Личное сообщение часть третья 4

Ночью мне снилось, что я, Алиса и Максим находимся в огромном зале, похожем на внутренность собора Нотр-Дам. В коричневатом полумраке горит, переливаясь разноцветными витражами, окно-роза.  Откуда-то  доносятся тихие шлепки, будто капает на пол оплавляющийся воск. На стенах полотна, но разглядеть какие сюжеты там изображены, невозможно из-за плавающей в воздухе синеватой дымки. Мы размещаемся за длинным покрытым белой скатертью столом, тянущимся вдоль всего нефа. На столе лежат наши учебники, и я провожу урок. Вдруг Алиса спрашивает:


- А писсуары в Нотр-Даме есть?
- Не знаю, - рассеяно отвечаю я. Звуки улетают куда-то ввысь под тёмные своды.
- После занятия я схожу и посмотрю, - говорит Максим, но его голос почему-то не разносится по всему залу, а, наоборот, звучит очень интимно.
- Если окажется, что в Нотр-Даме существуют писсуары, я подам иск во Дворец Правосудия! - заранее возмущается Алиса. - Как сказать по-французски "подать иск"?


Внезапно учебники пропадают со стола, а вместо них перед нами возникает из ниоткуда огромное количество разнообразной еды. Блюда все сплошь французские. Морские гребешки с мелко нарезанными грибами в белом вине, лимонном соусе и масле, мягкий козий сыр с салатным ассорти, улитки под пикантным зелёным соусом, колбаса из свиных кишок, поджаренная баранья вырезка с овощами, блинчики "сюзетт". Теснятся бутылки "Шато-Марго",  "Кот-Роти", "Шатонёф-дю-Пап", эльзасский рислинг и, разумеется, шампанское.


В накрахмаленном кокошничке к нам приближается официантка, напоминающая не француженку, а нашу соотечественницу из пристанционного буфета, торгующего полупротухшими котлетами и газировкой. Спросив, чего мы желаем отведать, она, не дожидаясь ответа,  начинает накладывать еду в тарелки. При этом каким-то мистическим образом всё, чем она стремится угостить меня, немедленно оказывается на алисином платье без малейших усилий с моей стороны. Соусы и начинки текут по шёлку её дорогого наряда. Я в замешательстве смотрю в сторону Максима, но вместо него за столом сидит совсем на него непохожий молодой брюнет с не очень симпатичными острыми чертами лицами. Почему-то я всё равно знаю, что это Максим, и изменения внешности меня не пугают. "Плевать, как он выглядит, ведь это же всё равно он, я люблю его", - думаю я и протягиваю руку, желая удостовериться в отсутствии миража.
- Время просыпаться, - говорит Алиса, вся покрытая французскими деликатесами, и голос её звучит странно металлически.


"Время просыпаться, пять сорок пять. Время просыпаться, пять сорок пять", - талдычила механическая тётка, укрывшаяся в мобильном телефоне.
- Пора, стальная птица ждать не будет, если только двигатель не сломается, - громко произнёс Олег, теребя одеяло.
- А я помню, как самолёт задержали из-за поломки туалета, - пробормотала я. Вставать ужасно не хотелось, а в голову опять лезли проклятые писсуары, будь они не ладны.
На этот раз нам повезло. Ни осадков, ни аварий, ни терактов. Днём мы спокойно приземлились в аэропорту Вены.
- Ах, какой воздух, какой воздух! - восхищался Олег, втягивая носом прямо рядом со стоянкой такси.
В ожидании автобуса, который должен был доставить нас по ту сторону границы, в венгерский городок на озере, я наблюдала за пассажирами. Одни метались в поисках турпредставителей, другие уже толпились возле счастливо обретённых провожатых.
- Автобус на Будапешт, автобус на Будапешт, - выкрикивала толстая плохо прокрашенная блондинка в сапогах на платформе такой высоты, что она могла бы с успехом участвовать в уличных представлениях наравне с ходоками на ходулях.
    - Вам в Будапешт? - гаркнула она в лицо взмыленному мужчине со съехавшим набок шарфом. Похоже, тот уже отчаялся отыскать свою встречающую.
- Нет!! Нам в Венгрию!! - перепугано выпалил он в ответ.
Блондинка смерила его уничтожающим и одновременно сочувствующим взглядом:
- Это тоже Венгрия, - сказала она так, словно произнесла "не бойся, и тебя вылечат".


Даже в путешествии Олег не упускал случая поработать. Из видавшей виды, а потому плохо закрывающейся сумки (если идти сзади, то руки так и чешутся влезть в неё), он извлёк рукопись, затем собрал и впихнул обратно частично вывалившееся содержимое и погрузился в редактирование. Я продолжала глазеть на толпу пассажиров, когда Олег вдруг спросил:
- А ты знаешь, что такое жизнь?
Я несколько опешила.
- Спасибо за вопрос. Как раз время пофилософствовать, -  в голове по-прежнему отдавался гул самолётных двигателей, - можешь ещё спросить to be or not to be (Быть или не быть - англ.).
- Нет, кроме шуток...
- Кроме шуток... не пойму, что ты хочешь услышать... и почему интересуешься?
Олег выпрямил спину и торжественно возгласил отрывок из обрабатываемой им статьи:
- "Жизнь есть способ существования белковых тел".
Затем муж пояснил:
- Это сказал Энгельс. А вот философ Кедров: "Жизнь есть способ существования биополимеров и прежде всего белков и нуклеиновых кислот". Или ещё физиолог Вильштеттер: "Жизнь - строго упорядоченное взаимодействие ферментных систем".
- Звучит волшебно, - отозвалась я, - а как же "жизнь - чудесное свойство материи, даваемое и отбираемое у материи Богом"?
Муж рассудительно заметил:
- Одно другого не отменяет по ходу. Бог оживил все эти белки, полимеры и ферменты, наверное...
- Ключевое слово "наверное"... Ой, за белковыми телами подвалил автобус...
С этими словами я схватила сумку, а Олег - огромный чемодан, взятый на двоих и украшенный буквой О, которую Олег криво наляпал красной гуашью, дабы кто-нибудь не увёл по ошибке наше имущество. Мы понеслись загружать багаж в опоздавшее транспортное средство.


Наше путешествие выдалось необыкновенно активным. Мы посетили множество похожих друг на друга (и всё же чем-то отличных) небольших городков, любовались серыми, белыми и какими-то кремовыми, никогда ранее не виденными живыми лебедями и каменными львами, ели форель, копчёности и суп из оленины, слушали рассказы об императрице Сисси и её возлюбленном, который насыпал для неё соляные дорожки, чтобы Сисси  могла кататься на санках в бесснежные годы (когда я пыталась это представить, то мне казалось, что соль должна была обязательно издавать противный скрип).


И среди таинственных туманов термальных озёр, на молочно-голубой глади Балатона, во дворцах Эстерхази и под звуки органа в Венском соборе, Максим, я видела твоё лицо. И золотой Штраус играл на скрипке, чтобы нам танцевать вальс, уплывая в сказку венского леса.
Ночами в маленькой спальне со скошенным потолком, где я находилась одна-одинёшенька, потому что муж предпочёл диван в большой гостиной, я продолжала сочинять свою сказку, где мы жили совсем не во дворце, не как сказочные король и королева, а в простой избушке, затерянной среди ультрамариновых стволов, увитых диковинными лианами, среди густых синих мхов, произрастающих от испарений озера, расцвеченного ковром из фиолетовых водяных лилий. По утрам земля покрывалась хрустким инеем, над которым таял магический ночной туман, а днём лес освещался солнцем, и его золотистые лучи играли в ручье, согревая красные и жёлтые грибные шляпки. И ты носил простой свитер и сапоги до колена, и на мне было тоже что-то очень обыденное. Мы просто жили, добывая каким-то образом еду в этом странном немного потустороннем лесу, и я рожала тебе детей. Иногда я плакала, иногда улыбалась, иногда моя сказка была реальна настолько, что я забывала, где нахожусь.


От обилия ежедневных впечатлений время бежало быстро, и вместе с тем из-за тоски по Максиму оно двигалось мучительно медленно. Спустя две недели, показавшихся мне двумя месяцами, мы вновь находились в аэропорту музыкальной столицы. Я сгорала от нетерпения, хотелось поскорее оказаться в тесном кресле салона и лететь навстречу с любимым. Но плотной стеной причудливых линий, точек, чёрных как смоль волос меня обступили женщины Климта. Они оккупировали всё пространство вокруг, глядели с тарелок и чашек, сумок, шарфов и часов, футболок и ваз. Для захвата аэропорта климтовские дамы объединились с Сисси и Моцартом. Последний, славный весёлым нравом, особо полюбил наборы шоколадных конфет. Однако лишь миндалевидные глаза этих дам вызывали во мне беспокойство, назойливо напоминая о чуть померкшем от множества впечатлений образе Алисы в платочке с климтовским принтом. Мелкие тревожные мысли стучали несильно, но раздражающе, как гравий, методично швыряемый в окно. Большого ущерба нет, тем не менее каждый раз боишься, что бросающий возьмёт булыжник, и стекло разлетится вдребезги.

Продолжение http://www.proza.ru/2016/02/03/642