Алла

Не начатая повесть. Или Очерк рассказа. Или Недотуманенная новелла. Или Эссе беженца. Или Дневник графомана. Или Знойный июль 2014-го. Или Удушающая прохлада. Или просто:

                Алла
 Что же ей проклясть?
  Тот ли день, когда её мать, пройдя все муки ада войны, включая немецкие концлагеря и плантации бауэров, вернувшись домой с Победителями остановилась в небольшой Кубанской станице, где Алла и познакомилась с виновником всех её мытарств, учеником восьмого класса восьмилетней   сельской школы?

  Или тот день, когда решила она связать судьбу свою с этим беспокойным отпрыском кубанского казака, всю жизнь не дававшим ей остановиться на одном месте и на одной работе?
 
  Или может быть тот день, когда она, не решившись продать последнюю свою двухкомнатную  квартиру и уехать с этим непоседой-мужем на ПМЖ в Россию, к двоюродной сестре Юле, сдала купленные билеты и осталась в своём уютном теремке, только что отремонтированном и оттого ещё более дорогом и близком сердцу?..
 
  Вторая двоюродная сестра, Лера, поэтесса-москвичка, звонила и умоляла, уговаривала и плакала.
Решение было принято окончательно и бесповоротно.
Не мудрено. За свою жизнь она лишилась дома в станице и двух квартир в городе практически бесплатно, что подарив, что «продав»  и теперь сорвать её с насиженного места было делом бесперспективным.
Так представлялось  Алле.  Но… Человек предполагает…

  Когда в городе пропала вода она ещё не догадывалась, что это первый звонок, зовущий её на родину мужа, в Россию.
Без воды жить очень не просто. Кто этого не знает? Все знают.
А кто пробовал? То-то…
  Утром, взяв пару пластиковых банок, Афоня ( так звали её мужа) ушёл занимать очередь к городской кринице, которая и спасала жителей этого небольшого донбасского городка от жажды и антисанитарии.
 
  Вода из родничка бежала тонкой струйкой, очередь подвигалась медленно, но и это было для жителей  Первомайска спасением. Иначе совсем худо было бы.
Алла сидела, ждала мужа с водой и думала …
Что остановило её в последний момент?
 Ведь как уговаривал муж. Как уговаривали сёстры. Как уговаривали…
И вот.
 
  Накликал её неугомонный  Афоня беду эту, что ли…
Стучал и стучал по клавишам, посылал и посылал свои сообщения в Зеркало недели, в Украинскую правду, предрекал скорый бунт, уговаривал не голосовать за партию регионов, ну, глупо же в самом деле, голосовать за партию, которая сама себя позиционирует как представительницу крупного капитала, партию экономики экспорта.

  С приходом к власти этих гробовщиков Украины только чудо спасало его от расправы ликовавших апологетов партии Регионов.
 К нему часто обращались по поводу…
 И при советах, и при либералах, и при-…
Кто?
А все.
 - Как полагаете, Афанасий Михайлович, - пытали.
- Через сколько месяцев заживёт Украина после этих, помаранчевых?
 - Ни через сколько – отвечал тот угрюмо – Лучше Украина не будет жить уже никогда.
 - Да почему же? – недоумевали вопрошающие.
 - Потому же…
- А как Вам новый закон о языках?
- Глупый закон. Мёртворождённый закон. Работать не будет.
 - А когда зарплаты поднимать начнут?
 - После того как тарифы поднимут .
- А цены?
 - Цены сами поднимутся. Вслед за зарплатами.
 - Намного поднимутся? Вдвое, втрое?
- Нет,  для начала в полтора раза, точнее: от 1.3 до 1.8 раза
- Зачем же тогда вся эта кутерьма?
- Чтобы поднять прожиточный минимум.
- Зачем?
- Чтобы все снова сели на минималку, как при Кучме.
 - Это и будут первые шаги новой власти?
- Нет, первым делом они исполнят первое задание Запада.
- Какое?
 - Посадят Тимошенко.
- Так заслужила. За дело посадят.
- Заслужила, наверное, кто бы сомневался, там вообще не заслуженных не держат, иначе как ими управлять станешь…  Но посадят не за дело. Глупо посадят. Незаконно. И Запад схавает, потому как по их указке.  Боится её Запад и ненавидит.
- А потом?
- А потом эти ребята по жадности своей и глупости начнут отжимать всё у всех.
Что и требуется Западу.
- А потом?
 - Потом проведут пенсионную реформу, Тигипко с нею давно носится, а Азаров - тот ещё пенсионный реформатор…
- И?
- И всё. Объединят они против себя все регионы и кланы, те пристегнут недовольных пенсионеров, а западные партнёры подгонят пару-тройку поколений выброшенных из жизни выпускников колледжей, институтов и школ. И начнётся.
- Что начнётся то?
- Вам лучше этого не знать, а мне лучше до этого не дожить…
За такие слова и в рог можно получить, Бог миловал.
И вот оно, началось…
 
  Пришёл Афоня с водой, поставил на приделанную к ванне полку, пошёл в спальню, переодеться (он всегда переодевался после выхода в город, хоть летом, хоть зимой, замучил его травмированный позвоночник… ). Встал у окна и задумался о чём-то.
О своей ли судьбе, о судьбе ли Украины, столько лет кормившей его, кубанского казака, о судьбе ли всего мира (с него станется), кто же его знает.
Тут-то и взвыло то-ли над головой, то-ли где-то рядом…
 Взвыло, взревело и грохнуло метрах в двадцати от него, напротив, можно сказать, под  окном второго этажа соседнего дома, стоявшего впритык буквой L…
Афоня даже не присел.
 Не успел.
 Не понял.
Не среагировал.
Только хмуро поглядел на жену и промолвил: - Началось.  Собирайся, в подвал идти нужно.
Алла растерянно посмотрела на мужа, покорно принялась собирать самое необходимое.
 
  Это был первый снаряд упавший на город Первомайск в эту глупую, никому не нужную, братоубийственную войну и первая её жертва – немолодая женщина, раздавленная упавшей от взрыва панелью.  Уже через несколько минут просвистел над головой и разорвался на соседней улице второй снаряд, за ним ещё один, потом ещё …

  Афоня взял за руку растерявшуюся, не верящую своим ушам жену и повлёк её  из квартиры, через площадку подъезда, через тамбур, в подвал.
Там уже суетливо размещались соседи по подъезду, встревоженные, но необыкновенно дружные и сплочённые.

  Вскоре появились в небе первые самолёты, а обстрелы стали отвратительно регулярными.
Разбили шахту, Автобусный парк, Продовольственную базу, Магазины, от Рынка не осталось практически ничего. Из трёх церквей в целости пока оставалась только одна. Пострадал Дворец Спорта, здание Центра занятости, впрочем проще перечислить, что пока ещё не пострадало.  Дома рушились и рушились.
 Пропал газ, свет, пропала связь.

  Так началась их подвальная жизнь.
Без света, без связи, без газа, без еды, без воды…
  Чтобы не пропали в холодильнике остатки продуктов, Алла отдала их подруге из соседнего подъезда к которой приехали дети с внуками, спасаясь от обстрелов Луганска; Луганск начали бомбить раньше ( странно и непривычно было наблюдать над Луганском, Северодонецком и Лисичанском самолёты, с которых сыпались удивительные, похожие на праздничные фейерверки грозди то-ли ракет, то-ли бомб…) и вот они оказались в западне, в ловушке из которой никуда не выпускали, да и куда было ехать-то? После двухнедельной отсидки в подвале дома, когда уже заканчивались свечи, от дыхания людей и тел стало сыро, а больной  позвоночник Афони медленно, но верно стал сворачивать его в калачик, вокруг стали говорить о том, что ополченцы вывозят некоторых счастливчиков  из обречённого города. Прибежала Соня из соседней квартиры, схватила двух малолетних племянников, которых она воспитывала как своих родных детей, по-металась в поисках подростка-сына, не нашла, взвыла раненной волчицей и увлекла за собой два маленьких, измученных тельца. Прочь… Прочь из этого ада…

  Порой из подвала доносились песни, истерический смех, затем женщины начинали рыдать, скулить и выть от безысходности. Потом всё стихало, а наутро все жители подвала выходили на улицу и начиналась деловитая суета возле клумб, кустов и лавочек. Разум человеческий пытался спасти себя и своего обладателя.

  Веня Суникин, сосед по подъезду, а теперь по подвалу шепнул Афоне, что завтра утром у Шестой школы будет стоять автобус, который вывезет желающих пенсионеров, беременных женщин и детей бесплатно в Харьков.
В шесть часов утра  Афоня  приволок обессилевшую жену и увесистую сумку с одёжкой на место сбора.
 На площадке ни души. "В первый раз оказались первыми" - невесело подумалось Афоне. Не к добру… В назначенные 8 часов автобуса не было, зато было так много желающих уехать…
Откуда-то появилась переписчица, записала Афоню с Аллой первыми, затем…

  Когда число желающих уехать перевалило за 160 человек, Афоня с какой-то неясной тревогой  взглянул на толпу удивительно красивых Афродит с маленькими и большими животами, на толпу мамаш с маленькими и большими детьми и поволок свою набитую тряпками сумку куда-то в бок… в бок… в сторону…

  Алла плелась за ним отрешённо и натружено, словно это она, а не её мать рыла котлованы в Германии, не матери, а ей накололи на руке многозначный номер рабыни Рейха и теперь должна она была вернуться к утренней поверке, чтобы не тревожились те, что пришли  по её душу в родное её селение о том, что может выскользнуть она из лап судьбы-безнадёги, из мрачного подземелья,  из добровольно-невольного заточения.

  Вот он, подъезд  дома. Соседи.
- Вернулись?
Что им ответить?
 Что не может  пожилая чета быть в очереди на спасение «первее» этих испуганных детишек, этих потерявших надежду на человечность  людей  будущих рожениц?..

  Наутро Афоне стало совсем плохо. Согбенный и перекошенный вывел он супругу свою на свет Божий.
 – Возьми кошелёк, сходим в район рынка, там, говорят добрые люди, должна быть машина с хлебом, купим напоследок, а там будь что будет.
- Можно я в тапочках комнатных, сил нет в обуви  передвигаться.
- Изволь, родная…

  Долго шли к рынку, разбитому напрочь, сгоревшему, безлюдному и пустому как покинутый термитник. Вот оно, то место, которое раньше было Рынком.
Перед  въездом в рынок стояла хлебовозка, неведомыми путями прошмыгнувшая из Стаханова к изнемогавшим от голода первомайцам.  Афоня купил две буханки хлеба.
- Что слышно? – спросил он у водителя – Как там Христофорович себя чувствует?
 Христофоровича в Стаханове мало кто не знает.
- Нормально .
Сегодня с 8-ми до 10-ти ополченцы обеспечивают "Зелёный коридор" на Стаханов.
А больше никуда?
Нет. Только на Стаханов. Если хотите, пешком через мост, тут всего-то 20 вёрст.
Машину искать не пытайтесь. Никто не поедет.  Да и не выпустят…
 -А что дальше? Иловайск?
 - Потерян.
 - Дебальцево?
 - Сегодня разбомбили и взяли нац. гвардейцы.
 - Алчевск?
 - Собираются силы, но вряд ли удержится больше двух-трёх дней.
 Куда же бежать? В Стаханов? Но это значит дальше в мешок.
 Начнут бомбить и его, однозначно.
В Первомайске – верная смерть, при его-то здоровье, но хоть в своём подвале…
 - Итак,  Алла Александровна, тебе решать. Идём в Стаханов, к Христофоровичу?
 - Идём.
 Ни раздумий, ни колебаний. Афоня удивлённо посмотрел на супругу, но виду не подал.
 Взял Аллу за руку и повёл через разбитые улицы ещё недавно как бы хваставшиеся новенькими обшивками балконов и пластиковыми рамами, а теперь мрачно смотревшие вслед беглецам пустыми глазницами осыпавшихся окон; через изрытые бомбами и минами пустыри, снова через длинную улицу с разрушенными домами; вывел на чудом уцелевший в этом пекле Мост.
 Мост.
 Самое опасное, что пришлось преодолевать этим немолодым людям за всю свою жизнь.
Они шли по Мосту как ходят по канату канатоходцы.
Только в паре.
 Шли, взявшись за руки и не оглядываясь по сторонам.
Действует ли «Зелёный коридор» или это была только злая шутка они не знали.
 
  По Мосту то и дело проносились разные машины, о названии и назначении коих они могли только догадываться.
 В утробах этих железных битюгов что-то урчало, а из окон торчали стволы пулемётов, гранатомётов и автоматов. Странно, но, словно сговорившись, стволы каждой машины вели себя одинаково: всё время, пока машины обгоняли беглецов, чёрные зрачки пулемётов не отрываясь смотрели в переносицу этой уставшей, измученной дорогой, голодом, жаждой, супружеской паре. Боковым зрением Афоня наблюдал эту картину, но интереса к окружающему не выказывал, смотрел куда-то вперёд и в бок.
 Вон, там, вдалеке, поблёскивают какие-то стёклышки на крыше домов; только бы Алла не заметила, не обратила бы внимания, она женщина далеко не глупая, враз смекнёт что к чему, совсем ей плохо будет .

  Ну вот, Луганку форсировали и дальше, дальше в гору, за перевал…
 В некоторой точке их маршрута, на их пути встал блок-пост. Меж укреп- сооружений в стороне стояли два ополченца, оборотившись боком, больше спиной к ходокам.
 Афоня окликнул: - Уважаемые, вы позволите нам пройти?
Те внимательно посмотрели на странную пожилую пару в спортивной одежде и в комнатных тапках с целлофановым пакетом в руках;  то-ли горькая улыбка сожаления, то-ли презрительная ухмылка обречённых промелькнула на их лицах и погасла. Умеют владеть собой и своей мимикой, серьёзные парни.
Один из ополченцев повёл рукой вглубь поста и в сторону дороги на Стаханов. Продолжайте движение, как бы. И они продолжали движение.
До города оставалось километров десять или менее того, когда их подобрала  легковая машина. В машине сидел молодой человек, статный, красивый, плотно сбитый, видать тренированный, с множеством наколок. Это не были партаки, обычные тату…
- Куда ?
Коротко спросил молодой человек в камуфляже. Не успел Афоня рта открыть, как пришедшая в себя Алла с детской непосредственностью протараторила: - В Стаханов мы из Первомайска, в гости к Христофоровичу. А Вы откуда родом?
- Алла, как ты можешь. Не глупая ведь женщина, сколько лет ты в связи проработала, понимать должна…
Ополченец помолчал, потом улыбнулся и сказал: - Из Лисичанска я родом.
 Христофорыч тоже ведь из Лисичанска в Стаханов перебрался?
- Ну, да, только сначала мы с ним в Горске пожили в одном подъезде.
- И то верно.

  Было очевидно, что в Стаханове этому молодому человеку делать  нечего, нужно ему было в Теплогорск, но пожалел он стариков, доставил по назначению.
Алла, выйдя из машины, искренне пожелала этому молодому парню: - Дай Бог тебе живым остаться, сынок…

  До дома Христофоровича было не далеко, но к несчастью оказалось, что его нет дома, и пошли они, палимые июльским солнцем на стахановский рынок.
 Ещё не обстреливали Стаханов из миномётов и Градов, ещё странно тихо и безмятежно передвигались люди по городу, полному жизни, еды и воды, ещё была эта не суетливая жизнь похожа на жизнь какой-то иной планеты далёкой и давно  забытой.

  Совсем недавно так же чувствовали себя первомайцы, когда обстреливали Попасную, а в городе Первомайске текла своим чередом мирная, привычная жизнь, только время от времени то в одном, то в другом подъезде появлялись не знакомые люди, это жители Попасной спасались у друзей от обстрелов,  и казалось, что это ненадолго, что это какое-то недоразумение, ещё несколько дней и всё изменится и люди поймут, что глупо убивать друг друга, брат брата – ну, глупо же…
 А значит - скоро всё кончится.
Не кончилось…

  Афоне почему-то вспомнилось, как один мужик, нанятый им покрасить рамы и решётки закончив работу сердито ворчал: - С чего это я должен идти воевать? Там, в Артёмовске находится мой брат, завтра он в Попасной будет, я что, его убивать должен?..
И думалось в тот момент Афоне: «Мил человек, прав ты, прав, не должны братья убивать друг дружку, не должны.
 Только вот не мне ты должен об этом говорить, я то и винтовку к плечу прижать не смогу, а если выстрелю, то будут меня по косточке доктора собирать, а должен ты об этом брату своему сказать, пусть он не стреляет в братьев своих, пусть не в Попасную он едет, а в свой Тернополь. И тебе, мил человек, не придётся стрелять в брата своего.»
   
  Так прошёл день.
Афоня успел поговорить с мужиками, результаты этих разговоров оптимизма не добавляли.
 Из города по графику вывозили бесплатно в Харьков женщин с детьми и беременных.
 Мужчин из автобуса выбрасывали, говорят,  часто пристреливали в посадках. Так говорят.
Потому водители отказывались брать мужчин категорически.

  К концу дня сделали ещё одну попытку – Христофорович был дома.
 Встретил, приветил, расспросил о том, о сём и поселил у себя.
Одно его обижало: все десять дней проживания друзья ели уж очень скромно; не хотел понять, что не до еды им было. Открывал холодильник, показывал рукой на забитые полки, притворно дул губы.
 Э-хе-хе.
 Невдомёк ему как быстро заканчиваются продукты в холодильнике, когда вырубают свет.
 В такую жару к концу дня остаёшься нищим и голодным, стоит кому-то вырубить электроэнергию.

  Обо всём этом Христофоровичу ещё предстояло узнать.
 Пока же он пребывал в блаженном  неведении…

  Продолжение следует.

 
               
Недосказанное.
 ... - Дай Бог тебе в живых остаться, сынок.
По лицу парня пробежала тень.
- Не даст, мать, все пути нам заказаны, всем нам здесь полечь придётся.
Алла стала медленно оседать, только вовремя подхваченная Афоней устояла она на ногах.
 Ополченец включил передачу и нажал на акселератор.
 Больше им встречаться не доводилось.

    … Однажды утром забежал Яшка Паникин, предложил съездить по воду за город, где была вторая криница с небольшой очередью, в отличие от той, что находилась в черте города, но имела неприятное обыкновение выстраивать возле себя длинную очередь жаждущих горожан.
  Афоня согласился и Яшка торопливо засеменил к гаражу, где его ждало изделие Запорожского автомобильного завода. Подогнав это чудо украинского автопрома к подъезду, Яшка поднялся на третий этаж, привёл полутора годовалого  внука Илюху, тот в момент вскарабкался на переднее сидение рядом с дедом.
Афоня взял пару банок и устроился позади.
- Трогай, ямщик.
   
  Только успели они отъехать от дома, набрать скорость, как снова пришлось Яшке сбрасывать скорость перед перекрёстком. Улица была свободна от транспорта, никто не рисковал выезжать на машине в город (положение было военное, а у войны столько непредвиденных нужд), но впереди прямо по проезжей части передвигалась пара горожан, жестикулируя и о чём то оживлённо беседуя. Это препятствие, заставившее Яшку притормозить спасло им жизнь, но сделало их свидетелями ужасного события.
Как-то внезапно со стороны Попасной со свистом прилетел и разорвался снаряд. Пешеход, тот что пониже, был разорван на части, конечности разлетелись в разные стороны, что-то неопределённое повисло на проводах линии электропередач. Ужасное зрелище. Но то, что произошло рядом, не вписывается ни в какие логические и нравственные рамки.  Разум отказывался воспринимать увиденное.
   
  А произошло следующее: высокий спутник уже погибшего пешехода, который особенно активно жестикулировал при разговоре неожиданно сделался на голову ниже, сразу как-то и не поняли свидетели трагедии, что же произошло. Это осколок разорвавшегося снаряда как ножом срезал голову пешехода и исчез в придорожных кустах.
Улица имела покат по ходу движения и голова пешехода покатилась по асфальту, словно футбольный мяч. А тело, продолжая жестикулировать продолжало шагать за головой, как бы желая догнать свою собственность, схватить и водрузить её на законное место.
Продолжалось это всего несколько секунд, но у Афони создалось такое впечатление, что тянулось это ужасное действо целую вечность.
Яшка резко нажал на тормоз, схватил внука за голову, развернул к себе и прижал к груди.
Малыш отчаянно брыкался, колотил кулачками везде, куда могли дотянуться его детские ручонки громко визжал.
- Дедя, отпусти, дедя... Смотри, дедя, у дяди головка упала…
Яшка только крепче прижимал внука к груди, не позволяя ему смотреть на это ужасное зрелище.
 
  Долго смотрели они с Афоней пустым, бессмысленным взглядом в сторону разыгравшейся драмы; наконец Яшка пришёл в себя, включил скорость, развернул машину и медленно, словно нехотя повёл свою Таврию в направлении дома.