Двое

Сегодня под вечер пошел снег, и если раньше это меня только обрадовало бы, то сейчас снежинки будто липли к моим ногам, увеличивая их вес. Нет, после тяжелого рабочего дня я иду не домой, я иду к другу, хотя едва ли могу его считать таковым. Но, как ни странно, ближе меня у него никого нет. У Миши сейчас в жизни что-то вроде черной полосы и, конечно, совесть не позволит мне оставить его одного в таком состоянии. Вот и тащусь я сквозь стены из искусственного света с белыми неугомонными существами.
Мертвый, тускло освещенный подъезд явно не пытался поднять мне настроение. Вот в таком непонятном состоянии я и позвонил в дверь. На пороге стоял мой друг. Всегда аккуратный и искусно одетый, теперь он престал мне в новом амплуа.  На мгновение мне показалось, что он обрадовался моему приходу, но его вдруг загоревшиеся при встрече с моими глаза, сразу же потухли. Последовало сухое «заходи», после которого я немного даже обиделся. Зачем нужно было звать, отрывать меня от своей жизни, если видеть меня он не хочет? У меня тоже далеко не все так гладко: с Леночкой мы окончательно разругались. Я, видите ли не оправдал ее надежды, и она, конечно же, достойна лучшего. Ну и прекрасно, пусть ищет… Хотя эта размолвка стала окончательным аргументом в пользу того, чтобы посвятить свой абсолютно пустой вечер на благо хоть кому-то, я не спешил радоваться своему выбору, ведь, похоже, это кому-то не особо и нужно.
Мы прошли в комнату. Все вещи будто сговорились и переползли на любое место, кроме своего собственного.
-Будешь чай?
Я по привычке отказался, хотя чай мне бы сейчас пошел на пользу.
-Ну, тогда присаживайся.
И с этими словами он подвинул кучу хлама на диване на одну половину. Меня не смущал бардак, меня удивляло то, как Миша поменялся за столь короткий срок. Комната очень хорошо отражала то, как он выглядел. И я чувствовал, что подобное творится и у него внутри. Мне стало его немного жалко. Мною завладело любопытство, но я боялся начать разговор первым. Я уже не обижался, и усталость пропала. Как по мановению волшебно палочки я выпрямился и стал очень внимательным, готовым выслушать даже нудный растянутый научный трактат. На кухне щелкнул вскипевший чайник.
-Так ты точно не хочешь чай? Кофе у меня, к сожалению, закончился, так что не предлагаю.
-Знаешь, а давай. – с нахлынувшим одушевлением произнес я и улыбнулся.
Впрочем, то ли Миша не заметил улыбки, то ли она была крайне неуместна, и он из вежливости промолчал.
Пока я ждал чай, я пытался припомнить наш последний разговор. Он был по телефону. Ни одно слово не было произнесено по существу. Миша сказал лишь о том, что мечтает выговориться. Что ему неловко просить о подобном, но он был бы очень признателен, если я заглянул бы как-нибудь вечерком. Эта мысль была разбавлена всякой вежливой ерундой и его отчаянием, сильно удивившим меня.
Он сел и подал предназначенную мне кружку. Сахар стоял на столе. Я потянулся за ним, но мое движение было перебито Мишиным вопросом:
-За что нам предначертано делать изо дня в день то, что мы не умеем?
-Ты-о чем? - не понял я.
-Ну как… Разве кто-то из нас умеет жить? – сказал он обреченно и продолжал говорить громче: - Нет, никто не умеет: ни столетний старик, еле стоящий на ногах, ни один философ, ни самый богатый человек этой планеты, ни знаменитый поэт. Они все знают не больше младенца. Да и младенец лучше их всех вместе: он, по крайней мере, не притворяется, что что-то понимает!
-Миша, подожди, а что случилось то?
-Случилось что-то ужасное! Чудовищное! – его лицо странно искривилось, немного покраснело от напряжения, - Все дни мои прожиты впустую. Что может быть ужаснее?
Я сидел и не понимал, что мне делать. Мой знакомый сходит с ума. Определенно что-то случилось, но почему он не говорит? К чему эти восклицания?
-Миша, мы все тратим какое-то время впустую, не стоит делать из этого трагедию. Я вижу: ты расстроен, и лучше поделись тем, что стряслось. Как у вас дела с Лизой?
-Не говори о ней…-пробормотал он сквозь зубы, будто стиснув их от ужасной боли.
Он отвернулся, вцепился грязными пальцами в немытые волосы и опустил голову практически на колени. Я не видел его глаз, но понимал, что из них текут слезы. Потрясение на потрясении. Как же он изменился…
Помню нашу первую встречу. Он улыбался глазами. Хотя Миша и мало с кем всегда общался, источавшиеся им уверенность и доброжелательность чувствовались просто при нахождении поблизости. Как я говорил, одеваться красиво он любил и часто баловал себя новыми деталями гардероба. Да и с деньгами у него проблем, сколько я помню, никогда не было. Он занимал очень приличную должность, и все, казалось, давалось ему очень легко. Все, кроме дружбы. Не то что бы он специально никого не подпускал к себе, просто так часто испытывал непонимание, что решил для себя, что легче ему будет находиться за маской, которая не будет ни у кого вызывать лишних вопросов. Со мной же дела обстояли иначе. Я стараюсь никого не осуждать, по крайне мере сразу, не обдумав все как следует, и, благодаря этому, мы и сблизились. Я невольно узнал многое о его счастливой, как мне казалось, жизни. Мы общались не часто, но при мне он не отбирал слова, прежде чем их произнести. В живую до этого момента мы виделись около двух недель назад, и он был действительно счастлив: очередное повышение, подготовка к свадьбе, да что еще нужно здоровому человеку, не обремененному никакими проблемами? Любовь и достаточное количество денег… Мне бы точно большего не захотелось. Но ни того, ни другого я не имел. Если деньги время от времени появлялись, то любви я не знал никогда. То ли девушку я подходящую не встретил, то ли дело во мне, и любить я и вовсе не умею.
А тем временем слеза упала на его правую коленку и сразу исчезла в рядах нитей черных брюк. Он стеснялся себя в этот момент, поэтому все еще не поднимал лица, но вдруг заговорил снова:
-Она подошла ко мне и просто так и холодно сказала: «Я люблю другого». Так просто, будто до этого не было ничего. Будто мы знакомы не больше часа. Что во мне не так? Что не так? Я же любил ее больше жизни, я бы все для нее сделал. Ты помнишь, как я на ее день рождение заказал уйму цветов? Я украсил каждый уголок ее комнаты, каждый сантиметр. Ведь я не думал о деньгах, я хотел, чтобы она почувствовала себя в сказке. И я изо дня в день создавал для нее эту сказку. Неужели я настолько плох, что даже такие знаки внимания не смогли удержать ее рядом?
-Перестань, - вмешался наконец-то я, - Не нужно себя винить. Девушки-существа эмоциональные: сегодня люблю одного, завтра-другого.
-Так разве это любовь? Любила ли она меня хоть день?
-Хороший вопрос… Многие великие умы бились над этим вопросом: «Что такое любовь?» и…
-А я тебе скажу, что это, - перебил он меня. – Это проклятие. Это хуже, чем болезнь, от нее нельзя вылечиться. От нее только одно лекарство-смерть. Впрочем, как и от жизни. Получается, любовь и есть жизнь…
И он застонал, как подбитый зверь.
Мы еще некоторое время посидели вместе. Я пытался его утешать, но это было бесполезно: я совершенно не понимал, что он чувствовал.
Время было за полночь. Я очень медленно шел домой, погруженный в свои мысли и опустошенный. Но, по большому счету, в голове крутился лишь один вопрос: «Что лучше: никогда никого не полюбить или никогда не разлюбить того, кому отдал свое сердце».