Одиночество

Зазвенел будильник. Из-под одеяла выскочила взбудораженная рука, с третьей попытки отключила сигнал и повисла вдоль кровати. Тишина. Лежащий застонал и повернулся набок, положив голову на вытянутую руку. Снова тихо. Человек резко подскочил, сел, уставившись в стену. В сонной голове мысли ворочались медленно; в одной массе путались остатки сновидений и пробивающие среди них дорогу попытки осознать явь. Человек встал и лениво добрёл до ванной комнаты. Он набрал воду в ладони и плеснул себе в лицо. Ох... Он посвежел. Посмотрел в зеркало: там был молодой мужчина с вполне себе приятными чертами лица, с матово-зелёными глазами и короткой стрижкой. «И как тебя земля носит, а?» - подумал он, посмеиваясь над собой. Взял полотенце, вытер лицо. И обмер. Наконец та самая, бороздящая его туманное сознание мысль вырвалась на передний план и сверкнула как гром среди ясного неба - «это сегодня». Он выскочил из ванной, чтобы глянуть на время и дату — не обманывает ли он сам себя? Нет, всё точно. Именно этот день. Он вышел на балкончик, чтобы постараться убедить себя в обратном: увидеть прохожих, увидеть развешенное над улицей сохнущее бельё, услышать бой башенных часов, шум машин на шоссе, утреннее радио соседа сверху... Нет, ничего этого не было. Улица была пуста: вывески мастерской и кабачка убраны, окна первого этажа и двери заколочены, верёвки между домами смотаны. Со стороны ферм не доносилось ни одного привычного лая или визга. Каждые пятнадцать минут должен был бить колокол. Ничего.

Неожиданно тишину разрезал гудок отходящего теплохода. Это точно был тот самый день, когда отходил последний корабль на континент, день, когда уже никого не должно было остаться здесь, на острове. Когда несносные ретрограды-фермеры, получив от правительства скромную компенсацию, вынуждены были оставить свои наделы и забирать, в лучшем случае, всё нажитое с собой на новое место жительства, а то и забить весь скот и сжечь туши, которые нельзя увезти. Когда нескольким пищевым и текстильным фабрикам пришлось в авральном порядке эвакуировать целые цеха оборудования и склады. Когда огромный порт, будучи узловым центром транспортировки, перестал принимать грузы. Когда увезли всех стационарных и тяжёлых больных, престарелых и детей из приютов. Когда уехала вся островная администрация, полиция, армия. Когда даже последний бродяга, всё ещё сомневающийся в ценности своей паршивой жизни, залез в трюм, куда сажали всех неспособных купить себе билет в эконом-класс. Когда уехали все.

А он остался. В последний день эвакуации он публично заявил, что останется, несмотря ни на какие угрозы собственной жизни. Смерти он не страшился, одиночества тоже. «Можете считать это принципом; честно — я не знаю. Я чувствую, что должен остаться». Часть людей увидела в нём бесстрашного героя, защитника достоинства Человека перед лицом безликой Смерти, часть — окончательно сбрендившего идиота, который настолько же равнодушен к своему будущему, сколько и старый, растоптанный до нельзя башмак. Тогда же он подписал составленную наспех бумагу о том, что правительство не несёт никакой ответственности за него и от эвакуации он отказывается добровольно. Последней волей покидающей остров администрации было наклеивание, вместо рекламного, плаката с портретом героя на центральной площади города. Теперь он был единоличным хозяином большого острова: города и нескольких ферм, порта, фабричных комплексов, электростанции, одной метеорологической обсерватории и маяка на мысе. И, конечно, многочисленных тропических лесов и длинной песчаной полосы вдоль моря.

И этот герой, этот «последний человек из Атлантиды», пошёл осматривать свои обширные «владения». Его дом находился на склоне горы, которая, правда не была ни вулканом, ни хоть сколько-нибудь внушительной; на её круглой вершине располагалась та самая станция метеорологов. Он побрёл по узким затенённым улочкам по направлению к морю. Хотя эти кварталы и были бедны, царствующее здесь безобразие теперь как будто «упаковали». Создавалось впечатление, что хозяева этих домов всё-таки лелеяли надежду вернуться сюда после всех бедствий, потому что никто не знал, как сложится жизнь на новом месте; но, судя по официальной информации их надежда была тщетна. Изредка попадались стаи бездомных собак, на обесточенных проводах качались голуби, оперение которых ярко блестело на солнце; они ворковали, суетились, хоть как-то нарушая безмолвие пустого города.

У подножия горы находилась центральная площадь, окружённая старинными зданиями в колониальном духе, где располагались основные административные учреждения; в середине площади красовалась конная статуя основателя города; с восточной стороны находился кафедральный собор, на фоне остальных невысоких построек выглядевший исполинским; по его высокому куполу можно было без проблем ориентироваться в городе. Главным украшением фасада собора был величественный портал, предназначенный усмирять буйные души прихожан; тяжёлые двери должны были защищать собор от посягательств на внутреннее убранство. Человек подошёл к дверям и дёрнул за железное кольцо. Заперто. «Церковь тоже боится Кары Господней? - подумал человек. - От неё не убережёт никакая дверь». Он спустился по каменным ступеням вниз; на противоположном здании висел плакат с его изображением в половину роста с приветствующе поднятой рукой; мужчина широко улыбался, его искреннее выражение лица должно было внушить покидающим родной край надежду.  Справа от фигуры значилась надпись: «Серхио В... - последний герой Сан-Д...» «Ещё более пафосно придумать нельзя было,» - иронически заметил он. Серхио подошёл к памятнику и попытался поймать взгляд бронзового всадника — тот никак не реагировал. Зародившееся в душе Серхио чувство собственной значимости ещё более выросло, когда ему в голову, глядя на памятник, пришла мысль, что «ты был первым человеком на острове, я буду последним». Хотя, ему вряд ли кто-то поставит памятник после его смерти — эко великое достижение, умереть непонятно отчего в полном одиночестве! Может быть, какая-то память останется... Да, в какой-нибудь иностранной газетке будет статья под заголовком «Гибель острова Сан-Д...», в которой, дай бог, в первом абзаце — интересно, как национального героя или местного сумасшедшего? — упомянут его имя. Множество читателей узнают об этом, но очень скоро забудут, в лучшем случае, будут помнить его как «а помнишь того странного мужика, который остался на острове, вместо того, чтобы уехать со всеми?» Но так будет недолго. Уже следующее поколение, потомки тех, кто навсегда покинул остров, вряд ли будут знать о том, кто остался на погибшем когда-то давно острове, чтоб посмотреть на катастрофу собственными глазами.

От центральной площади Серхио отправился к набережной, минуя многочисленные лавочки и забегаловки, в которых он любил проводить вечера в компании коллег и знакомых. Проходя мимо одной из них, внешне ничем не примечательной, он вспомнил свою бесшабашную юность. «Эх, хороша была девка!..» - он остановился, и его воображение нарисовало картинку восьмилетней давности: да, вот именно на этом углу он добился любви от Вероники... От избыточной ностальгии Серхио оступился и повалился на асфальт. Он упал на руки, но вместо того, чтоб сразу же встать и отряхнуться, он улёгся на спину прямо на «зебре». По небу пробегали редкие облака, парили чайки, исполняющие круг для очередного броска на рыбу; солнце приближалось к зениту. Какое умиротворение! Вставать не хотелось. Впервые его ум посетила мысль о бесцельности его брожения; впрочем она тут же была отвергнута другой: последние дни своей жизни нужно провести с удовольствием, а то для чего же он остался? Почесав коленку, Серхио лениво поднялся. До набережной оставался квартал, и с моря навевал приятный бриз.

Вода тихо плескалась, короткие волны мягко шептали свою бесконечную балладу. Море было пустым. Серхио шёл по песку, держа сандалии в руках. Обернулся, и увидел длинную цепочку собственных следов. Прошла минута-другая, и ранние из них стали пропадать — волны смывали их, ровняя под собой песок. Со временем они прокатывались всё дальше и дальше — начинался прилив. Серхио подошёл к лестнице на набережную, отряхнул ноги и надел сандалии. Он оглядел песчаную полосу — следов совсем не осталось. «Символично, однако», - подумал он, осознавая, что ведь, в сущности, каждого живущего когда-то вот также смоет, так же унесёт столь краткое свидетельство его прошедшей жизни. Лишь немногим удаётся превратить себя в камень, который со временем принимает гладкую форму, но всё так же неподъёмен для моря, удаётся заставить всю окружающую жизнь принимать в расчёт свои достижения. С веками этот каменный берег растёт, но так же и море становится всё больше, съедая лёгкий песок. Но если бы не было моря, то и от берега не было бы никакого смысла.

Серхио ощутил лёгкий голод. Дома ещё были некоторые запасы, но без электричества наверняка уже многое испортилось. «Ну не всё же они увезли со своих складов, точно же что-то осталось». На глаза попался маленький магазинчик старого Педро. «Вот он-то точно не всё увёз». На передней двери висел замок, окна были заколочены. Серхио зашёл во двор трёхэтажного дома, но чёрные входы тоже были заперты. Он вернулся на улицу; попробовал дёрнуть за наколоченные на окна доски — одна из них поддалась: гвозди плохо держались в старых рамах. Серхио отодрал доску; с помощью неё удалось разделаться с остальными. Оставалось стекло. «Электричества нет, полиции нет, через пару дней тут всё исчезнет с лица земли — кому какая разница, что я творю?» И он с силой ударил углом доски по стеклу. «Анархия — мать порядка!» Серхио осторожно, дабы не порезаться, пролез внутрь. Полки магазина пустовали, кассового аппарата на привычном месте не было. «Вот старый, всё заныкал в подвале». Он врезал ногой по двери, ведущей в складское помещение, спустился по лестнице вниз — там было темно, а выключатели, разумеется, не давали желаемого результата. Тогда Серхио стал пробираться на ощупь. Где-то в метрах трёх копошились мыши. «Значит, еда есть». Он шагнул вперёд и ткнул ногой в какую-то коробку, очевидно, набитую чем-то тяжёлым. Он наклонился, ощупал её сверху, открыл и засунул руку внутрь. «Ага, консервы». Схватив пару банок, он вышел на свет. На них значилось: «Индейка». «На ужин сойдёт», - подумал он и стал выбираться из магазина.

Длинную береговую полосу с одной стороны заканчивал мыс, далеко выдававшийся в море; на его высоком конце стоял маяк, в красно-белой расцветке, с площадкой и конусной крышей, под которой находился сигнальный огонь. Когда Серхио добрался до маяка, солнце уже уверенно клонилось к западу; облака окрасились в оранжевый. У входной двери висел масляный фонарь. Серхио хорошо знал работавшего здесь маячника, закоренелого холостяка Хосе, который до последнего отказывался уехать с острова — как же без него будут ходить суда? Но когда ему объяснили, что на время эвакуации судоходство в радиусе нескольких десятков миль будет запрещено, он нехотя согласился. Серхио вошёл внутрь; сквозь окна лился вечерний свет. Крутая винтовая лестница вела на верхнюю площадку. Когда Серхио поднялся, перед его глазами предстал потрясающий морской пейзаж. Ветер усиливался. Он нёс с собой множество густых туч, которые заполонили всё небо, и даже солнцу пришлось закрыть свой лик от пары матово-зелёных глаз. Волны возрастали, будто замедлялась пульсация морского сердца. Они всё сильней бились о груду камней у подножия мыса. Всё говорило о том, что ночью будет страшная буря. Но этому острову нечего бояться.

К северу от маяка находился порт с несколькими причалами для грузовых судов; чуть далее располагался пассажирский терминал и причалы для мелкого водного транспорта. Все части порта пустовали, за исключением последнего, где были пришвартованы штук пять-шесть однотипных катерков. Напротив них на берегу стояла группа людей. Надписи на бортах посудин было не разобрать, как и детали внешности незваных гостей. Невдалеке ещё двое разводили костёр. Очевидно, что катера вмещали гораздо большее количество людей. «Мародёры, - мелькнуло у Серхио в голове, - прознали, что остров опустел, вот и решили подчистить остатки ценного». Маловероятно, что их интересовали портовые здания и дома простых жителей. Серхио спустился с верхней площадки маяка, вышел и ускоренным шагом направился к центральной площади.

К тому моменту, когда собор вырос в перспективе улицы и стал медленно приближаться, солнце почти упало в бескрайнюю водную гладь и золочёный крест на куполе отражал алый свет заката. До площади оставался квартал, и Серхио услышал громкие перепалки грабителей; с треском разбилось стекло, множество осколков осыпались на асфальт. Застучали топоры. В метрах десяти от площади Серхио остановился. Здание администрации острова уже было разорено: стёкла выбиты, внутри всё перевёрнуто. Он залез внутрь первого этажа и, укрывшись за колоннами холла, стал наблюдать. Мародёры стаей окружили собор: часть из них ломала топорами входные деревянные двери, обитые железом и оттого не поддававшиеся; другие бродили вокруг боковых стен и били камнями цветные витражи; у одного оконного проёма сооружали нечто вроде завала или лестницы, чтобы забраться внутрь. Около памятника тоже стояли несколько человек — они разматывали канаты; двое забрались на самого бронзового основателя города; им бросили один конец каната, который они обмотали вокруг торса всадника, и спрыгнули на землю. Обвязанный памятник начал раскачиваться из стороны в сторону и вскоре рухнул вместе с плитой, которая опиралась на постамент. Шея основателя треснула от удара об землю, и тяжёлая голова в треуголке со звоном отлетела. Отломалась и указующая правая рука, надтреснули торс всадника и морда коня. Тем временем осаждающие собор добились успеха — они открыли искромсанные двери и всей гурьбой хлынули внутрь. Из своего укрытия Серхио не мог видеть того, что происходило внутри; впрочем, и так было ясно, что вряд ли что-то из внутреннего убранства уцелеет после грабежа. Но способов противостоять этому не было — Серхио ничего не мог сделать с пол-сотней вооружённых мародёров. Надо было выбираться оттуда. Он привстал, в полуприседе дошёл до окна на улицу и осторожно вылез. Серхио быстро пошёл обратно; нужно было где-то свернуть, чтобы обойти площадь стороной и выйти в бедные кварталы. «Разумеется, они видели этот плакат с моей рожей и поняли, что не все уехали с острова. Как бы не начали охоту».

Пока Серхио добирался до дома, совсем стемнело; на возвышенности ощущался сильный ветер с моря; на небе еле угадывались свинцовые тучи, уже налезающие друг на друга и готовые испустить страшный ливень. Мужчина вошёл в дом, захлопнул дверь и запер её. Нужно было наконец поесть. Он чиркнул зажигалкой и прошёл к дровяной плите, закинул внутрь пару поленьев и поджёг засунутую между ними бумагу. Огонь перекинулся на поленья, и Серхио подкинул ещё. Тут же на плите оказалась сковорода, полилось масло и упала вытряхнутая из банки индейка. «Надо бы побыстрее это закончить: они сегодня будут ночевать на острове».

Серхио поужинал и скоро лёг спать.

Надо сказать, что прибытие «незваных гостей» совсем не входило в его представление о своих последних днях жизни. Он легко мирился с отсутствием электричества (а соответственно радио и телевидения), общественного транспорта, с тем, что закрыты все забегаловки и что пищу приходилось добывать себе не совсем честным методом; и уж тем более его не беспокоило полное отсутствие людей. Но вот как раз их присутствие... Да и ещё таких, кто представлял опасность для него... А если это ещё не все? Если завтра после того, как уляжется непогода, заявится ещё сотня-другая таких молодчиков? До ближайшего острова всего около двадцати миль; оттуда население эвакуировали ещё неделю назад, видимо, там и обосновались банды грабителей. «Кто-то хорошо погреет ручки на этой беде», - думал он, постепенно теряясь в дрёме.

На утро Серхио обнаружил себя на том же месте, что и вечером, отчего нельзя было не порадоваться. Катастрофа припаздывала, да и бандиты не раскрыли его убежища. Может быть, и не собирались этого делать. Мужчина поднялся с кровати, умылся водой, что оставалась в баках (пополнять их не было смысла), позавтракал сухарями и банкой газировки и вышел на улицу. Небо было ясным, как будто ночью и не было никакого шторма. Он решил пойти вверх по склону, так как соваться в нижнюю часть города теперь было опасно, тем более что на горе была отличная точка обзора острова: Серхио прихватил отцовский командирский бинокль. При подъёме количество домов редело; немощёная улица превращалась в сельскую дорогу и обрастала тропическим лесом. В нескольких местах она расходилась, ведя к фермам, деревенькам лесорубов и рыболовов. В мирное время здесь часто можно было встретить работников ферм; детей, нарушающих запрет уходить так далеко от дома; некоторые пользовались этими дорогами, считая, что здесь проехать все равно быстрее, чем по кольцевому шоссе, проходящему по всему острову вдоль берега; кто-то ездил здесь на работу на фабрики и обратно. А сейчас — пусто, только изредка попадались какие-нибудь твари, перебегающие или переползающие дорогу из одних кустов в другие. Иногда кричали птицы.

Серхио поднялся на вершину горы, на которой был очищен от леса небольшой участок; там и ютилась метеорологическая станция. С южной стороны был обрыв; над ним нависала узкая стальная конструкция, косыми балками упиравшаяся в отвесную стену скалы. Мужчина зашёл на этот навес. Остров отсюда выглядел по истине прекрасным: зелёные склоны горы с востока и запада сходили к краям острова, книзу покрываясь домиками; их серые шиферные крыши постепенно сменялись бордовыми черепичными. Основная, нижняя часть города была уже целиком красовалась черепицей. Сильно выделялись здания вокруг центральной площади; высокий купол собора словно объединял вокруг себя все остальные крыши, как знамя — войско. Береговую полосу практически не было видно. Дальше начиналось бескрайнее море, которое на горизонте сливалось с небом. Серхио стал осматривать город через бинокль. Вскоре он обнаружил на крыше одного здания человека: он держал правую руку около уха и смотрел куда-то вверх. Серхио решил забраться повыше, чтобы рассмотреть портовую зону. Он обошёл станцию — входная дверь была распахнута, как будто учёные никуда и не уходили отсюда. Внутри было темно, аппаратура отсутствовала; остались лишь прикрученные к стенам столы и полки, несколько стульев и пустых стеллажей; пол из металлических листов гудел под ногами, прогибаясь. Фонаря нигде не было. Когда глаза привыкли к полумраку, Серхио увидел лестницу у дальней стены. Только он подошёл к ней, как за стенкой послышались редкие всхлипывания и причитания. Слов было не разобрать. Мужчина осторожно, стараясь создавать как можно меньше шума приблизился к стенке, прислонил ухо. Голос замолк на минуту, потом опять что-то произнёс. Пронёсся резкий гул от удара о пол. Чьи-то руки заколотили по железному листу так, что всё кругом задрожало. Снова тишина. Слева от Серхио была дверь в это помещение. Он аккуратно толкнул её рукой; заскрипели ржавые петли. Серхио замер, ожидая какой-нибудь опасности. Сделал ещё шаг — петли ответили ещё более пронзительным скрипом. В комнате на столе стояла керосиновая лампа; справа от стола, отвернувшись головой в угол, была женщина: она стояла на коленях, дёргаясь и что-то бубня себе под нос. Мужчина шагнул так, чтобы видеть её в профиль. Она сложила руки перед собой — она молилась, закрыв глаза и беспрестанно шевеля губами. Женщина была слегка полновата; потёртая юбка выдавала принадлежность к бедному слою населения; волосы были уложены завитками на затылке. Неожиданно пол под Серхио дрогнул, и женщина обернулась к нему своим безумным лицом. Она нервно осматривала его с полминуты, замерла. Вдруг женщина вскрикнула «Матео!» и бросилась с объятьями на Серхио. «Матео... Матео!.. Сынок!..» Она разошлась слезами, не выпуская его. «Матео! Господь уберёг тебя! Мой маленький Матео... Я знала, знала, что ты вернёшься! Что эти плохие люди не забрали тебя навсегда — я знала, знала! Господь милостив... Мой любимый маленький Матео!» Она всё обвивала его руками, целовала в щёки. Серхио пытался отстраниться, несильно отталкивал её от себя, но женщина всё настойчивее льнула к нему. Наконец он толкнул её так, что она попятилась и чуть было не упала, сев на стол. Женщина переменилась в лице — в нём смешались страдальческая любовь к пропавшему сыну, недоумение и какая-то животная злоба. «Что, что с тобой?! Почему ты не любишь свою маму?! Матео!! Иди ко мне!!»

Серхио выскочил из комнаты. В дверях на улицу он остановился и обернулся. Женщина была там же. Она кричала, била руками о пол. Мужчина приблизился к комнате. Сумасшедшая сидела посередине комнаты на полу, упершись в железо руками и головой и снова бормоча. Она поднялась, развернулась, что-то ища вокруг себя глазами, и вдруг схватила лампу и бросила в дверной проём. Серхио еле успел увернуться. Лампа разбилась, вытекший керосин вспыхнул и стал ползти по полу; огонь перекинулся на пару стульев, стоявших у стола. Серхио мигом сообразил, что назревает пожар: он вбежал в комнату, попытался схватить сумасшедшую, но та не давалась, дралась и кусалась. Огонь быстро охватывал всю оставшуюся мебель и вот уже грозил ворваться внутрь комнаты. Женщина неожиданно успокоилась и, сделав вид, что выходит, встала в дверном проёме. Она обернулась и злобно ухмыльнулась Серхио, после чего резко закрыла дверь снаружи. Мужчина бросился к двери, колошматя её руками и всячески толкая. «О, Матео! Мой любимый Матео! Мамочка любит тебя, очень любит тебя! Будь хорошим мальчиком, и когда пойдёшь гулять с ребятами, не хулигань! Обязательно навести тётю Клаудию, если будешь проходить мимо её дома!» Серхио отошёл вглубь комнаты, сделал маленький разбег и, врезавшись плечом в дверь, вылетел наружу, тяжело ударившись о пол. Кругом всё горело. Он поднялся и, прикрыв голову руками, выбежал из помещения станции.

Серхио сидел под сенью дерева, глядя издалека на то, как горит метеостанция.  Он ещё раз посмотрел на город, на море. Солнце стояло высоко, практически вертикально над головой. Чистое небо казалось таким умиротворённым, таким далёким от событий земных. «Хорошо вот так просидеть всю жизнь в тени деревьев, созерцая красоту природы... - думал он. - Никакой суеты, никакой борьбы. И горечь от неминуемого поражения от Смерти не так велика, когда ты с открытым забралом принимаешь все процессы жизни как должные. Смерти всё равно, кем ты был и как ты жил. Разница существует только для людей, но и то — недолго. Они помнят только тех, кто изменил их привычное течение жизни, кто поразил их тёмный разум лучом света собственного гения, кто заставил их обратить внимание на себя и считаться со своим видением действительности».

На голубом небе появилась какая-то светлая точка. Она не была бликом от солнца на глазах, не была неожиданно прорезавшейся звездой. И она приближалась. Возник шум пробиваемого воздуха. Сначала еле заметный, похожий на звук летящего на десятикилометровой высоте самолёта; он усиливался вместе с размером увеличивающейся светящейся точки. Сердце Серхио отсчитывало секунды. Точка превращалась в пятно; на него становилось больно смотреть, настолько ярко оно светило. И оно росло, росло; оно летело прямо на остров. Через полминуты пятно закрывало четверть неба. Исходящий от метеорита шум вселял ужас, словно бы гигантский смычок скользил по бесконечно длинной струне. Вдруг «небесный гость» стал отклоняться чуть влево, к востоку. Последний участок своего полёта он промчался невероятно быстро. Он не взорвался в воздухе, хотя и был настолько огромен, что от сопротивления воздуха должен был распасться на части.

Как дети кидают в лужу маленькие камушки, веселясь каждый раз, когда раздаётся бульканье и летят брызги; но им это быстро надоедает, и тогда они бегут искать камни побольше; и последний булыжник, который они могут поднять только вчетвером, заставляет воду выплеснуться из ямы, залить её края и постепенно стечь обратно; так же большой космический ребёнок по имени Солнце играет своими маленькими камушками и шариками, то разбрасывая, то собирая, то сталкивая одни с другими, то поедая их.

Метеорит со страшным хлопком вошёл в воду. Моментально над местом падения поднялось кольцо исполинских брызг, один край которых ударил по прибрежным кварталам острова, сломав крыши и раздавив лёгкие здания. В этот же момент из середины этого кольца вылетел огромная водяной туча — она на несколько секунд зависла в воздухе и, рассыпавшись, рухнула вниз. Из-под упавших брызг выкатился небольшой вал, расходящийся во все стороны. Через десять секунд один край достиг берега острова, неимоверно увеличившись. Гигантская волна, практически не убывая, прошла весь пляж, поглотила первую, вторую, третью гряду домов, докатилась до центральной площади. Гребень ударил в купол собора, но не развалил его, прокатился дальше и врезался в склон горы, сметая лёгкие бедняцкие постройки; другая его часть обрушилась на портовый район, подняв стоявшие на приколе лодки, и пошла дальше вместе с другими участками вала. Затем возник второй — поменьше, но для изуродованного первым накатом города это было «добивающим ударом». Без помех пройдя ближние к морю кварталы, вал разбил махину собора, обрушив купол, пронёсся до западного склона и частично пролился на причалы, окончательно потопив бандитский флот. Третий вал был слабее, но он полностью утопил город под собой. Даже руины главного храма не показывались над поверхностью воды. Не уцелело ничего.

Когда метеорит совсем приблизился, Серхио вскочил и с замиранием сердца смотрел на то, как гигантский камень вошёл в воду. Воздушная ударная волна несколько пошатнула его, тряхнула деревья. Над лесом поднялась стая птиц.

Он не умер. Эта катастрофа была способна погубить тысячи людских жизней, но не погубила одну. Жизнь того, кто остался ради гибели. Зрелище, надо сказать, бесподобное, но ожиданий было больше. Понятно, почему провели эвакуацию заранее, за несколько дней до события. Если бы на острове был хотя бы один работающий радиоприёмник, можно было б услышать, как на всех частотах в течение суток до столкновения передавали информацию о предполагаемом месте падения и необходимости держаться его как можно дальше. Для Серхио и особенно бандитов это было полной неожиданностью. И да, они все мертвы, без шансов.

Серхио ещё долго стоял на краю обрыва, глядя на остатки большого города, где он родился, рос и учился, работал, где он мечтал о том, чтобы увидеть далёкий континент, чтобы путешествовать по миру; где он беззаботно проводил детство, где сгорал от страстей в юношестве и разочаровался в жизни, будучи взрослым. Наверное, это ещё хуже, чем умереть — остаться здесь и отстраивать остров заново. Многие из уехавших больше сюда не вернутся, ведь здесь больше ничего не осталось: ни домов, ни инфраструктуры, ни фабрик, ни порта, сохранились лишь фермы на горе. Метрополия сейчас тоже переживает не лучшие времена, и оттого не будет заниматься восстановлением Сан-Д...

Когда Серхио вышел из леса и панорама острова открылась снова, стало заметно, что вода уходит. Медленно оголялись верхушки каменных руин, покрытых мусором из крыш и перекрытий, из всего того, что осталось не вывезенным. Бедные кварталы вообще отсутствовали — их жалкие останки плавали по воде и собирались в кучи на капитальных домах. На сухое место вылезла чудом уцелевшая дворняга — она как ни в чём не бывало отряхнулась, подбежала к человеку и улеглась рядом с ним, тихо постанывая.


Двое суток прошло до того момента, когда катер с возвращавшимися жителями приплыл к острову. Ещё издалека они увидели, сколько разрушений нанесло бедствие. Когда люди вышли на песчаный берег, усыпанный досками, шиферными листами и прочим не опознаваемым мусором, они увидели медленно приближающегося к ним Серхио.
 - Добро пожаловать на райский остров Сан-Д...! - поприветствовал он.
 - Это В...? Это он? Он выжил?! - доносились реплики приплывших.
Один человек вынырнул из толпы и вплотную подошёл к Серхио.
 - Здравствуйте. Я корреспондент «Гранмы». Можете ответить на пару вопросов?
 - Валяйте.

Спустя год остров словно зажил новой жизнью. Пара месяцев ушла на полное очищение города от мусора и восстановление уцелевших зданий. Первым нескольким десяткам вернувшихся пришлось тяжело, но народ прибывал всё больше и больше, и работа шла быстрее и легче. Возобновилась работа ферм, открылись магазинчики и забегаловки. К порту стали прибывать суда. По дорогам забегали автомобили. Центральную площадь отстроили заново, лучше прежнего. Только сломленный ударом волны собор с едва уцелевшей западной стеной, в которой зияла пустая роза, долго лежал без попыток восстановления. Разбитую конную статую основателя города собрали по частям, переплавили и отлили в ту же форму; памятник открыли в годовщину колонизации острова. Задымили заводские трубы.

Ещё через пару лет уже ничто не напоминало о катастрофе, захлестнувшей весь архипелаг. Но когда по новостным передачам появились сюжеты о событиях трёхлетней давности, редко кто мог вспомнить имя человека, оставшегося на острове. И уж тем более никто не знал, где он сейчас и чем занимается. Говорили, пропал.