Письма, которые нужно сжечь

В жизни нет сюжетов, в ней все смешано — глубокое с мелким, великое с ничтожным, трагическое со смешным. (А.П.Чехов)

“В квартире на втором этаже до трех часов ночи уже неделю горел свет. Старушки, сидящие на скамейках, плевались и брюзжали: “-Богачи, комуналку есть чем платить, палят почем зря…”. В квартире жил бородатый мужчина Арсений. У него была кошка, телевизор и большой запас лапши быстрого приготовления. Ещё у него было много бумаги и табака.

“…Это был вечер субботы. За окном сыпал снег. В дебри незаконченных дел спешили люди. У них были дела, им нужно было идти вперед, по дороге в одну реальность. Они даже не догадывались о том, что только эта реальность - всё, что у них было. Или есть. Интересно, а здесь нужно согласовывать время, или так сойдет?..”

“…Звуки музыки облегчают жизнь, но музыки теперь слишком много. Она становится навязчивой, отчаянно забирается в уши, стучится в сознание, настойчиво кашляет над ухом. Кто-нибудь, прошу, выключите, это становится невыносимым - третий час подряд потреблять бессмысленный музыкальный контент. Должен быть смысл. Должен быть…”

“…Где-то на Кубе, возможно, идет дождь. Может быть, нет. Может быть, где-то танцуют вальс, а где-то бьются в предсмертной агонии. Что такое - этот мир контрастов? Это то, из чего состоит та единственная реальность, которую держит в руках тот парень, одиноко стоящий под окном многоэтажки, или та старушка, бредущая по тротуару с котомкой овощей. Овощи - это полезно, я читал. Бесполезно притворство и смерть. Вот что бесполезно…”

“Как жаль, что я не знаю папу того малыша, с санками. Я бы объяснил ему, что надолго оставлять ребёнка на улице в мороз - дурная идея. В душе мальчика уже прорастают сорняки одиночества, оно читается в его позе и грустных глазах. Я помахал малышу из окна, тот улыбнулся. Дети улыбаются - это приятно. Так же приятно, как лечь на кровать с чистыми простынями…”

Арсений ежедневно садился за стол, чтобы написать бумажное письмо. Процесс выражения мыслей через бумагу, измазанную чернилами, его забавлял, особенно учитывая тот факт, что его подруга неделю назад умерла от рака. Теперь на столе стоит тарелка с остатками лапши быстрого приготовления, банка дешёвого кофе и чашка с черным налетом. Дешевый кофе слишком плохо отмывается от чашек, чтобы те стояли чистыми. Арсений неделю не выходил на улицу. Табак, который он заворачивал в бумагу, испорченную чернилами и неуместными мыслями, заканчивался, а это значило, что скоро снова придется бросить курить.

“…А всё-таки музыка, проникающая сквозь оболочку мозга и раздражающая сознание, лучше, чем тягучая тишина. У тишины нет личины, у музыки есть, она протяжная, похожа на кофеин. Я танцевал с тишиной так много раз, что знаю её шаги наизусть. Это помогает сделать всё возможное, чтобы она не наступала мне на ноги. Не слишком приятно, когда что-то навязывают. Хочется запустить в них разъяснением чего-то, о чем я не знаю, и о чем они не знают тоже, чтобы они впали в ступор, а я впал в ступор от того, что я знаю то, что, как я думал, я не знаю. Это как вера в чудеса. Две недели прошло с того момента, как я и она встречали новый год. Тогда я рассказал ей историю о мальчике и его потешных войсках, которую, как я думал, я не знал. Я заставил её смеяться, хотя она не хотела смеяться, потому что ей было больно. После этого она кормила меня едой, которую сама приготовила, и это было приятно. Раз, два, три… Раз, два, три…”

Полночь каждый раз приходила настолько внезапно, что Арсений успевал только лишь удивляться тому, насколько скоропалителен день. Резкий и жуткий, он выбивал из него душу и заставлял её рыдать. А потом она возвращалась и просила рассказать ей историю Так происходило снова и снова, пока на Арсения не нападал сон. Во время сна душа уже ни о чем не просила. Она только качалась на волнах и молчала.

“… Иногда я думаю о том, что желания человека - рабы момента, а не долгих размышлений. Если бы я мог что-то желать, я бы пожелал сидеть у моря и пить чай. Ещё можно почитать Иена Макьюена. Хотя нет, я бы бросал камешки, глядя, как они скользят по водной глади, успокаивался…”

За неделю Арсений написал более сотни коротких писем, которые сжег. Несмотря на то, что в комнате воняло гарью, он никогда не открывал окно, а только дышал дымом.

А маленький мальчик по имени Вася каждый день выходил на улицу под предлогом желания покататься на санках, чтобы понаблюдать за странным дядей в окне второго этажа, склонявшегося над столом и что-то остервенело писавшего в на бумаге. Васе было странно видеть, что дядя не встает из-за стола, а только пишет и пишет. Однажды, придя домой, он хотел спросить у папы, можно ли целый день высидеть за столом, но папа не мог ответить. Папа лежал на стареньком диванчике, в окружении пустых стеклянных бутылок, и громко храпел. По выражению мамы, папе нужно было много отдыхать, чтобы ходить на работу, и Вася не трогал папу, а только смотрел.”

-Таня, я тебя уже три минуты зову, что ты там делаешь?

-Да так, грустный рассказ прочла.

-Здесь не грустить надо, а работать. Это откуда у тебя нашлось время читать? В подсобке море не натертой посуды, иди и займись. В нашем ресторане не читают, каждый занят делом.

Таня поднялась и, не глядя на Машу, не обремененную умом, но, тем не менее, служащую метродотелем блондинку, прошествовала в подсобку, где мойщица Ирина грустила в ожидании работы.

-Танюш, Маша пришла? Отпроситься мне надо, на собеседование иду, сына нужно поднимать, а что тут на семь тысяч…

-Да, пришла, на кухне.

-Пойду, схожу. А ты натирай лучше, не жалей уксуса, а то и перемыть будет некому.

Ира ушла, а Таня думала, что эти моменты впору будет записать и сжечь, как только она вернется домой.