирала… Отвратительно тщеславная личность!»
Даже Джулией, как казалось Нифтинису, эта женщина больше хвалилась, чем любила.
«Анфиса всё и всех могла оценивать лишь в денежном и статусном эквиваленте! Не удивительно, что бедная Банга протянула лапы. Злая, старая ведьма!..»
Близился вечер, становилось темно. Нифтиниса никто не тревожил. Надежда Фёдоровна и её сестра ещё находились на работе, вернувшаяся со школы Клара, сожалея об ушедших каникулах, ломала голову над «скверной», с её слов, задачей из учебника.
«Тихо… – подумал Нифтинис, – Прежде я и не знал, как много бывает оттенков у тишины. Вот сейчас она – добрая… Уютная, домашняя, со вкусом благополучия. Слышал, Надежда и её муж недавно расторгли брак, расставшись вполне мирно. Возможно, он даже будет изредка навещать Клару. После короткой встречи с отцом та стала веселей… Усердней взялась за учёбу, чаще начала смеяться. Надежда, кажется, тоже постепенно приходит в себя… Возможно, научилась верить, что всё, что происходит – происходит к лучшему.
Многие утешают себя такими «заклинаниями», повторяя и повторяя их то вслух, то мысленно до тех пор, пока себя не запрограммируют.
Увы, у меня так не получится. Не смогу убедить себя, что Джулия умерла «к лучшему»…
Солнце ушло на другую сторону, после чего за окном начали стремительно сгущаться синие сумерки.
«Джулия любила наблюдать за небом. За восходами и закатами, ища «момент», когда можно сделать кадр. Теперь я наблюдаю за небом один…»
Никогда раньше Нифтинис не знал такой пронзительной печали, такого отчаянного, непоправимого горя.
«Внутри меня – темно и холодно. Наверно, так и должно быть без солнца. Без ТОГО единственного солнца, которое одно умело светить и греть ПО-НАСТОЯЩЕМУ…»
Клара не сможет стать ему хозяйкой. Он просто не позволит ей. Слишком глубоко ушёл в себя… Слишком убеждён в том, что больше не сможет быть счастлив.
«Прости, Клара, – подумал Нифтинис, – Ты хорошая, правда! Внимательна, опять сегодня  приготовила для меня моё любимое блюдо… Как и положено заботливой хозяйке. Только вот пока ты варила, я уже позавтракал сам. Это происходит случайно, не осмысленно… Прости. Я просто так и не смог понять, что больше не один. Слишком хорошо научился в это верить…»
Чаще всего, детство уходит незаметно. С ним расстаются постепенно, всё больше времени посвящая чему-то другому, пока однажды не хватятся, осознав, что уже прошло так много дней с тех пор, когда в последний раз было произнесено «мама, помоги!» Взрослеющего подростка начинает раздражать опека. «Помоги» уходит в прошлое, отбрасывается вместе с противным чувством слабости и беспомощности, уступив место волевому, торжествующему «Я Сам!»
Быть взрослым означает быть самостоятельным.
«Но я не успел дорасти до того возраста, когда опека и забота Джулии начали бы мне досаждать... Как и её, меня вполне устраивало быть маленьким. Мы не спешили взрослеть! Нам было хорошо. Ей нравилось слушаться отца, мне – её... Взрослые ещё не успели нас тогда разочаровать. Они виделись нам надёжными и мудрыми…»
Со смертью Джулии детство Нифтиниса не закончилось, а оборвалось. Он того не хотел, только никто его об этом не спросил.
«Клара и Джулия – такие разные… Джулия была мечтательницей и фантазёркой, а Клара – реалист. Реалисты и взрослые не умеют любить так, как это доступно детям! С тем особенным, наивным светом, невинностью, красками, эмоциями... Клара – хозяйственная и заботливая, но не умеет летать. Она научит меня ходить, но я хотел учиться этому с той, кто была такой же маленькой, как я. Вместе! Не по отдельности…
Клара крепко стоит на земле, обеими ногами. А Джулия – парила… Выше, дальше… Как лёгкое облако. Как свободная птица… Мне нравилось жить вместе с нею в иных мирах, когда становилось скучно в реальности. Вместе придумывать игры, в которые больше никто не играл. Угадывать, какая сейчас «погода» у других людей и еловов в их душах.
Клара так не умеет. Она накормит меня едой, но душа останется голодной. Мне одиноко… Даже теперь, когда снова обрёл семью – ничего не изменилось!
Рано или поздно, мечтатели тоже взрослеют. Но тот, кто был реалистом даже в детстве – никогда не познает, что такое оттолкнуться от надоевшей земли и взмыть в небо! А мечтатели и повзрослев умеют летать, с возрастом они становятся только совершеннее…»
Так мыслил Нифтинис, и некому было с ним поспорить. Клара хорошо училась в школе, но таких выражений, как «погода в душе» или «жить в иных мирах» ни она, ни кто-либо из её знакомых в разговорной речи не употребляли. Довольно часто, общаясь с Нифтинисом, она с трудом понимала, что он ей говорит: выражения, используемые еловом, казались девочке слишком иными, непривычными, замысловатыми.
«Джулия была моим солнцем, но теперь это солнце зашло навсегда, – сказал однажды Нифтинис Кларе, когда они разговаривали о его утрате, – Небо не рухнуло, но в моём внутреннем мире настал вечный сумрак. Небо без солнца – небо туманного, грустного сна, а не жизни! Поэтому я как бы и не живу вовсе. Понимаешь?»
Клара выслушала, удивлённо моргая. Слова «настал» и «вовсе» смущали её, резали слух.
«Реалисты считают детьми нас. А мы смотрим на них, и думаем то же самое про них! – подумал Нифтинис, вспомнив тот случай.
Анна Витальевна обсуждала с ним и этот вопрос. Просила не быть столь категоричным в своих суждениях, уговаривала дать новой хозяйке шанс.
«Но я не люблю её, понимаешь? Не люблю!.. Между нами нет ничего общего, Анна…»
Сегодня девушка обещала зайти опять, но так и не навестила Нифтиниса.
«Может, она устала на работе? Добрая Анна... Она старается поддерживать, как настоящий друг, она единственная, кто выбрал пережить тяжёлую утрату со мной вместе. Но и Анна когда-нибудь отдалится… Это естественно, этого не избежать. Скоро она обзаведётся долгожданной квартирой, пригласит нас на новоселье, потом – на свадьбу, дальше – на «зубок», когда родится крохотный сын, или дочь… Даже сейчас мы уже не те друг для друга».
В голове неожиданно возникли образы работавших с ним врача и психолога.
«Депрессия, Нифтинис. Ты принимаешь таблетки? Пей их, пока не вернёшь себе способность мыслить позитивно. Не надо программировать себя на плохое. Смотри в будущее с оптимизмом!»
Нифтинис уже давно не глотал «пилюли», хотя говорил, что принимает.
«Прошла, кажется, тысяча лет с тех пор, когда Анна читала улыбчивым детям наши любимые сказки в последний раз. Я помню то утро. Цвела сирень, а мы, втроём, расположились с книгами в беседке, в саду нашей усадьбы. Теперь мне больше не посидеть там... Простит ли душа Джулии своих родственников за то, что они отправили меня за забор?
Банга сдохла. Джулия тоже покинула этот мир. Так почему всё ещё жив Я?.. Люди, еловы, мотыльки… Мы все порой начинаем думать о собственной смерти, когда разочаровываемся в жизни, или теряем всё то, в чём она у нас заключалась. Мой внутренний мир целиком принадлежал Джулие, заключался в НЕЙ!.. Поэтому вместе с ней фактически погиб и я. Я тоже мёртв… Уже мёртв, хотя и продолжаю ходить, говорить, дышать, кушать…Вокруг меня остался внешний мир, но он пуст, когда его не греют живые мысли. А греть могло только то, чего уже не будет никогда. Вот и всё. Всё просто. Теперь этого нет, и я мёрзну, я – живой труп, моё солнце в этой жизни потухло, и я хочу умереть до конца! Тяжело притворяться живым. Не хочу больше расстраивать своим видом Анну и добрых людей, взявших в свою семью. Они так стараются, чтобы вернуть меня к жизни!.. А я, глядя на это, испытываю чувство вины. Ведь мне-то предельно ясно, что прежним уже не стану.
Нет уж, хватит!.. Им будет без меня только лучше…»
– Нифтинис, хочешь какао? – неожиданно прозвучал весёлый голос Клары, упрямо прорываясь к нему сквозь все воздвигнутые преграды. Елов посмотрел в улыбчивое лицо девочки и пронзительное чувство стыда опять кольнуло сердце. В руке его новой хозяйки дымилась чашка, волнистые волосы были собраны в короткий хвост.
«Мне нельзя умирать. Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!.. Из-за них. Я нужен им… Анне, Кларе, Полине и Надежде. Нужен…»
– Спасибо, Клара! – Нифтинис благодарно улыбнулся, принимая чашку с горячим шоколадом. Джулия тоже любила какао. Иногда, сидя втроём с Анной Витальевной всё в той же беседке, они тайком лакомились напитком, весело при этом шутя над раздражительной Анфисой Семёновной, которая однажды выбросила «эту вредную дрянь» в окно вместе с баночкой. «Вот погляди, Валера! Не ошибкой ли было приводить в наш дом этого елова?! Он слишком любит сладкое, а Джули за ним всё повторяет!.. Не нужен он нам, Валера… Не человек, не зверь! И зачем ты его в школу отправил?! Ещё и в частную…»
«А как не отправить? У Нифтиниса – возраст! Еловы обязаны учиться так же, как и человеческие дети. Мам… Да разве ж у нас денег мало?.. Ты о Джулие подумай: он же ей, как брат! Девочка счастлива!..»
«Пф-ф… Мало у неё других друзей, что ли? Нет, елов – это излишество. Я так считаю…»
«Я всегда был для неё чем-то вроде экзотической зверюшки…» – подумал Нифтинис, вспомнив тот разговор. Подслушали его они с Джулией тогда случайно. И почти целую неделю после этого Джулия не желала разговаривать со своей бабушкой!
– Опять грустишь… – расстроилась Клара, придвинув стул и присаживаясь рядом. Оправила его воротник, пригладила непослушные, жёсткие волосы, – Когда тебе грустно, мне тоже так делается.
Прикосновения девочки – как ни старался, Нифтинис просто не мог воспринять её «хозяйкой» – дышали теплом, заботой. Её ласка хотела дойти до его души, сорвав с неё жестокую боль, как цепь. Освободить, исцелить, спасти…
Совесть и стыд снова кольнули его сердце упрёком.
– Извини…
– Нет, не надо просить прощения, ты не виноват! – Клара придвинулась ближе и обе руки положила ему на плечи, сжав их. Взволнованно вгляделась в глаза, – Мы все видим, как ты стараешься вернуться! Ты молодец, Нифтинис. И всё у тебя получится…
Прильнув к её груди, Нифтинис отчаянно силился сдержать подступающие слёзы. Он чувствовал себя плохим. Обманщиком, предателем, гнусным преступником, задумавшим тёмное – и умолчавшим об этом…
«Вы не узнаете, – подумал елов. Слёзы застыли в его глазах, которые от того остекленели, боясь выдать мысли, – Ничего не узнаете о том, что я задумал. Пусть бы лучше я оказался в «Тихой Пристани». Судьба не рассчитала – и подарок её обернулся мне не радостью, а бедой! Я ещё как виноват, потому что не оправдаю ваших ожиданий. И вы, наверно, никогда не поймёте, не разрешите себе осознать, что ТАК для меня и вас будет лучше. Что моё состояние расстраивало бы вас всю жизнь. Что без этой моей незримой тени ваше небо будет чище, а солнце – ярче…»
Он пытался оправдать себя за то, чего ещё не сделал. Но решение не изменил.
«Банга, Джулия!.. Скоро мы встретимся…»

Глава пятая
Солнечный май

Они опять с ней были вместе. В снах, в фантазиях, в мечтах… В тихой, как память, долине, в глубоком-глубоком мире, где уснули  все бывшие планы, где вечностью замерло время, где осталось лишь краткое, болезненное, бессмысленное рвение быть… Сейчас, пока, на миг, на час, на всю ночь – до пробуждения… Не важно! Это – безвременье. Некий странный, опасный, сладостный, жаждуемый мир, сбережённый ностальгией, памятью и желанием продолжить… Продолжить, или хотя бы вновь пережить всё то, что кануло в ничто, оборвавшись внезапно вместе с жизнью Джулии.
В окно уже просился солнечный май, озорные лучики света боролись со шторами и косо ложились на кровать, где ещё спал, разбросав руки, елов.
Золотые лучи… Золотые, как её волосы, так красиво рассыпавшиеся по худеньким плечам…
Опрятна и ухожена была Джулия, вежлива с взрослыми и безудержно весела, задорна с друзьями. Всегда такая чистенькая, нежная, светлая и сияющая, иногда она становилась предметом злых взглядов, да и Нифтинис, почти ни на шаг не отходивший от хозяйки, не приносил завистникам радости: «Ишь, какие дружные…» Отец Джулии был человек занятой, подолгу отсутствовал дома, с головой отдаваясь тому серьёзному, требующему внимания миру, который дети знали под именем «работа». Валерий Андреевич обожал свою дочь, но воспитывал её в строгости, баловал, но всегда давал понять, за что. Нанимал для девочки воспитателей, выбирал садик, школу… Он мечтал, что когда-то Джулия станет, как мать. Заботился о том, чтоб в душе её вырастало солнце, в голове – знания, а в сердце – ответственность, доброта и честность.
И ведь у него получалось!..
Здесь, рядом с этим майским утром, совсем близко, почти что в этой же самой комнате, спящий елов ощущал другую реальность. Во сне усадьба семьи Виллибер опять встречала канувшее в Вечность утро. Комната Джулии и Нифтиниса располагалась на втором этаже, и словно нарочно первые озорные лучи игривого солнца спешили постучать сначала в их окно. Нифтинису, просыпавшемуся иногда раньше хозяйки, случалось с удовольствием наблюдать за пробуждением света, лёжа в тишине. Вот постепенно бледнеет мрак, превращаясь в сумерки, которые становятся всё симпатичней и приветливей. Вот за окном торжественно вспыхивает апельсиново-лучистое солнце: пульсирующий сгусток живого света, который всплывает в небо, по пути становясь желтее и ярче. В его свете начинает «играть» вся комната, делаясь как бы золотистой. Рассыпаясь по стенам и вещам, солнечные лучи касаются и лица ещё спящей Джулии. Невольно щурясь, девочка открывает глаза. Висевшие на стенах в рамках, их общие с Нифтинисом рисунки встречают взгляд. Сердце девочки наполняется счастливым ожиданием нового дня, неповторимым и сладким предвкушением новых чудес, доступных лишь в возрасте двенадцати лет и понятных только миру детства.
Заметив, что она проснулась, Нифтинис быстро закрывает глаза, пряча лукавую улыбку в подушку, чтобы ради игры притвориться спящим. Первая мысль хозяйки – о нём, и Джулия спешит поделиться своим хорошим настроением с любимым ей существом. Мягкими шагами подходит она к его кровати, тихо, едва сдерживая «хи-хи», начинает стягивать с елова одеяло… Нифтинис по-прежнему «спит», но, будучи не в силах выдержать её пристального взгляда, тоже начинает смеяться.
Вся комната лучится светом. Он в глазах и в сердцах, две души – чистейший, безграничный Свет… Елов и девочка взбираются на кровать, хватают подушки и начинают шутливый бой. Летит пух, сброшено на пол одеяло, чтоб не путаться в ногах… Нифтинис заливается весёлым смехом, Анфиса Семёновна, к счастью, не слышит шума, так как её комната находится на первом этаже и в другом крыле.
– Я не пойду сегодня в школу! – сообщила Джулия, когда они наигрались, – Давай и ты  пропустишь! Или иди, а когда будешь возвращаться – я тебя подкараулю и вернёмся вместе, будто бы так и ходили. А лучше – давай вообще не пойдём.
Нифтинис хорошо знал Джулию. И прогульщицей, лентяйкой она не была. Поэтому  он напрягся. Что-то не так…
– Что случилось, Джулия?
– Ничего. Ничего-ничего, – она потупила взгляд, с досадой понимая, что ему лгать у неё не получится. – Просто не хочу…
Однажды Джулия слышала, что хозяйка не должна показывать свои страхи и слабости, иначе её елов тоже начнёт тревожиться, почувствовав себя незащищённым.
Но от Нифтиниса так просто было не отделаться.
– Это из-за того мальчишки? – уверенно констатировал он, чувствуя, как злость – чувство редкое и крайне не приятное – начинает медленно шевелиться внутри.
Джулия сдалась, и из глаз её брызнули слёзы. Да, от Нифтиниса и правда ничего не утаишь. Но откуда он узнал, как догадался?..
– Так и есть. Я его бою-юсь… Он такой противный! Всё время корчит рожи, и дразнит! А ещё обещал, что подкинет мне в сумку тарантула!!! Но ты не пугайся, Нифтинис, тебя он не достанет, он же человек, он не в вашей школе учится…
Нифтинис был хмур. Нифтинис был зол.
– Думаешь, в школах для еловов мало таких задир?.. Был бы я еловихой, может, и испугался. Но сейчас мы пойдём в твою школу вместе, и испугаешься не ты, не я, а ОН!..
И они пошли. Пришли, и Нифтинис увидел: «противный» мальчишка просто неумело заигрывает с девочкой. Видно, Таля решил, что обидные дразнилки в адрес недоступного объекта хоть как-то помогут ему добиться внимания со стороны Джулии.
Мальчик не был таким злобным задирой, каким его представлял себе Нифтинис. Увидев незнакомого елова, узнав, кто такой Нифтинис, Таля хмуро потупился и даже растерялся. Но разговор у них получился ладный, без драк и без глупостей. После этого Джулия с приятным удивлением заметила, что одноклассник изменил к ней своё отношение, а вместо тарантула подкинул ей в сумку записку с предложением дружить…
– Извини, что смеялся, – смущённо сказал Таля, – Я больше не буду!
Нифтинис, помогший разрешить своей хозяйке столь сложные, как тогда казалось, взаимоотношения с мальчиком, чувствовал себя героем. Но самой большой наградой ему было вернувшееся к Джулие хорошее настроение. «Когда-нибудь, лет через десять, у вас с Талькой будет свадьба, – пошутил елов, мысленно представляя то, что ещё казалось фантастическим, но в будущем вполне могло стать реальностью, – Ты будешь невестой!..»
Был ли мальчик Таля на похоронах?
Нет, скорей всего. Вредная Анфиса ведь даже его, Нифтиниса, сочла там лишним…
Елов застонал. Было снова больно, почти физически – больно…
– Нет, нет, не уезжа-а-ай!!!
Картинка сна сменилась, и он опять увидел то, что память тоже держала слишком крепко. То, что возвращалось в видениях снова и снова: машина, увозящая Джулию навсегда. Она, которая разобьётся где-то далеко на скользкой дороге, опять безвозвратно растворялась в завесе мартовского снегопада под его беспомощным взглядом…
Крича, Нифтинис сжался в комок, сминая простыню и бессильно плача.
«Её НЕТ… Скоро я опять очнусь ТАМ, ГДЕ ЕЁ БОЛЬШЕ НЕТ…»
– Не плачь, Нифтинис...
Елов ещё спал. Спал? Да, наверно… Но голос был ЕЁ, голос был здесь… И она – тоже.
– Джулия!.. Джулия!!!
– Не плачь, Нифти! Пожалуйста, не надо… Мне кажется, ты болен... Я скажу папе, и он даст лекарство, ты же весь горишь! Глупенький, не надо было гулять зимой в этой тонкой куртке… Ну почему ты меня тогда не слушал?
– Сейчас уже май, Джули…
– Ты болен… Зря ты не пьёшь таблетки… Хочешь, я сама принесу тебе твоё лекарство?
– Не-ет!.. Не уходи, хозяйка!.. Ты не вернёшься!!!
И он рванулся за ней. Рванулся из сна. Вскочив с кровати, выбросился в мир, где она стояла, быть может, мгновение назад… Но теперь, когда он проснулся, светлого видения было не догнать.
Солнечный май распахнул свои объятья. Но в этой звенящей, мягкой тишине всё было другим, фальшивым, причиняющим только боль и замешательство. Сегодня он уйдёт из этого чужого, не их с Джулией мира. Сбежит туда, где без конца длится вечный сон, где она никогда не умрёт, а солнечный май не станет лгать, что без неё он может быть счастлив…
Клара что-то оживлённо орудовала из конструктора. Потом всё разрушила, принялась мести ковёр. Полина и Надёжда лепили на кухне пельмени. Всё было как всегда, обычно и мирно… Никто не подозревал о том, что задумал Нифтинис.
Он присел на диван, краем глаза стал наблюдать за Кларой. Она не попросит его о помощи, это дело только ЕГО совести: присоединиться, или нет. И это опять ему напоминало, что Клара совсем не такая, как Джулия. Джулия сердилась и обиженно говорила, что убираться они должны вместе…
«Сегодня я буду плохим, – подумал Нифтинис, – Плохим, чтобы они не расстраивались, когда я…»
Он уже со всей ясностью представлял себе свой план, как и в мельчайших подробностях то, что собирался сделать. Но назвать это своим именем всё-таки как-то не мог, даже в мыслях. А ещё он боялся, что ничего не получится. Что он струсит и не решится, отказавшись от идеи в самый последний момент.
«В любом случае, я поеду туда сегодня», – твёрдо подумал елов.
– Нифтинис, убери ноги! – попросила Клара с лёгкой сердинкой, старательно вычищая ковёр.
– С удовольствием, – он и правда вошёл в роль «плохого», произнеся слова сухо и холодно, – Я сейчас вообще уберусь. Весь.
Клара недоумённо заморгала, положила щётку и выпрямилась. С удивлением поглядела на елова, который ответил ей неприятной, насмешливой ухмылкой.
– Нифтиниска, ты что?..
– Что «что»?.. Мети давай дальше. Или думаешь, мне станет стыдно, и я присоединюсь?
Клара растерялась.
– Я ведь и обидеться могу…
– А мне – чихать, – ответил он просто, надеясь, что его взгляд холоден и равнодушен.
Клара почти обиделась, но напомнила себе, что Нифтинис болен, и такие странности для его состояния вполне характерны. Так объяснили ей взрослые.
– А ну, брысь!.. – махнула она на елова щёткой, не найдясь, что ещё сказать. – Не хочешь помогать – тогда хотя бы не мешай.
Елов послушно встал, уйдя в комнату. Мысли его были не здесь. Что надеть, чтобы не привлекать внимания? Погода стояла отличная уже много дней. Клара ходит в школу в одной форме и в туфлях на босую ногу. А вернувшись, говорит, что запарилась. Анна Витальевна была у них примерно неделю назад, пришла в одной юбке и кофте с коротким рукавом… Только Нифтинис ещё не был на улице ни разу, хотя Клара и звала его.
Подумав, елов вытащил из шкафа свои брюки-хулиганки и простую, однотонную футболку. Пойдёт. Неприметный, «уличный» вид… Не будут заглядываться еловихи, и не обратят ненужного внимания люди.
«Я будто бы просто иду гулять…  Иду гулять один, и компании мне не нужно».
Собравшись, он как можно тише скользнул мимо заканчивающей уборку Клары и кухни, где разговаривали о чём-то женщины, аккуратно лепившие пельмени. Он уже влез в свои уличные ботинки и щёлкнул замком входной двери, когда Клара его заметила.
– Ты куда? – удивилась девочка. За те два месяца, что Нифтинис прожил у них, елов только два раза покидал квартиру, и то лишь тогда, когда Анна Витальевна возила его к врачу.
– Гулять, – легко соврал Нифтинис, но внутренне сморщился от осуждения к самому себе.
– Отлично! – обрадовалась Клара, – Тогда я с тобой!
Нифтинис замялся.
– Понимаешь… Я хочу… Один.
Клара поникла. В глазах проснулась обида.
– Ну и иди. Странный ты какой-то сегодня… Может, что-то случилось? Расскажи мне! Вдруг я смогу помочь?..
За её спиной появилось добродушное, растянутое в тёплой улыбке лицо Полины Фёдоровны. В глазах молодой женщины, пристально глядевших на Нифтиниса, блеснула лукавая хитринка, и он не понял, что она хочет сказать. Только потом догадался, что она сказала Кларе, после чего девочка так же лукаво заулыбалась и нарочно охотно попрощалась с еловом.
«Глупые. Нет у меня никакой еловихи, Полина Фёдоровна, напрасно Вы племяннице намекнули! Не на свидание я иду. Не к подружке…» – подумал Нифтинис, но разубеждать их в их заблуждении не стал. Дверь за ним со скрипом захлопнулась. Елов спускался по серым, чисто выметенным ступенькам, и на душе делалось всё мрачнее.
Большой и красочный, умытый ласковым солнцем мир на миг шокировал его. Бледный, привыкший прятаться в стенах дома, елов забыл, что такое дыхание могучей Жизни, обдающее со всех сторон. Дожди остались позади, но май всё равно приятно пах влагой. А ещё – бодрящими свежестью, радостью и солнцем, молодой зелёной листвой и просохшей, тёплой землёй… Ноги коснулись её: большого, доброго, оживающего после зимних холодов «тела». Земля словно пульсировала под Нифтинисом, как если бы действительно была живым существом, биение сердца  которого мог ощутить внимательный наблюдатель. Приносимый прохладным, ласковым ветерком, аромат расцветающей весны неожиданно опьянил и задурманил… Множество маленьких солнышек заплясало в глазах, и елов впервые не понял себя: отчего он так долго сидел в тесных комнатах, не желая идти гулять с Кларой, которая периодически звала его?
Нифтинис медленно побрёл вдоль улицы: тенистой с одной, и залитой солнцем с другой стороны. Торопиться ему было некуда. Сонливая, сладкая, тягучая боль захлестнула сознание и сердце, убеждая медлить, уговаривая вглядываться, вдыхать и слушать солнечный май… Нависшие над улицей деревья радостно кивали лёгкому ветру кронами и тихо шептали над головой. Их кудрявые тени покачивались под ногами. 
Из соседнего подъезда вынырнула весёлая, розовощёкая девчушка в цветастом платьице и с яркими бантами на косичках. Побежала вприпрыжку, скрылась в магазине на углу.
Из распахнутого настежь окна на третьем этаже доносился приятный запах готовящейся еды и чьи-то бодрые, живые голоса.
Два мальчика лет семи-восьми повисли на яркой «паутинке»…
Мир дышал. Мир приветливо и радостно встречал это субботнее утро, для большинства людей свободное от нудной рутины вынужденных дел.
Нифтинис завернул за угол, оказавшись лицом к лицу с подвижной жизнью города. Шум рассекающих дорогу машин стал ближе, появилось больше людей и меньше тишины. Запах весны смешался с пылью. В кармане Нифтиниса позвякивала мелочь: этого хватит на его дорогу в один конец… Направляясь к остановке, елов слился с потоком других горожан.
Приближавшееся лето вызывало необъяснимое чувство какой-то особенной, беспричинной лёгкости, прилив бодрости и оптимизма. Тут и там радостно блестели чьи-то глаза, а чьи-то губы дарили улыбку другу. Долгожданное тепло раскрывало и согревало сердца, сочно-зелёная, молодая растительность радовала взгляд, души, измученные холодами долгой зимы, ощущали расслабление! Но вот солнечный луч скользнул по бледному, отрешённому лицу елова. Скользнул – и дрогнул, уловив равномерное биение сердца, готовившегося к тому, чтобы скоро замереть. Оно ожидало конца своего «ошибочного», как думал Нифтинис, существования, «неуместного и неправильного»в этом солнечном, жизнерадостном мире. Жаждало смерти в те часы, когда вся остальная жизнь, наоборот, только просыпалась и расцветала... 
Солнечный луч испугался, увидев эту страшную решимость в потухших глазах, холодных и слепых ко всем радостям. Он в ужасе отшатнулся, перескочив на другие лица.
Подъехал и остановился полупустой автобус, распахнул дверь, приглашая войти. Елов сел у окна, как получилось, на солнечную сторону. Яркий свет ещё не был жарким, но глаза слепил, и Нифтинис сощурился. Он думал. Прислушивался к себе – и ничего не слышал. В душе была ночь: глубокая, бездонная, тёмная… Темно и бесконечно пусто, безнадёжно холодно… Мир, тот цветной и яркий, что он видел проносящимся за окном, остро ощущался чужим. Нифтинис знал, что поглотившая его собственное сердце тьма так и думает. Когда-то и он был счастлив... Когда-то и он улыбался солнышку, стоя рядом с хозяйкой и с детским восторгом взирая в умытые, радужные небеса…
Когда-то. 
Теперь – не то. Теперь он едет один, едет в сторону своего бывшего дома, но знает, что никогда туда больше не войдёт. И совсем не усадьба его цель. Он едет в вечные сны. Он едет… К Джулие.
Автобус довёз елова до перекрёстка, остановился в пригороде, где так счастливо протекала раньше его жизнь. Выйдя на последней остановке, Нифтинис даже издалека смог увидеть усадьбу семьи Виллибер.
«Мимо, мимо… Дороги в прошлое ещё никто не придумал. Что мне даст визит в этот роскошный «дворец», одинокий, пустой, но тоже теперь чужой, как и весь мир?..»
Нифтинис осознал, что не смог бы туда войти, даже если б его и пустили. Слишком много воспоминаний.
«Разве хочу я повидаться с Анфисой Семёновной?.. Нет, избавьте! Не хватало ещё получить от этой злобной жабы по шее: за бабкой не станется. Зачем мне те, кто меня бросил, если не нужны даже взявшие меня?..»
Здесь, в пригороде, царили всё тот же, с рождения ему знакомые мир и благоухание. Автобус уехал, и в золотистом от солнца воздухе снова остро запахло тишиной. Усадьбы, миловидные домики и роскошные коттеджи безмятежно дремали в утреннем, свежем воздухе. Малолюдно, свежо и просторно… Глазам открылось свободное пространство и гладкий асфальт пустынных дорог, убегающих далеко за пределы взгляда. Одна из них вела обратно в шумный город, другая – к аэропорту, третья – в соседний город. А вот четвёртую, концом своим потонувшую далеко-далеко в темнеющей полосе леса, Нифтинис знал хорошо: каждый год, примерно в это же время, у них с Джулией и Валерием Андреевичем была традиция кататься куда-нибудь «в даль», например, к Новому Селению, что находится за лесом. Они устраивали пикники, гуляли по лесу, иногда пешком доходя до самого Нового Селения.
Лёгкий ветерок, долетевший от цветущих садов, принёс предательски знакомый аромат… Горько-сладкая волна возбудила нервы, жестоко и равнодушно задевая за самое живое. Сирень… Нифтинису определённо не мерещился душистый запах старой сирени, которая росла под самым окном их с Джулией комнаты. Сквозь это мирное, безучастное благоухание незнающего дня, он окутывал и звал обратно в боль. Нежный, тонкий аромат… Вдыхая его жадно, вдыхая бессильно, Нифтинис чувствовал, как при этом всё глубже погружается в его сердце наточенное лезвие жестокого напоминания.
Одиноко стоящий на безлюдной остановке, подросток отчаянно проклял это безмятежное, безжалостное для него утро, которое каждым своим солнечным мгновением рождало неумолимые воспоминания.
«Почему, зачем светит солнце, как раньше, если её теперь нет? Тогда, когда её больше нет нигде?.. Это чудовищная ошибка!»
Нифтинису казалось, что после смерти Джулии единственно возможным будущим мог бы стать Конец Света.
«Хотя, наверно, он и наступил. Не во внешнем, но в моём внутреннем мире».
В больших, серых глазах елова заблестели слёзы.
«Нет. Всё. Решено, – убедил себя он, – Я никому ничего не должен. Наврятли новые хозяева когда-нибудь поймут мой поступок. Но именно поэтому я и совершу это. От того, что я единственный, кто сейчас понимает, почему жить дальше невозможно!»
Нифтинис посмотрел прямо перед собой: длинная дорога была пустынна, как и три других того перекрёстка, на котором он стоял.               
Намеченный им путь лежал через лес и заканчивался у моста.

Глава шестая
Элис

– Куда едешь, парень? – весело поинтересовался седеющий мужчина лет пятидесяти, водитель такси, когда худой и бледный еловишка молча плюхнулся на заднее сиденье машины. Приветливое лицо дядьки лучилось добродушием и бодростью.
«Наверно, своенравная Судьба часто бывала к этому человеку благосклонной», – подумал Нифтинис.
– В Новое Селение, пожалуйста, – серьёзно попросил он, захлопывая за собой дверцу. Машина с лёгкостью тронулась и бесшумно понеслась по пустынной, ровной трассе в направлении  леса.
– В гости едешь? – поинтересовался словоохотливый таксист, весело поглядывая на елова в зеркальце. Многие назвали бы его приятным человеком, располагающим к общению, но Нифтинису сейчас было не до разговоров. На заданный вопрос он только отрицательно покачал головой, даже не подняв на человека слепо глядящих прямо перед собой глаз.
– А ты грустный какой-то, паренёк, – не унимался водитель, – Мне казалось, вашему виду не свойственна такая пасмурность. Может, что-то случилось?
– Возможно, это не Ваше дело, – бесцеремонно сказал Нифтинис, холодно удивившись своей резко вырвавшейся грубости.
«Какое же долгое, долгое утро… Ну, что он от меня хочет? – с больной, раздражённой злобой подумал елов подросток, – Сели к тебе – вези! Сказать ему, что ли, куда и зачем я еду?..»
В глазах водителя мелькнуло удивление, но больше он ничего не спрашивал, целиком сосредоточившись на дороге. С тихим, усыпляющим «ш-ш-ш» машина быстро и ровно неслась по трассе. Нифтинис и не заметил, как они уже миновали часть пути, въехав в лес: за окном замелькали деревья, чьи распрямившиеся ветви уже давно нарядились молодой и сочной листвой. Мир здесь словно бы не то что стал меньше, но ощутимо изменился. Елов пристально смотрел в окно, на его лице застыло выражение мрачной отрешённости. Раньше ему нравилось кататься в машинах, но с тех пор, как Джулия погибла в автокатастрофе, эта любовь пропала.
Где-то далеко от дома, точь в точь на такой же трассе, тёмной и снежной ночью столкнулись друг с другом две машины. Нифтинис не знал подробностей аварии. Многие считали чудом, что шофёр, не сберёгший девочку, остался жив и отделался только ушибами. Неосознанно елов ненавидел этого мужчину, хотя и совершенно точно знал, что морально ему тоже пришлось не сладко, и виноват в аварии был не он.
«Это – моё последнее путешествие, – подумал Нифтинис, – Путь в один конец».
В голову полезло то, о чём раньше даже как-то и не думалось. Вспомнилось, как Анна Витальевна и Джулия учили его плавать: в их дворе был прекрасный бассейн, с трамплином и горкой. Как зубрил он вместе с хозяйкой уроки. Как с нетерпением, присущим, наверно, только детям, ожидали они праздников и чудес… Нифтинис всегда считал Джулию особенной, необычной, самой-самой лучшей хозяйкой из всех, какие есть в мире.
«Наверно, просто потому, что любил… Джулия-загадка, Джулия-ласка, Джулия-защитница, Джулия – забота и нежность! Джулия – сказка… Я верил и верю, что если ангелы существуют, то она, наверно, с ними похожа».
Таяли дни, начинаясь добрыми ласковыми утрами, не спеша уплывала затяжная, безмятежная пора. Самые незначительные детали и мгновения снова  вспыхивали в сердце. Они были навсегда запечатлены в памяти, забыть свет которой не позволяла душа, теперь гибнувшая от боли. Джулия любила наблюдать закаты. Не важно, где. Упоительное зрелище томной, волнующей гаммы слившихся воедино цветов вызывало в ней восторг, вдохновенный трепет. Девочка наблюдала закат, а елов – её саму. Небо словно превращалось в мякоть сочного персика, только не материального и, конечно же, не съедобного. Такое зрелище возможно было вкушать лишь душой. Розоватый, золотисто-красный свет прощающегося солнца окутывал и преображал всё, чего касался. Джулия и Нифтинис наблюдали закаты из широкого окна гостиной. Он стоял рядом с ней, а она, медленно погружаясь в транс созерцания, приобнимала и клала руку елову на плечо, задумчиво обратив взгляд красивых глаз на уходящее солнце. В этом розоватом, почти фантастическом, как казалось Нифтинису, свете, они тоже становились более чем просто необыкновенными. Уже не были голубыми, как всегда: озорные искорки танцевали в их синей, чистой глади так, как если бы само солнце вливалось в Джулию сквозь её необычные, волшебные глаза. Золотистая алость окрашивала милое лицо, блестя  на каждой ресничке и волосе, пухлые губы девочки сливались в лёгкую, мечтательную улыбку…
– О чём ты думаешь, Джулия? – спрашивал Нифтинис свою хозяйку, – Ты… Такая… Красивая… Эти лучи – в тебе, да? Ты – Солнце? Что это за магия? Я чувствую её! Расскажи мне, что это такое!?
Девочка оторвалась от окна и немножко удивлённо посмотрела на своего друга,  приведя его в смущение. Джулия – принцесса Солнца, Джулия – посланница Неба, она – неиссякаемый источник нежности и мечтательности, доброты, ласки, света и…
Она вдруг весело рассмеялась и чмокнула его в щёку.
– Что это с тобой? Я – не еловиха, чтобы ты говорил мне такие слова!
Тогда он на неё обиделся. Но позже подрастающий Нифтинис увидел мир шире, и слова, когда-то сказанные хозяйкой, дошли до его понимания. Только вот вместе с этим он осознал, что Джулия была не права. Он любил её, да!.. Но еловиху он бы любил иначе. Джулия же была для него совершенным, прекрасным божеством, может, сестрой, может, матерью, но никак не предметом той страсти, которая соединяет руки влюблённых пар у алтаря! Вот оно, очередное доказательство того, как много форм и лиц у прекрасного чувства Любовь…
Нифтинис задремал. А когда очнулся и глянул в окно, то увидел, что они уже выезжают из леса и мчатся к мосту. Широкому и длинному, перекинувшемуся через глубокий Обрыв, разделявший «берег», где кончался лес, и «берег», где начиналось Новое Селение.
– Стойте! – закричал он, – Я здесь выйду.
– Но мы же ещё не доехали, – удивился водитель такси, прежде весёлое лицо которого заметно поскучнело, – Пешком, что ли, через мост потопаешь?
– Да, спасибо, я так дойду, – пробормотал Нифтинис, вылезая из машины. Руки его были в карманах. В карманах, где он ещё в начале пути обнаружил лишь несколько монет и понял, что за такси будет расплачиваться нечем.
«Что теперь будет? Таксист, конечно же, придёт в справедливый гнев. А потом? Побьёт? Отвезёт обратно? Убьёт?..»
Елов усмехнулся. Собственная жизнь больше не дорога ему, если кто-то начнёт угрожать, что отнимет её, или даже и правда это сделает.
– Эй… Елов! Елов, ты куда? – закричал мужчина. Не смотря на свою внешнюю неуклюжесть, он бодренько выбрался из машины вслед за быстро удаляющимся Нифтинисом. – А платить кто будет?.. За проезд!.. Э-эй!!!
Нифтинис дал стречка со всей удали. Бросился в густые заросли кустов волчьей ягоды, залёг там в высокой траве, почти уверенный, что сейчас его поймают и, как минимум, дадут по шее.
«Только бы не другое…»
Если рассерженный таксист просто швырнёт «зайца» обратно в машину и выкинет где-нибудь в лесу, Нифтинису придётся добираться обратно на своих двух, или даже заблудиться.
Несколько долгих, как вечность, секунд он тревожно прислушивался. Но услышал не приближающийся топот человеческих ног, а отдалённую, тоскливую брань мужчины, потом – шум уехавшего прочь такси.
«Человек и правда оказался добряком. Стыдно… Раньше мне никогда не случалось так бессовестно себя вести».
Он выбрался из кустов и отряхнул приставший к одежде природный сор. Обнаружил себя одним в живописной, знакомой местности, где раньше, бывало, они устраивали пикник и жгли костёр, в котором запекали картошку. Вокруг была лишь природа, поредевшие ближе к Обрыву деревья тихо качали своими кудрявыми головами в свежем, чуть влажном воздухе.
Нифтинис расчётливо оглядывал местность. Идти предстояло на мост, а дойдя до середины он бросится вниз, чтобы разбиться насмерть, как и спланировал.
Что представлял из себя Обрыв? Название этой гигантской, пологой со всех краёв ямы придумали дети. Дно её сплошь поросло травой и кустарником. Вниз можно было спокойно спуститься на своих двух, если двигаться аккуратно. Настоящий «Обрыв» открывался только за перилами моста. Вот где была опасность, воспользоваться которой и планировал безумный елов.
«Там, на середине, место самое глубокое. Больше шансов умереть сразу. Джулия погибла, разбившись в автокатастрофе… А я разобьюсь, упав с моста!»
Нифтинис заставил себя решительно и быстро шагать вперёд, но его лихорадило против воли.
«Главное – не смотреть вниз… Стать машиной, роботом, запрограммированным дойти до середины и без раздумий нырнуть за перила. Иначе предательский, животный  страх охватит меня, и тогда уже не смогу прыгнуть. А может, и нет. А может…»
Он резко остановился и даже остолбенел от удивления, вызванного увиденным и неожиданным.
«Кто это?!»
Елов был с чего-то полностью уверен, что на мосту, как всегда, окажется безлюдно и пусто. Но вдали кто-то стоял. Хорошее зрение отчётливо различило одинокую женскую фигуру, которая неподвижно склонилась над перилами, словно внимательно вглядываясь во что-то, что находилось внизу. Всмотревшись в неё пристальнее, Нифтинис увидел за спиной девушки сложенные крылья.
«Мотылиха. Представительница ещё одного вида разумных существ, как и еловы, ужившихся в мире и согласии с человеком».
Мотыльки и мотылихи отличались от людей лишь слегка иным мировоззрением и умением летать.
Нифтинис испытал раздражение.
«Ну, что ей здесь понадобилось?.. Жениха ждёт?»
Мотыльки, знал он, существа романтичные. Назначать друг другу свидания в живописных местах – в их духе.
«Судьба в очередной раз иронически пошутила надо мной, – подумал елов, – Это ж надо было столько сюда добираться, чтобы в итоге стоять и созерцать, как целуются влюблённые!..»
Нифтинис со злой тоской осознал, что растерялся. При ней он не сможет совершить задуманного, пусть бы даже мотылиха и не заметила его.
«А она заметит, наверняка! Потому что мне придётся подойти ближе, к середине моста, где высота больше, а значит, расстояние между нами сократится».
Пнув от злости подвернувшийся под ногу камень, Нифтинис отошёл от моста и сел под деревом так, чтобы можно было наблюдать за незнакомой мотылихой, самому при этом оставаясь незамеченным. Он ждал, что она скоро уйдёт, но время шло, а неподвижная фигура словно приросла к месту. Терпение елова иссякло. Он ещё не знал, что собирается делать, не знал, что им движет, но вдруг встал и шёл до тех пор, пока почти вплотную не приблизился к девушке. Мотылиха не смотрела в ту сторону, откуда пришёл Нифтинис, поэтому заметила его, когда он был уже совсем рядом, и слегка растерялась от неожиданности.
– Ой… Привет, – голос у неё был тонкий и неуверенный. Нежные, волшебно красивые крылья покачивались за спиной.
– Привет, – услышал Нифтинис свой холодный, незнакомый голос.
– Откуда ты взялся? – её губы постарались сложиться в приветливую улыбку, но не смогли. Мрачный вид незнакомого елова-подростка и враждебные нотки, прозвучавшие в его интонации, насторожили девушку. Холодом веяло от Нифтиниса... Цепенящим, могильным и страшным!
– Ниоткуда. – Всё так же угрюмо «пояснил» елов, желая дать ей понять, что это не её дело, – Ты долго ещё тут будешь стоять?!
Девушка и вовсе ничего не поняла. Как реагировать на этого странного подростка? Взгляд – волчий, затравленный какой-то. Совершенно не свойственный весёлому и дружелюбному виду, к которому он принадлежал.
«Может, этот елов один из тех, кто живёт в «Тихой Пристани»? Похоже».
– А что случилось?.. – спросила она как можно мягче. Разговор их получался нескладным и странным.
– Ничего.
Нифтинис потупил взгляд, его глаза опять потухли, утратив и враждебность, и вообще любые эмоции. Он хотел разозлиться на мотылиху и просто прогнать её, напугав своей грубостью, но отчего-то не вышло. Стоя рядом с ней, ничуть не обиженной и удивлённой, Нифтинис не знал, что делать дальше. Захотелось вдруг просто присесть у перил и расплакаться, как в глубоком детстве.
Он и сам не заметил, как слёзы покатились по щекам, а ноги подогнулись.
– Ах, Боже ты мой! – воскликнула мотылиха, участливо присаживаясь рядом на корточки, – Что ты!.. Ну, не плачь, не плачь, всё хорошо…
Нифтинис посмотрел на неё сквозь слёзы и встретился с мягким, взволнованным взглядом  синих глаз.
– Малыш, о чём ты плачешь? – спрашивала она. Мотылиха была не намного старше елова, и где-то в глубине его затуманенного сознания возникла мысль, что она красива. Ему было приятно вглядываться в нежное, окаймлённое светлыми волосами лицо.
– Ни о чём, – сказал Нифтинис, утирая слёзы и поднимаясь, – Извини, пожалуйста. Я, наверно, пойду…
– Постой, – остановила его девушка, – Мне тут скучно, одной… Давай пообщаемся, раз уж так… Столкнулись.
В первый раз за сегодняшний день на бледном лице Нифтиниса появилась слабая, смущённая улыбка.
– Да уж… Странно мы как-то познакомились... Как тебя зовут?
– Элис! – обрадовалась она, заметив проблески жизни в его потухших глазах, – А тебя? Ты один здесь гуляешь?
– Инниль, – почему-то солгал Нифтинис, – Да, в общем-то… Один.
«Всё не правильно. Всё – не так. Зачем я согласился остаться здесь и болтать с ней?..»
Нифтинис глядел вниз с моста и понимал, что страх пожрал его, что руки теперь сами цепляются за перила покрепче.
«Надо было уйти, уйти!.. – мысленно ругал себя, – Спрятаться, подождать и сделать то, что задумал, когда она покинет мост… Но теперь поздно. Вся отвага исчезла…»
– Может, мне отвести тебя домой, а, Инниль? – спросила Элис, – Где живёшь? Может, ты потерялся?
«Да. Я потерялся…» – подумал елов, но вслух сказал другое.
– Нет, Элис. Мне лучше быть здесь.
– Ладно, как знаешь. Давай тогда просто поговорим. Сколько тебе лет?
– Семь. Но семь человеческих это для елова, как двенадцать. Мы быстро растём. А тебе?
– Больше. Почти двадцать.
Он изучал её. Что-то в Элис начало его интересовать. Мотылиха улыбалась, голос её был живой и участливый, но глаза, казалось, хранили тайну, в них пряталась глубокая, неизбывная грусть, которая иногда прорывалась наружу. Когда это случалось, Элис смолкала на полуслове, погружаясь в какие-то мысли и даже забывая о разговоре.
– Ты тоже почти взрослый... Для елова. Красиво тут… Не находишь?
Она опёрлась о перила, стояла рядом с ним и смотрела вдаль, близоруко щурясь. Нифтинис молчал, время шло, а лицо у Элис снова стало отрешённым. Можно было подумать, что она забыла и о его присутствии, и о собственном вопросе.
– Да, красиво, – согласился Нифтинис, думая о том, что Элис, возможно, его и не услышит.
– Видишь то дерево? – спросила девушка почти минуту спустя. Взмахнула рукой, указывая куда-то в даль, – Ближе к июлю на нём распустятся цветы… Мы сами его посадили несколько лет назад.
Дерево, на которое Нифтинис переключил своё внимание, было невысоким и коренастым. Росшее на дальнем краю Обрыва, оно пока что не слишком выделялось среди других, но в июле зацветёт, облачившись в чудесный, пахучий наряд.
«Кажется, мотыльки придают этим деревьям особое значение. Да, нам в школе рассказывали! Летающий народ называет их «символом Вечной Сердечной Связи»… – вспомнил елов.
– Красивое дерево. Высоко здесь…
– Угу.
И снова наступила тишина. Они созерцали живописный вид, открывавшийся с моста, а солнце  согревало мир, и воздух будто бы пульсировал от аромата трав, деревьев и первых, ранних цветов. Птицы, одурманенные весенней радостью, заливались на разные голоса. На губах Элис ещё сохранился след прежней улыбки, но в глазах опять недвижной тенью повисла тоска. Обжившаяся, крепкая, прочно сросшаяся с её душой…
«У каждого есть своё Незабытие, – подумал Нифтинис, – То, которое приходит во снах, но больше никогда не станет реальностью. Оно живёт внутри, существуя в состоянии некого замершего, внутреннего безвременья: не старея, не меняясь, не забываясь… У каждого свои секреты и боль, с которыми приходится жить».
– А ты знаешь, зачем я здесь? – повинуясь неожиданному порыву, Нифтинис повернулся к Элис, ища её взгляд. Он чувствовал, что улыбается глупо и неуместно, но ему было всё равно: таиться дальше не осталось сил. Впервые после гибели Джулии он не только захотел, но и сделался способным довериться кому-то больше, чем Анне.
«В конце концов, это не так уж и страшно по сравнению с тем, что я планировал совершить ещё недавно».
– Зачем? – Элис наконец-то оторвалась от созерцания природы и снова обратила на него взгляд, – Мне казалось, ты не хочешь об этом говорить.
– Да. Не хотел. До тех пор, пока не догадался, с какой целью тут можешь находиться ТЫ…
На несколько секунд на мосту опять воцарилась тишина, она смотрела на него, не отводя взгляда. Красивые, выразительные глаза молодой мотылихи сделались больше и глубже, в них проснулась поразительная догадка. Нифтинис ожидал, что она что-нибудь скажет, но Элис только снова отвернулась и изумлённо, сама себе, прошептала: «Надо же, какие бывают совпадения…»
– Верно, – сказал Нифтинис.
– Ты… Дурачок!
– А ты – дурочка.
– Ты прав, – она продолжала смеяться, – Больная на всю голову…
– Но ведь ты – мотылиха! Ты не можешь разбиться, бросившись с моста, как это хотел сделать я. У тебя крылья!
– Да, крылья, – она печально улыбнулась, – Но я могу их сложить. Как сейчас. И тогда они становятся скорее лишним грузом, чем помощью. Может быть, из-за них у меня ничего и не выходит. Я уже летала отсюда… Пару раз. Сначала камнем падаешь вниз, а потом – не сдерживаешься, и расправляешь эти проклятые крылья… Само собой выходит… Хоть свяжи их. Глупый инстинкт самосохранения! Собственное тело восстаёт против моих намерений.
– Тебя целиком надо связать, – хмыкнул Нифтинис, – Не только крылья. Спеленать, и – в психушку.
– Вместе с тобой, – напомнила девушка.
– Зачем тебе это нужно, Элис?! Сначала мне и в голову не пришло. При взгляде на тебя…
– Стой, – строго перебила новая знакомая, перестав улыбаться, – Я не хочу выслушивать эти постылые, правильные словечки теперь и от тебя. Не надо, Инниль.
Она снова облокотилась о перила, отводя усталый взгляд. Голос стал сухим. Элис казалась разочарованной и даже рассерженной.
– Я знаю, что ты хотел сказать. То же, что и многие другие, считающие себя самыми умными. «Элис, не неси чушь! Элис, ты ещё так молода, у тебя всё впереди!.. Элис, не делай глупостей, однажды тебе станет легче, надо только подождать!!!» Бесит…
Сжав кулак, девушка с силой ударила им о перила, вымещая накопившийся гнев.
– Так говорят и думают те, кому не приходилось сходить с ума по-настоящему, умерев внутри себя и превратившись в живую куклу. Я существую на автомате, Инниль. Такие простые действия, как встать утром с постели, заправить её, умыться и позавтракать требуют от меня тяжёлых усилий! И после каждого я спрашиваю себя лишь об одном: «зачем? Кому должна?!.» Никому не объяснить, сколько мучительных, болезненных мыслей успевает промелькнуть в голове, пока просто переодеваюсь, или чищу зубы. Мыслей, от которых не удаётся уйти неделями и месяцами. Отнимающих последние силы! Доводящих до отчаянья… Я будто бы их заложник. А от таблеток, выписанных врачом, становится только хуже!
«Элис, Элис, не делай глупостей!..» Тьфу!!! Так говорят те, кто никогда не доходил до края, хотя они и отрицают это с возмущением и амбициями, свойственными только живым. Не доходили до того состояния, когда уже НЕТ никаких эмоций, когда всё безразлично и действительно исчерпано, когда больше нет никаких желаний, кроме мечты уснуть навечно, «выключив» эту бессмысленную, размеренно текущую вокруг жизнь, словно телевизор.
Нет больше сил в ней участвовать. И уже не пугает, что скажут обо мне соседи, коллеги и знакомые. Безразлично, найдут ли когда-нибудь под мостом моё тело, или им полакомятся лесные хищники. Меня больше не волнуют ни чужое презрение, ни осуждение, ни вечное небытие... Ради последнего я и готова на первые два...
Я устала притворяться живой. У меня больше нет связи и с этим ярким миром, увлечённым своей здоровой жизнью. А ты… Ты бы всё равно не смог сделать того, что задумал, Инниль! Потому что сейчас ты почти начал говорить, как живой! Но я прихожу сюда не для того, чтобы кто-то спас меня, пытаясь переубедить. Живым не понять мёртвую.
– Меня Нифтинис зовут. Я наврал. Может быть, ты права. Только вот сейчас ты сказала всё то, что мне знакомо, полностью и до конца, до самого последнего слова! Я думал… Ещё час назад  был уверен, что меня никто не поймёт! И я тоже добирался сюда не для того, чтобы кто-то остановил. Никого не предупредил. Даже записки не оставил. Не хотел, чтобы помешали… Потому что всё для себя решил.
Элис слушала его без эмоций.
– Два месяца назад убили моего возлюбленного, – прошептала девушка прикрыв глаза, из которых потекли по щекам слёзы. Безвольно, словно под тяжестью горя, её голова склонилась на грудь, – Динси был лучшим. Самым прекрасным из всех, о ком можно мечтать! Через месяц мы собирались сыграть свадьбу... Дома, в шкафу, до сих пор лежат кольцо и платье… А предложение он мне сделал здесь, на мосту, на этом самом месте, где мы сейчас стоим.
Элис всхлипнула. Нифтинис не нашёлся, что сказать. Чужая боль оказалась настолько знакомой, что ему думалось, будто плачет сейчас не она, а он.
А ещё елов неожиданно ощутил облегчение.
«Не только для меня этот солнечный май является жестоким, фальшивым и лживым. Она тоже не способна радоваться весне».
– У него… У него были густые, пшеничного цвета волосы. Глаза – зелёные, лучистые, тёплые, как лето… А когда он обнимал меня – мне казалось, что мы простоим так, в обнимку, всю жизнь! Целый век – и намного больше, потому что оба верили: прекрасное не умирает…
Она обмякла и повисла на перилах так, что слёзы падали в пропасть. Ветер трепал светлые волосы, бросая их на мокрое лицо.
– Сейчас я живу одна. В большом-большом доме. У меня есть хорошая работа, приятели, деньги, но… Без Динси мир сделался серым. Всё померкло... Стало бессмысленным, тягостным. Раньше верила, что мы сами творим свою судьбу… Что всё в моих руках и зависит лишь от того, достаточно ли прилагаю усилий, чтобы быть счастливой! Но это оказалось заблуждением… В день похорон возлюбленного я в тихом безумии наблюдала, как рушится в бездну всё спланированное нами с Динси будущее! А когда провожавшие разошлись от свежей могилы, я почувствовала себя обманутой. Смотрела на памятник с именем любимого, и мне всё ещё слышался его жизнерадостный смех, голос, полный уверенности и оптимизма: «Мы будем счастливы, Элис! Перед нами – вся жизнь, которую я хочу провести только с тобой…»
Он, конечно, не знал тогда, что не сможет сдержать своего обещания. Меня обманул не Динси, меня провела моя собственная наивность, вера в то, что будущее – это холст, а мы – творцы, способные рисовать там лишь то, что захотим сами. Это оказалось неправдой…
Она смолкла, а Нифтинис опять увидел в своих воспоминаниях Джулию.
– Понимаю. У меня хозяйка умерла. Обещала, что уезжает ненадолго, но так и не вернулась.
– Когда?.. – Элис была потрясена услышанным. Даже плакать перестала.
– Недавно, в этом году. Но для меня с тех пор прошла словно вечность. Я так изменился, что не узнаю себя.
– О, Господи, – Элис шумно выдохнула, – Сколько ей было лет? Ты поэтому здесь?.. Наверно, это всё равно, что потерять мать.
– Да, так и есть. Я сирота, своих родителей никогда не видел, растила и заботилась обо мне Джулия. Она была для меня всем миром, хотя сама едва стала подростком.
– Думаю, она бы очень расстроилась, если б увидела тебя сейчас здесь и узнала, для чего ты сюда пришёл.
– Не говори так, Элис!
– Но это ведь правда.
Нифтинис нахмурился. Против желания ему вспомнились те, кто ждал его сейчас дома. Полина и Надежда, огорчённые тем, что он так и не поел их пельменей, которые женщины лепили всё утро и наверняка оставили ему его часть. Опечаленная Клара, с которой он опять отказался  гулять. Не смотря ни на что, она всё ещё продолжает верить, что однажды Нифтинис выздоровеет.
«А ещё Анна. Она ведь любит меня… Ей итак пришлось нелегко после утраты Джулии! Анна привязалась к ней, как к младшей сестрёнке. И я ей дорог не меньше…»
– Сочувствую твоему горю, Нифтинис, – сказала Элис, – Мне бы хотелось, чтобы всё у тебя наладилось. Но если этого не произойдёт, приходи сюда снова… Я говорю так потому, что понимаю, насколько тяжело притворяться живым, когда хочется уснуть, и больше не просыпаться.
– Твой Динси бы расстроился, узнав, что ты собираешься вернуться на этот мост с той же целью, с какой пришла на него сегодня.
– Перестань!..
– О как… Не нравится? Мне тоже не понравилось то, что ты сказала про Джулию.
– Ещё одно слово, и я сама тебя сброшу с этого моста!..
– Предположим. А потом?
Нифтинис улыбался, и ей вдруг тоже стало смешно.
– А знаешь, раз мы с тобой способны хотя бы злиться, значит, мы ещё не до конца мертвы…
– Да, это так…
– Что это было? – спросила Элис, услышав какой-то звук.
– Ничего, – смущённо потупился елов, – Просто у меня заурчало в животе.
Он вспомнил о том, что ничего не ел со вчерашнего вечера.
«А пельмени-то, наверно, получились вкусные… Надежда Фёдоровна и её сестра ещё ни разу не приготовили чего-то такого, что было бы несъедобным».
– Ты голоден? Пойдём ко мне. У меня есть суп и конфеты, – предложила Элис.
– А как же мост?
– Не сегодня. Подождёт…
Нифтинис смотрел на Элис и думал о том, что ей будет очень грустно опять возвращаться одной в свой большой, печальный дом.
«А вдруг она в него и не вернётся, если я сейчас откажусь от приглашения?.. Вдруг…»
– Ну так что? Идёшь со мной?
Элис была так молода, свежа и красива, что Нифтинису стало очень горько, когда он представил, что может больше никогда её такой не увидеть.
– А где ты живёшь, Элис?
– В Новом Селении. Это не далеко. Пойдём?
– Пойдём.
Две одиноко стоявшие на мосту фигуры не спеша тронулись в сторону домов и коттеджей. Они сошли с моста и свернули влево, на тропинку, которая со слов Элис быстрей приведёт к её дому.
Новое Селение начиналось сразу за Обрывом. Многие дома там ещё только строились, но делали это активно и без простоев. Очень скоро Новое Селение обещало стать полноценным, самодостаточным городком, и многие уже стремились сюда переехать, соблазнённые свежим воздухом местности и близостью к природе.
Время пути прошло в разговорах, тропинка привела мотылиху и елова к аккуратному, совсем новому дому Элис. Он был одноэтажный, но довольно большой. Его обносил невысокий, белый заборчик, отчего общий вид делался уютным и как бы кукольным, словно с картинки.
Оттеснив калитку, Элис вошла во двор, поднялась на крыльцо и открыла ключом дверь. Нифтинис последовал за ней.
– Добро пожаловать! – улыбнулась девушка, когда они переступили порог, оказавшись в тенистой прихожей, – Ты – мой первый гость за последние несколько месяцев. Спасибо, что согласился придти!
– И тебе спасибо за приглашение. Я рад нашему знакомству, Элис.
Скинув туфли, мотылиха тепло улыбнулась и скрылась с глаз, босиком ушлёпав куда-то вглубь дома. Нифтинис сначала нерешительно потоптался на пороге, но потом разулся и прошёл в зал.
Элис жила в большом, благоустроенном доме со множеством комнат. В гостиной располагался широкий диван и два кресла, на противоположной стене висел телевизор и стоял застеклённый сервант с посудой и красивыми статуэтками внутри. Нифтинис с интересом рассмотрел их, а потом, из любопытства и от безделья, прошёл в другую комнату, которая оказалась спальней. Здесь находились причудливо заправленная кровать под белым балдахином и шкаф с одеждой. У окна стояли письменный стол и придвинутый к нему стул. Елов подошёл ближе, чтобы рассмотреть портрет юного мотылька в чёрной рамке. За спиной у Динси вздымались два синих крыла, зелёные глаза лучились такими энергией и жизненной силой, что трудно было поверить в то, что теперь они потухли навсегда…
На стене, над кроватью девушки, висел ещё один портрет: на нём возлюбленные стояли, приобнявшись.
«Какими счастливыми они выглядят! И Элис кажется совсем другой. Она здесь будто бы светится изнутри…» – подумал Нифтинис, и у него подозрительно защипало в глазах. Оторвавшись от созерцания, елов прошёл в следующую комнату, по сравнению с двумя другими бывшую самой маленькой.
«А здесь они, возможно, планировали сделать детскую. Но, так как Динси погиб, Элис теперь просто коротает тут свой досуг».
На стуле стояла картонная коробка, где вперемешку с какими-то тетрадями и безделушками лежали помады, цветные ручки, книги, фломастеры, открытки и флаконы духов.
«Единственное, пожалуй, место в доме, где хозяйка допустила небольшой беспорядок».
Напротив стояла тумба с кассетами и старинным магнитофоном, а рядом – компьютерный стол. Здесь было тесно и простовато, но Нифтинису показалось, что в этом и заключается своеобразный шарм последней комнаты.
В доме наблюдались полумрак и уютная тишина. Пол покрывали мягкие, приглушающие звук шагов ковры. Шторы, которыми были занавешены окна, фильтровали дневной свет, ограничивая ему доступ. Нифтиниса начало клонить ко сну. Присев на пуфик, он почти задремал, когда вдруг вошла Элис.
– Ах, вот ты где! А я уже начала опасаться, что мой гость ушёл, не попрощавшись. Будешь салат с редиской?
Вернув ей улыбку, елов согласился, думая о том, что Элис это порадует. Взяв его за руку, девушка повела Нифтиниса на кухню, словно молодая мама – ребёнка. При ходьбе крылья мотылихи  покачивались и шуршали, касаясь спины. На кухне было солнечно: струящийся из окна свет наполнял помещение лимонно-абрикосовым коктейлем вечерних красок. Нифтинису они казались такими материальными, что хотелось попробовать на вкус. Разноликая гамма чувств волновала сердце.
«Ещё утром я уходил из дома для того, чтобы больше никогда не вернуться… Уже вечер, а я до сих пор жив, хотя утром был уверен, что заката мне не увидеть. Что бы случилось, если б я и Элис сегодня не встретились?.. Если б я пришёл на мост раньше, или, наоборот, позже?..»
Думать об этом ему не понравилось.
«Мы могли бы так и не увидеть этот закат. И я бы никогда не узнал, что ей сегодня было так же плохо, как мне».
Элис усадила его за маленький, круглый столик, достала из шкафа две суповые тарелки. Кухня была совсем крошечной, но насквозь «пропиталась» сияющим, солнечным светом, беспрепятственно вливавшемся в помещение через большое окно. В воздухе витал приятный аромат, снова напомнив Нифтинису о его пустом желудке.
– Суп с домашней лапшой на курочке, – улыбнулась Элис, ставя перед ним дымящуюся тарелку, и ещё одну – с салатом.
– Смотрится аппетитно. Спасибо, – шаблонно, но искренне сказал Нифтинис, очарованный золотисто-блестящим бульоном и плававшей в нём свежей зеленью. Вкус не разочаровал, и елов сам не заметил, когда Элис успела подлить из кастрюли добавки, чему гость был только рад. Наслаждаясь ужином и одновременно ведя беседу, они провели так некоторое время, впервые, быть может, за долгие месяцы забыв о своей боли.
– Тебе надо больше общаться, Элис.
– Знаю. Но как-то не выходит. Во мне слишком много печали. Не стану же я грузить своих друзей этой тяжестью?
– Но… Какие же они тогда «друзья»?
Элис подняла взгляд от чашки с чаем, задумчиво взглянув на Нифтиниса.
– Может, ты и прав, – неуверенно кивнула она, – Просто люди ведь не любят больных… Вот я и подумала, что надо притворяться, будто бы всё в порядке. Расскажи о себе? Где живёшь, наверно, в «Тихой Пристани»?
Нифтинис отрицательно покачал головой. В который раз он испытал благодарность к приютившим его людям и укол совести за свою неблагодарность.
– Нет, я не из приюта, хотя почти туда отправился. Причудливая судьба проявила ко мне неожиданную милость, и после гибели Джулии подарила новую семью.
Элис отправила в рот очередную конфету, на её лице отразилось приятное удивление.
– Вот как! Так это же очень хорошо!
– Да. Но я предал их!.. Ушёл сегодня из дома, ни слова не сказав о своих планах.
– Хм-м... И правда нехорошо, Нифтинис. Почему же ты решил бросить свою новую хозяйку? Она… Э-э… – Элис замялась, подумав о том, не слишком ли личный вопрос собралась задать. Все знают о Злых Хозяйках, тех, кого еловы и мотыльки называют «прохозяйками». Иногда случается, что елова или еловиху приводят в человеческую семью не с целью сделать её членом, а как бесплатного слугу, вроде Золушки из сказки. Поэтому каждую семью, принявшую в себя елова, тщательно проверяют. Если оказывается, что состояние и жизнь подопечного не удовлетворительны, елова отнимают из семьи.
Точно так же, как в случае с приёмными детьми.
– Нет, нет! – поспешил успокоить её сомнения Нифтинис, – Клара хорошая! И мама у неё, и тётя отличные… Но… Мне сложно. Трудно принять этот подарок судьбы с благодарностью. Я  самый неблагодарный елов на свете...
– Не отрицаю, – сказала Элис, – Но понимаю. Я понимаю тебя, неблагодарный елов. Возможно, прошло ещё слишком мало времени... Тебе надо привыкнуть.
– Да. Пока что я плохо старался. И ещё не пил таблетки, которые назначил врач. Последний раз на приёме врал так, как раньше не приходилось. Просто сказал, что всё у меня отлично, и повесил на лицо сияющую улыбку идиота.
Элис хихикнула, запила конфету чаем.
– Вот и встретились два психа…
Нифтинис тоже засмеялся, а Элис от смеха едва не расплескала свой чай. Потом они оба поняли, что не веселились так ещё с времён прежней жизни. Что сейчас, в эту минуту, снова оживает в их сердцах нечто такое, что они ещё сегодня считали исчезнувшим навсегда.
– У меня такое чувство, будто ты пробудил меня от тяжёлого сна, Нифтинис, – призналась Элис, отсмеявшись, – Знаешь… Я словно бы снова расправила крылья… Только не те, которые за спиной, а внутри.
– Ощущаю то же самое, – сообщил елов, понимая, – Мне не хватало встречи с кем-то похожим на тебя. Вокруг все только и твердили о том, что я не прав. «Живи! Живи! Жизнь прекрасна, смерть это не выход!» От таких слов ощущал себя виноватым, обречённым на осуждение, лишённым надежды на то, что хоть кто-то меня поймёт. И вдруг, когда уже совсем отчаялся – встретил тебя…
– Судьба не зря нас свела, – сказала Элис, – Мы нужны друг другу! Давай дружить, Нифтинис.
– Давай, – согласился он, – Обещай, что больше не пойдёшь на мост без меня.
– И ты.
– Обещаю.
– Хорошо!
…Оправившись от затмения, солнце внутреннего мира снова воссияло в небесах. Элис и Нифтинис ощутили это, почувствовав в груди забытое тепло, которое начало неторопливо пробуждать их к жизни. А вечером, ложась спать, они впервые за долгое время подумали о завтрашнем дне с желанием встретить и прожить его с удовольствием, а не вытерпеть, как неизбежную боль...
Таким было начало их выздоровления.

Эпилог. Три месяца спустя

В плавках и тёмных очках, Нифтинис лежал в шезлонге и загорал. Август выдался жарче, чем первые два месяца. Золотистый берег моря был сплошь усеян отдыхающими, детьми и взрослыми, людьми, еловами и мотыльками, пришедшими сюда, чтобы поплавать или просто погулять, собирая ракушки. Солнце ослепительно сияло в бездонном небе, стучалось в защищённые очками глаза, отражалось в ещё не успевших высохнуть капельках воды на коже.
– Нифтини-и-ис!.. Я научилась пла-авать!!! – подбежала к нему Клара, задыхалась от волнения. Вода стекала с её волос, глаза ликующе блестели, – Бра-а-асом!!!
Елов улыбнулся, слегка веселясь её детским простоте и непосредственности.
– Вот как? Рад за тебя!
– Ура-а-а! – счастливая, Клара прыгала и хлопала в ладоши, – Пойдём наперегонки?!
– Давай, – согласился Нифтинис, оставляя привилегию загорать Анне Витальевне, которая тоже была здесь. Как она радовалась тому, что он наконец-то вернулся…
Увязая по дороге в мягком песке, елов энергично двигался к воде, обгоняя Клару, смеясь и играясь.
– Эй! Ты забыл маску для плаванья! – крикнула им вслед Анна, но её уже не услышали: на берегу было слишком шумно и людно.
На днях в жизни Анны случилась великая радость, о которой она пока умалчивала, чтобы сделать друзьям сюрприз. Собственная квартира, о которой девушка мечтала всю жизнь, наконец-то стала не грёзами, а явью! Анна Витальевна, сама не замечая того, загадочно улыбалась своим мыслям и предвкушала, с каким ликованием узнают близкие о её счастье. Рука скользнула в сумочку, в который раз дотронувшись до заветного и долгожданного: КЛЮЧЕЙ ОТ СОБСТВЕННОГО ДОМА.
Не надо больше платить за съёмную квартиру, постоянно экономя и откладывая деньги. Незачем теперь отказывать себе в маленьких радостях, год за годом нося одну и ту же одежду.
– Анна, как же быстро Вы успели загореть! – удивилась молодая мотылиха, а после – перевела взгляд на своего друга, – Махни-Тыр, может, взмахнём крыльями и полетаем немного над пляжем, пока они у нас не намокли? Ты взял фотоаппарат? Давай сделаем несколько кадров в воздухе!
– Голубки-и-и!.. – рассмеялась сильно загоревшая женщина, вместе с сестрой потягивавшая через трубочку коктейль недалеко от устроившейся в шезлонге Анны.
– Ой, скажете тоже, Полина Фёдоровна, – смущённо покраснела Элис, упустив момент, когда попала в объектив хищно нацеленного на неё фотоаппарата. – Э-эй!..
– Отличный кадр, – улыбнулся Махни-Тыр, – Элис, не сердись! Ты ангельски хороша.
– Балбе-е-ес!
– А теперь – ещё больше!
– Переста-а-ань!..
– Да подожди ты! Случайные кадры – они самые лучшие!..

…Ночь никогда не сменяется днём мгновенно. Его наступлению всегда предшествуют постепенно светлеющие сумерки. Нифтинис и Элис тоже не могли забыть о своём горе сразу, но самое трудное время для них уже прошло. Теперь часто можно было заметить елова и мотылиху, вместе гуляющих по Новому Селению. Элис показывала Нифтинису свой быстро растущий городок. Рассказывала, где собираются строить торговый центр, а где – уже построили новый десятиэтажный дом. Иногда она всё ещё делилась своими воспоминаниями и болезненными ассоциациями, но стоило к компании «елов-мотылиха» присоединиться третьему другу – юному фотографу Махни-Тыру – как девушка забывала печаль снова: весёлый, добрый и остроумный, Махни-Тыр умел развеять грусть. Элис нравилась мотыльку так сильно, что он проводил с ней всё своё свободное время. Нифтинис не сомневался, что парень вот-вот признается в своих чувствах. А пока они с Элис парили выше, чем того позволяли их крылья.
«Судьба… Кто творит тебя? – размышлял Нифтинис, с каждой неделей, казалось, теперь становившийся сильней и взрослее, – Кто бросает под ноги события, из которых складывается наша дорога, именуемая «жизнью»?.. Мы руководим в ней многим. Каждое живое существо – пловец, а жизнь – это бурная река! И лишь самые хорошие пловцы не рискуют потеряться в ней, справляясь с течением. Ещё в мае я умирал… Но в самый критический момент Судьба столкнула нас с Элис, чтобы смогли ожить и выздороветь вместе!»
Общение с друзьями помогло ему быстро пойти на поправку. Уже в конце июня повторяющиеся сны про Джулию начали вытесняться новыми, другими. Нифтинис перестал искать утешения в одиночестве, отгораживаясь от всего мира. К нему вернулось желание гулять и контактировать. Неожиданно появились новые интересы. Когда Махни-Тыр научил его играть на звучале, Нифтинис стал посвящать музыке большую часть своего времени.
Однажды, вспоминая своё прошлое, он как бы подвёл всему случившемуся с ним итог, и написал свою первую песню.
Так и началась его будущая карьера певца и музыканта…


Стрелки часов «тик-так» – бежит…
Время всё решит, оно – спешит
В даль и в даль и в даль – так неуклонно…
Можешь идти с ним полинионно.

ПРИПЕВ:

Если хочешь, можешь с ним идти.
Но не потеряйся лишь в пути.
Есть Судьба, она – решает всё…
Оставив в стороне тебя, но, но…
Но тебе не всё равно!..


Время всё простит, поймёт, уйдёт!
Смех и слёзы, боль – всё унесёт!
Время всё стирает на пути,
Сможешь только с ним ли ты уйти?..

Предоставит нам Судьба
Не раз,
Бед, чтобы в пути ей испытать
Нас.
Но нельзя на жизни ставить
Крест,
Ведь всегда от них спасенье
Есть!