Ферганская река горечи и забвения. Часть 2

  Нет, и не под чуждым небосводом,
                И не под защитой чуждых крыл,-
                Я была тогда с моим народом,
                Там, где мой народ, к несчастью, был.
                (А. Ахматова "Реквием")

Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас ...
                (А. Ахматова "Реквием")


  `Шраддха'-шабде - вишваса кахе судридха нишчайа
кришне бхакти каиле сарва-карма крита хайа

Верой называют твердую убежденность в существовании высшего начала.   («Чайтанья-чаритамрита» (Мадхья, 22.62) из комментария к Бхагавад-Гита как она есть гл.2 текст 41)


 В этой части я расскажу о событиях непосредственно имеющих отношение к ферганской драме 1989 года. И пусть моих дорогих читателей не смущают столь различные по смыслу эпиграфы, ведь чаще всего человек задумывается о присутствии Высшего начала в своей жизни, оказавшись в поистине ужасающих обстоятельствах.
 А обстоятельства наши были таковы, что дело двигалось к холодам, а особых вестей от папы всё не было. Мама была встревожена, она психовала, срывалась на мне, плакала, писала длинные "простыни" гневных писем, листов по шесть-по семь. Я присоединяла к её конверту, обычно, половинку листка с нарисованными мной неумело цветочками и целым предложением, написанным крупными и корявыми печатными буквами фломастером - "Папа приежай я тебя лублу!".
 Сбережения неизбежно заканчивались, и мама стала искать работу. Одновременно с этим возник вопрос, с кем же оставлять меня. До школы оставался целый год, что же делать сейчас? Дружба мамы с соседями продвигалась не очень быстро, но какие-то отношения складывались понемногу. Помню, что одной из первых маминых подруг на новом месте оказалась тетя Римма с первого этажа. Она была одинокой и независимой дамой, маминых примерно лет, или чуть старше, ироничная, образованная, интеллигентная. Почему-то я помню в целом ее образ, но совсем не помню лица. Только безупречно уложенные в ультрамодное каре светлые волосы с проседью, и сигаретный дым, медленно уползающий в разбитое накануне окно. Тетя Римма курила, как паровоз. Вещи её были собраны, на полупустой кухне, за накрытым по-походному столом сидела мама, я и тетя Римма. Она держала крупно дрожащими белыми пальцами с маникюром сигарету, дым не спеша плыл мимо её лица, мимо нас, в душную ферганскую ночь, в мирно  (пока ещё!) спящую махаллю, словно предвестник дыма другого, смертельного, черно-багряного, дыма от горящего заживо человека... Она курила нервно, и читала в большой рваный проём своего разбитого окна какие-то страшные и горькие стихи. Из всего стихотворения я запомнила только одну фразу - "И Ферганская долина станет русскою равниной!..". На следующий день она уедет, оставив квартиру мародёрам, уедет безоглядно, безпамятно, вникуда. Это будет поздняя весна 1989 года.
 А пока она общалась с мамой, давала какие-то пояснения, рекомендации по выживанию в условиях новой страны. Тетя Римма была умной женщиной, и догадалась по рассказам мамы о том, что развод неизбежен, ещё до прихода письма от нотариуса с папиной подписью на документах о разводе. Как женщина, предпочитающая одиночество, пусть и сама не самого робкого десятка, она объяснила маме, что одинокая привлекательная разведёнка, а особенно не из мусульман, очень скоро станет мишенью для домогательств местных титульных колхозников. И что лучше ей перестать наматывать сопли на кулак, а искать себе мужчинку, хоть какого, хоть приходящего, лишь бы видели, что она не одна. Тонкий баланс разных культур всё более смещался в сторону исламской радикализации, и это становилось опасным. Прежде, в период расцвета советской власти, они жили, такие разные на одной территории, не смешиваясь, не растворяясь друг в друге, удерживая невидимые барьеры. Местные земледельцы, селяне, приверженцы традиций и апологеты шариата, полуграмотные, но свои на своей (так и хочется добавить " своїй, Богом данной...", уж очень много общего)) земле с одной стороны, и светские, более того, советские, а значит не религиозные в своей массе, люди разных национальностей. Но если где-то волки клацают зубами, шакалы, как правило, снимают овечьи шкуры и берут "на старт", чтобы рвать тех, кто ослаб за барьером, тех, кто был слишком наивен и верил в условности этой игры, не зная истинных правил, не замечая реальных больших игроков.
  Мир и благоденствие в лучшие времена баланса обеспечивались разными нехитрыми способами. Например, расстановкой должностей, когда руководителем был титульный узбек, как бы плохо или хорошо он ни разбирался в своей области труда, а заместителями - приезжие иноземцы, специалисты. Также обособленным расселением: к примеру у турок-месхетинцев были свои кварталы в махалле, некие конгломераты складывались и у корейцев, и так далее. Допусками на "национальные традиции и особенности" в школьном образовании. Большинство ферганских узбеков-традиционалистов (почему-то приходит на ум булгаковское "мужички-богоносцы достоевские! у-у... вашу мать!") откровенно презирали светское образование, фанатично при этом таская своих детей на проповеди муллы в медресе, с грехом пополам и кое-как изучая при этом арабскую вязь, и ладно бы только ради чтения Корана!... Мальчики посещали школу изредка, да и то, чтоб не доставали местные парторги и школьное руководство, и чтобы можно было куда-то пристроить на работу будущего выпускника. Девочки в школе почти не появлялись, а уважительной причиной учитель должен был считать и помощь в уборке по дому, и работу на бахче, или там в огороде, и ОРВИ в совершенно равной степени. И девочку из семьи столь упоротых на традиции узбеков нужно было посадить за парту только с девочкой (Ох!). Родители приходили, проверяли, чтоб никакой гяур мелкий рядом не сидел с их дитём. Замечания на тему безграмотности и не приготовленных уроков этим деткам делать было нельзя ни в коем случае! Иначе учитель мог огрести от руководства. Оценки ставились "от балды" и хоть какие-нибудь, на второй год не оставались.
 И вот тут очень кстати будет цитата Г. Галилея из эпилога к первой части:
"Невежество — мать злобы, зависти, алчности и всех прочих низких и грубых пороков, а также грехов."
  Невежество! Невежество обеих сторон породило это кровавое месиво и локальный ад. Агрессивное и убеждённое невежество местных "богоносцев" на исламский манер, считавших единственно верным и непререкаемым авторитетом во всех вопросах науки местного муллу, лечащих высокое давление кровопусканием из вены с помощью коровьего рога, а пневмонию и туберкулез окуриваниями и бормотанием цитат из священных писаний, женящих по рекомендации "старших" двоюродных братьев и сестер между собой, и других близких родственников, и считающих после этого неким "сглазом" или происками шайтана потомство с генетическими уродствами. И наивное снисходительное невежество других, не желающих упорно видеть, что творится у них под носом, принципиально не изучающих местный язык, традиции и обычаи, чтобы хоть как-то вникнуть в местный менталитет, знать, что движет людьми, бравирующих пренебрежением к культуре коренных народов, не видящих, не понимающих их целеустремлений, растерянных, в конце концов, перед внезапно осознанным, как никогда лицом тех, кого они считали безликими.
  Безусловно, любыми организованными движениями пассивных человеческих масс всегда управляют вполне конкретные личности. Личности, у которых есть имя, фамилия и деньги. Все эти "Это был стихийный народный протест!" и прочая чепуха пусть остаются для заголовков шкурных СМИ. Ничего стихийного в массовых протестах нет.
 Тревожно, тревожно было в то время в Фергане. Смутные слухи, обрастающие домыслами о молодёжных организациях ваххабитского толка, с каждым днём всё более наглеющие местные молодчики, хамящие русским женщинам... Всё это бурление эмоций отражалось и в детской среде, безусловно. Детей в нашем дворе было много, и самых разных. Почти со всеми мы подружились сразу, и отлично проводили время во дворе. Во что мы только не играли! И в "синички в домике", и в "бояре, мы к вам в гости пришли", и в "красочки в коробочке", и в мяч, и в резиночку, с хитроумными прыжками, и в сюжетные игры, вроде "больницы" и "магазина". Моими сверстниками плюс-минус были соседский мальчик Женя из благополучной и зажиточной офицерской семьи, маленькая очаровательная еврейка Марта этажом ниже, хулиган и оторва Мишка с первого, и полная его противоположность - сестренка Анечка из семьи баптистов, армянские детки из третьего подъезда, Марина также из баптистской семьи, мальчишки узбеки из второго подъезда, белобрысый Сашка из дома напротив. Особенно интересными были наши игры, если  к ним присоединялись дети постарше, которые могли нас организовать в команды, или даже сделать с нами дворовый мини-концерт. Самыми активными заводилами были десятилетняя кореянка Вика и ее лучшая подружка, белокожая и белоголовая модница Ира из третьего подъезда. Иногда к ним присоединялась пухленькая художница - узбечка Лола. Любимица всей детворы, Катя из нашего подъезда, младшая дочка разбитной мамы Гали, катала нас вечерами на бампере своего велосипеда вокруг дома. Девчата ещё более взрослые тоже иной раз водились с нами ради забавы, это были старшеклассницы и подруги - конопатая и высокая Лариса из квартиры напротив, и старшенькая в семье армян из третьего подъезда - Лена. Бывало, что мы собирались на пикники на перекопанных холмах между школой и двором, неподалёку от обширной местной свалки, и пекли картоху. Нам мелким, это дело особенно нравилось. Старшие распределяли, кто и что принесёт, а мелкота тащила коробочки с солью и картофан, как обычно. И уже вечером, чёрные, чумазые от картофельной сажи, и счастливые мы носились по двору с воплями, доводя до бешенства пожилых соседей.
 Но в тот самый период волнения тревожной неопределенности, когда странное и дикое слово "моджахед" вошло в обиход наших родителей, а упоминания мечети в Коканде сопровождало нервное перешёптывание, и страх, ползущий, новый, ни с кем конкретным пока не связанный, но уже ощутимый кожей ладоней, и холодом в животе, натуральный страх завладел умами легкомысленных советских иноземцев, с этими самыми обычными людьми стали происходить уродливые метаморфозы.
 Так получилось, что я была единственной полукровкой в нашем дворе. Кроме того, родители только-только развелись, и мне был присвоен статус "брошенного" ребенка. Хотя, ну казалось бы, мама-то есть. Но... Соседи, видимо, нуждались в ком-то крайнем, чтобы найти выход своему напряжению и страху. И этот кто-то сдачи бы дать заведомо не смог.
 Инициатором этой странной травли стала, как ни дивно, офицерская жена, красивая русская женщина, с глянцевым налетом классовой спеси и ярко выраженным презрением ко "всем этим грязным чуркам", всегда одетая с иголочки, маниакально любящая чистоту и сына Женю, тётя Ира. "Женя, не играй с ней, ее папа бросил. И еще она ... узбечка. Ты знаешь, что с узбеками не надо водиться - у них вши". Примерно так и объяснил мне шестилетний Женя свой бойкот. Я вот сейчас хочу обратиться к родителям. Вы, когда говорите такое детям, вы вообще в своем уме? Вы же, наверное, при этом надеетесь воспитать заботливого наследника, который вам стакан воды в старости подаст? Будет хорошим семьянином и человеком, любить вас будет, да? Интересно только, какая связь между ублюдочным воспитанием и "хорошим человеком". Опыт показывает, что связи нет, результат логичен.
 Затею подхватила ближайшая подруга тёти Иры, мама Марты - высокая и худощавая тётя Августа с весьма характерным носом. Эта уроженка израильского народа имела и сходную надменность и манеры, как у её подруги Ирины, что несколько диссонировало со спецификой её работы и положением в обществе. И вот почему. Мама Марты официально работала на каких-то "ночных дежурствах", реально же, подрабатывала "интердевочкой", если можно применить это определение к зрелой даме, имеющей, кроме Марты, ещё и взрослого сына. Дело это было не Бог весть какой исключительности, и многие одинокие женщины подрабатывали так же. Работали при гостуризме или как там в советское время эта контора назвалась, при центральных городских отелях. Как правило, такая "подработка" была спутником официальной работы. И длилась либо до видимых признаков старости, либо до нахождения постоянного содержателя. Одна из таких "тружениц" жила не то во втором, не то в третьем подъезде на первом этаже, тоже мать-одиночка, но женщина, которая, как тогда говорили, "умела крутиться". Работала она в госстрахе, оформляла страховки туристам, и, собственно, совмещала с ещё кое-какой работой. Что характерно, и эта высокая фигуристая женщина с неизменно красными щеками и белым "ёжиком" на голове, взъелась на меня в то время. Помню, как две эти дамы, Августа и , не помню уж имени, мама Калерии из госстраха, орали на меня за то, что я ушла с площадки, вместо того, чтобы караулить какие-то игрушки Марты и Кали. И их, по традиции, спёрли узбекские дети из неблагополучной семьи с третьего подъезда. Видимо, решили, что мы как-то "заодно". Ну раз уж узбеки в какой-то мере). Багровеющая на глазах мама юной Калерии крыла меня матом и обзывала "дерьмом собачьим", Августа называла меня "выродком" и требовала, чтобы я держалась от Марты подальше. Чудесные, милые женщины безупречной репутации и отличного поведения. Пример молодежи.
 Из узбеков ко мне без особой симпатии относились разве что дети из упомянутой неблагополучной семьи, где их было много, а отец непонятно как и чем зарабатывал, так что все жили впроголодь. Образование они получали скудное, об этом я писала, белых немусульман не любили просто потому, что им так проповедовали. А безграмотная нищета бывает зла, обычно, на всю в целом чужую благополучную жизнь. Эпизод с ними у меня был лишь однажды, да и то, не сказать, что это было нарочно. Одна из старших девочек в этой семье прихрамывала, нога её частично усохла, не помню уже, почему. И как-то мы с детьми играли в "козла" - перепрыгивали через спины друг друга, да так уж "удачно" прыгнула через меня эта девочка, что ударила меня головой в землю с последующим сотрясением.
 Итак, узбеки не играли со мной, потому что мама русская, а русские не играли потому, что папа узбек. И в качестве дополнительного довода - "Её папа бросил".
 Однако, дорогие мои читатели, я бы не хотела создавать здесь ошибочный образ несчастной терпилы и молчаливой страдалицы, тем более, если мой рассказ прочитают бывшие соседи, они мне тоже кое-что припомнят). В принципе, если честно, я была таким "подорванным" ребёнком, у которого из попы вечно сыпятся всякие фейерверки, создавая массу проблем окружающим, при том без малейшего злого умысла, просто "увлеклась малость". Мама Марты, спустя время, когда все вроде бы давно помирились и всё забыли, в очередной раз припомнила, "как она была права насчёт этой мелкой мерзавки!" после одного спонтанного "показа мод", устроенного мной и Мартой на подоконнике окна их спальни. Марта позвала меня в гости, дома никого не было, и мы решили поиграть в принцесс, переодевшись в комбинашки тети Августы. Помните, в 90-е была страшно популярна девичья группа "Комбинация"? А ведь название было не просто так, оно намекало на прекрасную мечту советских женщин о таком сказочном и труднодоступном нижнем белье. Эта, в общем-то совершенно бестолковая и неудобная нижняя сорочка, надевалась чаще всего, перед походом на свидание с продолжением, чтобы, так сказать, добить кандидата красотой полностью.
 В гардеробе у тети Августы, в силу, скажем так, трудовой необходимости, сорочек этих было больше, чем одежды. Всех цветов, форм и модификаций. Чтобы наша с Мартой неимоверная красота не пропадала даром, я предложила выбраться на окно, и демонстрировать наряды детворе внизу. А зрители должны были громко орать, чей костюм им больше понравился. И вот тут уже в ход пошло всё: шляпы, шиньоны, мамины туфли, шарфики и газовые шали, какая-то бижутерия... Азарт нарастал с каждым следующим нарядом. А бабульки на лавочках и в окнах дома напротив находили всё больше подтверждений "профессиональных успехов" тёти Августы, о которых и так судачили частенько. Этот дикий и неимоверный цирк пресекло, разумеется, внезапное, а потому ужасное, появление мамы Марты. Без долгих разговоров она прописала ремня несчастной Марте, меня же, предварительно заставив переодеться в своё, с проклятиями и матами, за ухо довели до квартиры. Дома мне, конечно же, досталось уже от моей мамы. А мамуля моя, как за словом, так и за ремнём в карман не лезла. И использовала она этот метод воспитания порой и просто так, со зла и от хреновой жизни.
 В моё преступное досье следует внести также спонтанные походы с толпой доверчивых детей по окрестным улицам в поисках приключений и какого-нибудь, на ходу придуманного, клада. В детстве во мне был силён талант идейного вдохновителя, и воодушевить детвору на приключения, порой весьма опасные, не составляло труда. О последствиях я никогда не задумывалась. Даже когда мы полезли на горячую от солнца крышу ателье в пристройке между домами, и вприпрыжку бежали за старыми металлическими буквами от вывески, в голове у меня была только ИДЕЯ. Когда мы уже тащили было эти буквы за собой, чтобы с них что-то построить, Мишка ухватил букву, под которой обнаружилось осиное гнездо. В общем, обратно бежали мы гораздо быстрее, нас всех покусали осы, но к счастью, всерьёз никто не пострадал.
  Тётя Люда, соседка что жила под нами, могла бы припомнить клубничный сок на свежепостиранном белье, который мне пришло в голову вылить с веранды. А также монпансье, которое безнадежно застряло в её прищепках и покрасило ,опять же, чистые вещи. Хотя монпансье было жестом широты души и благородства с моей стороны, поскольку тогда я было приболела и сидела на веранде с конфетами, грустно глядя на играющих детей. Когда же приятели мои дворовые прибежали к окнам звать меня на улицу, я ответила, что болею, но могу поделиться вкусняшкой. И поделилась. Надо сказать, что интеллигентная и очаровательная медсестра на пенсии, тетя Люда, не держала на меня зла, и всегда выговаривала мне и маме тихим и добрым голосом, словно и не ругалась даже. Кстати, своими роскошными длинными рыжими волосами и аристократическими чертами лица, она напоминает мне нашу украинскую телеведущую Татьяну Гончарову.
 В тот недолгий, хотя и неприятный период межнационального психоза в отдельно взятом дворе, я много общалась с маленькой Анечкой из семьи баптистов, и время от времени с детками из армянской семьи. Об Анечке следует рассказать отдельно. Это была чудесная, маленькая белокурая и весьма серьёзная не по годам девочка четырёх с половиной лет, на момент нашего знакомства. Она была также удивительно добра, как маленький ангел с картинки, и все, сколько я помню, так и называли её ласково "Анечка". Я бы не стала приписывать заслугам семьи или баптистской церкви её прекрасные душевные качества. Скорее, это её семье необычайно повезло с таким чистым и рассудительным ребенком. Не буду лукавить, да и зачем? И честно сознаюсь, что прихожане баптистского прихода, в общей своей массе, что в Фергане, что где бы то ни было, мне сильнейшим образом не нравились. Равно как и прочие фанатичные последователи альтернативных псевдохристианских сект. Потому что чаще всего все эти "семьи во Христе" напоминали собрание заблуждений, далёкое от всякого нормального представления о семье. И это не считая того, что среди самых активных последователей часто встречались ну совершенно дичайшие фрики. К примеру семья моей одноклассницы и соседки Марины старалась настолько тщательно следовать всем правилам прихода, что это привело к рождению десяти детей в двухкомнатной квартире, от супруга, не способного обеспечить и двух детей полноценно. И когда мы уезжали из Ферганы в 1992 году, жена была беременна одиннадцатым! То есть беременной она была всегда. Что заставляло её супруга столь бешено размножаться, для меня загадка. Одевались они в гуманитарную помощь от немецких и американских "соратников", питались как-нибудь, дескать, дал Бог детей, даст и на детей. Когда же стало невмоготу, отправили двух детей в какой-то тематический бессрочный лагерь-интернат на год в Германию, ещё двоих - в Америку, и к 92-му году сами готовились получать что-то вроде грин-карты по религиозному признаку. Вообще, этой грин-картой тогда размахивали перед прихожанами баптистской церкви, как морковкой перед ослом. Многие даже регулярно посещали их программы именно и только с целью получить такой желанный старт в прекрасную свободу из "загнивающего совка". Семья Анечки тоже была со своими, хмм..., особенностями. Назовем это так. Например, папа Саша с педофильными наклонностями, о которых с ужасом шептался весь двор, после того, как соседскую, немного умственно отсталую девочку Юлю, эта семейка позвала ночевать к себе домой. И ночью папа Саша всячески ее облапал, хотя на слишком радикальные вещи, к счастью, не решился. О чем доверчивая Юля на утро поведала всем соседям. Жена папы Саши в это время находилась в соседней комнате, а рядом были его дети - Мишка и Анечка. Супругу и детей он периодически бил, и надо ли говорить, что мама Анечки таки продолжила рожать от сего "благочестивого" мужа. И тем не менее, Анечка была другой, совершенно особенной девочкой. Она стала моим первым Шикша-гуру, учителем-наставником в духовной жизни. И я сейчас не шучу, я действительно ей очень благодарна. О Боге, и о его посланнике Иисусе, Анюта рассказывала с совершенно искренним воодушевлением, удивительно, как много библейских историй она умудрялась запомнить, и насколько подробно пересказывала их! Насколько я помню, их церковь, или какая-то подобная, тогда издавала красочные детские библии с картинками. Я тогда, помнится, стала наседать на маму с просьбами купить эту книжку, на что до известных трагических событий, получала категоричные отказы. Мамуля моя, хоть и не была комсомолкой, да и коммунизмом особо не интересовалась, жила себе да жила, тем не менее была воспитана советским интернатом в строго атеистическом русле. И всякие боговерования считала глупостью и блажью для бездельников. Анечка научила меня и первой молитве - "Отче наш" и крестному знамению, правда на новый манер - щепотью. Уже позднее, когда у мамы появились в серванте иконы Николая Чудотворца и Серафима Саровского, рядом со священным для всякой советской хозяйки хрусталем, мне удалось разглядеть иной благословляющий жест, и креститься я стала по старому православному стилю. В ту же самую пору, я написала своё первое маленькое стихотворение про ангелов, но, увы, где-то оно потерялось, а из памяти моей вылетело. С тех самых пор, пожалуй, я стихи и пишу.
 "вйавасайатмика буддхир   экеха куру-нандана
 баху-шакха хй ананташ ча   буддхайо 'вйавасайинам

 Идущие этим путем решительны и целеустремленны, и у них одна цель. О потомок Куру, многоветвист разум тех, кто нерешителен." (Бхагавад-Гита, глава 2, текст 41).
 Это именно то, что стоило бы сказать об этой чудесной девочке Ане, и чей пример, возможно, изменил мою судьбу.

   Ещё мы с мамой иногда захаживали в гости к замечательной соседке-узбечке из второго подъезда, тёте Оле. У неё росли двое мальчишек, один из которых был моим ровесником, и старшая дочка, не помню уже, к сожалению, имени. А подружились они с моей матушкой на почве платьев, как сказал бы тётьолин супруг. Но не совсем. На самом деле, скорее, на почве драмы личных отношений в семье тёти Оли. Женщиной она была весьма не ординарной, как для узбечки. Очень интеллигентной, разумной и образованной. Более того, работала она учительницей, правда, не в нашей школе. Хотя семья её была вполне традиционной, живущей по всем правилам обычной узбекской семьи - строгое послушание жены, соблюдение всех мусульманских обрядов и предписаний. Мужчины в Узбекистане часто позволяют себе связи на стороне, и не считают это чем-то запретным, более того, также и не утруждают себя сокрытием любовниц от жены. Жена при этом не имеет права даже пискнуть на тему недовольства сложившимся положением. И в этом случае на претензию в духе "Тварь я дрожащая или право имею?" последует ответ "Да, разумеется", и держи волосатый кулак в зубы, чтоб не выделывалась. Я не обобщаю, конечно, есть и образцовые семьи. Но ведь тенденция-то видна. И проблема тут была не в самой, в общем-то, обычной ситуации, а во внутреннем конфликте между культурой, образованием и воспитанием статной красавицы тёти Оли и бытовым унижением, которое ей периодически приходилось испытывать от любимого мужа. Доходило до того, что супруг приводил любовницу в дом, а жене приказывал накрывать на стол и ухаживать за их трапезой. К маме она обратилась впервые действительно за платьями. Поскольку хотела устроить романтический вечер своему гуляке, и вернуть его беспокойное внимание. Мамуля же моя, с избытком наделенная внешними данными, и в сороковник старалась за собой следить, регулярно пополняя гардероб красивыми платьями, всяческой обувью, а косметичку разными дамскими премудростями. Неожиданный (хотя ладно, какой там неожиданный?) развод повлиял на маму таким образом, что для укрепления самооценки, она каждый день старалась максимально нарядно выглядеть, по полчаса сражаясь с подводкой для глаз, психуя при этом дико и обкладывая матами несчастный трельяж, и дефицитную польскую косметику, и свои "корявые" руки, и меняя платья на выход чуть не каждый день, одно ярче другого. В один из таких дней тётя Оля и заприметила мою маман. Милая женщина очень стеснялась, но всё же решилась спросить у мамы платье напрокат. Мама с большим энтузиазмом отозвалась на эту просьбу, и дома тут же образовалась примерочная. Роскошная густая коса тёти Оли буквально доставала концами до пола, фигура у неё была превосходная, едва не модельная, и как можно было не ценить такую красавицу?.
 В общем, удивить супруга удалось, и не однажды. Ну а мы стали дружить с детьми, дочка тёти Оли учила меня узбекскому языку, а сыновья... Дело в том, что услуга, которой отблагодарила маму и спасла нас семья тёти Оли, просто уникальна. И дай ей Боже всех благословений, за то, как она выручила нас в те страшные годы. Когда начались реальные волнения, появились первые "звоночки" в виде всякого рода провокаций против не мусульманского населения, и когда стало понятно, что нас загоняют в настоящую мясорубку, тётя Оля сказала всем, что мы совершили предварительный сговор о помолвке с её младшим сыном. И теперь наша семья находилась вроде как и под защитой, и в "готре" мусульманской семьи. Детские помолвки на Востоке явление распространённое, и во многом облегчает жизнь родителям. С другой стороны, в отличие от взрослых обязательств, расторжение по уважительной причине такой помолвки последствий не несёт. С тех пор сыновья тёти Оли, по её поручению, провожали меня в школу и из школы, идя чуть поодаль, поскольку непосредственное общение мальчиков и девочек в традиции считается нежелательным. Сейчас вспоминаю об этом, и слёзы на глаза наворачиваются - вот это, друзья мои, и есть настоящие узбеки.
 
"Звоночки".
 
 Первые "звоночки" начались, насколько я помню, в феврале 1989 года. Зима, которой в Фергане почти и нету, как-то быстро закончилась, и принесла много дурных вестей из окрестных городов. Первые птицы слухов, черные предвестники, принесли на хвосте вести из Коканда. Город с большой мечетью, город, славящийся суровыми исламскими традициями, а также город, куда впервые проник страшный, смертельный вирус ваххабизма. И принесли его новые, дивные и дурные люди с оружием, люди, заточенные на убийства - "моджахеды", с проклятых афганских холмов.
 Вот, что говорит Википедия:
"Ваххаби;зм (от араб. ;;;;;;;;;; — аль-ваххабийя) — религиозно-политическое движение в исламе, сформировавшееся в XVIII веке. Движение названо по имени[Комм. 1] Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба ат-Тамими (1703—1792), являющегося последователем Ибн Таймии (1263—1328)."
 "Моджахед (араб. ;;;;;;;, muj;hid, более близкая к литературному арабскому передача — муджахид, множественное число муджахидин) — участник джихада (однокоренное слово), буквально «борец», «совершающий усилие»[1].

Моджахед — это не только воин, но также любой мусульманин, чья борьба укладывается в причинные рамки одного из определений джихада. Таким образом, моджахедом может быть и учитель, и священнослужитель, и мать, воспитывающая своего ребёнка. Погибший моджахед считается шахидом — мучеником, засвидетельствовавшим свою веру перед Аллахом. Усилия на пути Аллаха, совершаемые моджахедом, не примутся, если это всё делалось не ради Аллаха, а ради славы, денег, мести или из иных корыстных побуждений, а также побуждений, которые касаются навязывания особами другого вероисповедания, то есть являющихся «неверными» по мнению моджахедов."
  Коканд изменил проповеди в своей знаменитой мечети на ультра-радикальные. Ядерная смесь религиозного экстремизма и национализма самого правого толка звучала от мятежных мулл, которые объявили светское правительство Узбекистана предателями веры и узбекского народа, и требовали священной войны. Они агитировали молодежь в мечети, лидеры местных радикальных ячеек печатали листовки с пропагандой не просто национальной и религиозной вражды, а с призывами и требованиями убийств всех неверных. Всех, понимаете? То, что турки-месхетинцы были выбраны официальной мишенью - лишь прикрытие для этих самых светских властей не столько Узбекистана, сколько СССР в целом, для оправдания их преступного бездействия. По сути, они ведь всё видели, они знали, что к чему идёт. Что провластная партийная верхушка в Узбекистане давно разделилась на два конкурирующих лагеря, и те, что пока ещё ближе к кормушке фактически, не имеют поддержки в традиционной части Узбекистана, которая значительно больше светской. А те, кто вовсю гребёт копытом, чтобы дорваться до хлебных должностей, считает, что может использовать для этого любые средства, опасно заигрывать с радикальным исламом, например. Пустить в страну афганских волков с оружием и продуманной идеологией при поддержке иностранного капитала. И кинуть им в пасть часть "бесполезного" населения, чтобы те сбросили пар не на проворовавшуюся власть, а на неких "неверных". Военный городок на треть города в Фергане, огромное количество квалифицированных офицеров, и мы должны верить в то, что власти СССР ничего не знали заранее? Что вот так вот легко поддержали глупейшую официальную версию, будто резня началась из-за "ягодок на базаре"... Ублюдки вы ублюдочные, дорогая вы наша бывшая номенклатура, вот что я вам скажу. И очень жаль, что это не вы оказались на месте молодых ребят-десантников, первых из которых прямо на подлёте постреляли эти самые "моджахеды", которых вы так упорно отрицали...
 Обстановка в Намангане, Маргилане, Андижане, Кувасае и Коканде становилась всё более нервной. Начали просачиваться слухи о жестоких преступлениях против русских людей, в первую очередь. Преступления эти оставались безнаказанными, расследования даже не начинались, что увеличивало страшную эйфорию в предчувствии большой крови среди безбашенного провинциального молодняка.
 Совсем недавно, буквально в прошлом году, я посмотрела фильм по реальным событиям "Отель Руанда". Так вот, многие схемы были применены уже в Фергане, а  информационная и фактическая подготовка к резне практически один в один. Потом подобное в лайт-версии произошло в Украине. Годы идут, а схема одна и та же, и деньги из одного источника. Но самое страшное, что схема по сути безотказная. Понимаете? Люди-то одинаковые везде. Хоть черные, хоть белые, что христиане, что мусульмане, что все прочие. Схема апеллирует к самым простым инстинктам и психологическим особенностям в людях. Когда я вспоминаю типичных представителей узбекской радикальной молодежи, участвовавших в резне, что я вижу? Молодой паренек с красными от анаши глазами, уверовавший в "священный джихад" буквально несколько месяцев тому, и все годы прежде, ведущий самое обычное, часто бедное, и чертовски мало осмысленное существование в среде таких же. Из чувака, который "born to die", как все его родственники, как его родители, он внезапно превращается в персонажа "с идеей". И если до того, он, глядя на огромную, непреодолимую пропасть между своей сверхпассивной жизнью и жизнью тех, кто имеет волю и разум развиваться из амёбы в сколь нибудь ценную личность, испытывал бы неосознанную тяжелую депрессию, то в условиях обретения "крайнего" с новыми-то познаниями, его самоубийственное мышление приобретает характер отражённой депрессии. Когда он убивает не себя, с целью преодоления внутреннего конфликта, а кого-то. А по сути ведь, это бесконечное отражение самоубийства. Возможно, когда-нибудь, тумблер его переключится на ту самую исходную позицию, где единственным выходом будет окно в необратимость. А пока... Пока он усмехается криво, смотрит на тебя и говорит: "huli palish, Одесса?", или нет, я что-то путаю?, или он говорит "Пошла вон, русская свинья, с моей земли? Хайвон!", или что? Что? Не важно это, потому что всюду одно и то же...
 Как-то мама моя вернулась из центра заплаканная, с пунцовой щекой. Дома она продолжала плакать навзрыд, её трясло. Потом она пошла к соседке тёте Рае, медсестре по образованию, и вообще славной женщине, за успокоительным. Там же она и рассказала о том, что в автобусе напротив неё сел обкуренный узбекский парень. Ему не понравилось, как мама на него посмотрела, или просто что-то померещилось, и уродец дал ей оплеуху с криком "Убирайтесь отсюда, русские свиньи!". Она действительно сильно испугалась. К тому времени, мама уже устроилась на работу сторожем в котельную. Работала она по сменам, но меня приходилось часто оставлять дома. После этого случая, маме срочно пришлось искать, с кем я могла бы оставаться под присмотром. Иногда со мной оставалась Оксана - старшая дочка тёти Раи, она всегда меня аккуратно причесывала, и вообще была примерной и ответственной няней. Но Оксана сама училась и работала, и времени у нее было немного. Ближе к весне какое-то время я оставалась у нижней соседки тети Люды, она много со мной рисовала, но физически ей было тяжело за мной присматривать, здоровье у неё было очень слабое. Дома я-то нормально себя чувствовала, но завтрак у меня растягивался до обеда, обед до ужина, и, в итоге, я ничего толком не ела, поскольку находила занятия поинтересней, да ещё и начинала подвывать под дверями ближе к вечеру, доводя соседей до исступления. Мне было страшно за маму - вдруг с ней случится что-то по дороге, и какой-то узбек захочет её обидеть? Маме же было страшно за меня. В конце концов, мамуля договорилась с соседкой из второго подъезда, дородной еврейкой тётей Миррой, что та будет за мной присматривать за вознаграждение. А вознаграждением стали мамины золотые часы, привезённые ещё до замужества из Владивостока. И золотые сережки с маленькими рубинами. Вот так, ни больше ни меньше. Надо сказать, что простодушная моя мама никогда не умела договариваться, особенно с такими пройдохами, как эта Фрекенбок. А ведь тетя Мирра действительна была как персонаж  мультика про Карлсона. По дому мне особо ходить не разрешалось, чтобы не пылить. Кормили меня исключительно постной кашей, строго трижды в день. Зато преспокойно вместе с двумя своими взрослыми дочерьми хомячили у меня перед носом фрукты и конфеты. Ходить по дому можно было только на кухню во время еды, и в туалет. В остальное время сидеть или лежать на диване возле стенки. Там я могла читать и рисовать. Читала я тогда, кстати, достаточно свободно. Мама и папа начали меня обучать буквам и чтению по слогам с двух лет. В три я читала стихи наизусть с табуретки, в шесть с половиной прочла все сказки Пушкина.
 Каши у тети Мирры были отвратительные, но не есть их было нельзя, поскольку существовал риск отхватить подзатыльник. На улице во время прогулки я должна была сидеть на лавочке возле неё, чтобы не потеряться - это раз, и не испачкать одежду - два. К моему огромному счастью, когда я все-таки отравилась прокисшей кашей, которую и собаки бы есть не стали, мама меня перестала оставлять с этой домомучительницей. Пронырливая тётя Мирра, в течение этого беспокойного года умудрилась весьма удачно пристроить замуж одну из дочек и эта чудо-семейка благополучна укатила в Израиль. Что ж, как говорят у нас на вокзале - "щасливої дороги!".
 Приближался май, слухи становились всё ужасней. Говорили, что в Маргилане на въезде грабят машины с русскими пассажирами, и многих убивают. Ещё рассказывали, что целая банда местных молодчиков остановила пассажирский автобус в Намангане, вытащила оттуда русскую и турецкую девушку, девчата были жестоко изнасилованы и убиты возле дороги. Случаи насилия в отношении турок-месхетинцев участились ещё за месяц до "ягодок" пресловутых. Убивали и измывались над самыми беспомощными - женщинами и стариками. Грабежи происходили всё чаще. С русских женщин прямо на улице срывали серьги и цепочки, при том серьги срывали, буквально разодрав мочку уха. Отбирали сумки, кошельки. Милиция ничего из этого не расследовала и даже не собиралась. Местный милицейский клан не просто был в доле, они крышевали и поддерживали узбекских бандитов и рецидивистов, ни одно преступление против иноверца не расследовалось! Преступления любой тяжести, убийства, изнасилования, в том числе малолетних, грабежи и разбои, оставались полностью безнаказанными и даже поощрялись. Был один показательный эпизод с нами. Как-то мы с мамой пошли на местный базарчик за ранней ягодой, в кошельке у мамы была как-раз почти вся свежеполученная зарплата. Зачем мамуля понесла её на базар, это, конечно, вопрос без ответа. Практичностью она никогда не отличалась). И вот пока она зазевалась возле лотков с ягодами, молодой человек, стоявший рядом, стянул наш кошелек. Ох! Ах! Что делать!? Мама плачет в голос, деньги-то почти все до следующей зарплаты ушли с вором. И тут я тоже заголосила, снизошёл на меня, видимо, некий бог артистизма, и я стала громко причитать: "Люди добрые, у нас все деньги украли! Нас папа бросил, денег нет, кушать будет нечего!!!" Добрые люди, действительно очень прониклись, тут же пустили шапку по кругу и насобирали довольно приличную сумму. Матушка моя не знала, куда провалиться от стыда, красная, как те ягоды, она начала было отнекиваться, но люди настояли, и деньги пришлось взять. И тут к маме подошел местный дежурный милиционер, сказал, что вора задержали, кошелёк найден. Мама уже второй раз попыталась было раздать обратно деньги, но ей посоветовали сначала убедиться, что кошелёк вернут в милиции, а потом уж и решать, что делать. В милицейском участке, мающийся от жары и мух начальник пододвинул пустой кошелёк. "Ваш кошелёк?" лениво спросил пузатый узбек в погонах. "Мой, но... Там ещё деньги были, моя зарплата..." - растерянно ответила мама. "Денег там не было!" - отрезал мент. "Да как же так? Он наверное, их спрятать успел где-нибудь! Вы у вора спросите как следует!". "Не знаю. Денег нет, и вряд ли их найдут. Подпишите бумагу." Милиционер совершенно нагло посмотрел своими водянистыми жёлтыми глазёнками на маму и протянул листок о том, что претензий к расследованию она, вроде как, не имеет. Мама подписала, куда ей было деваться? Ещё раз заплакала, и пошла со мной на выход. А на выходе проводила взглядом спину спокойно уходящего в вольную даль базарного воришки. "Пи@дец..." тихо сказала мама. И всё.
 Этой тревожной весной маме посчастливилось встретить почти что мужчину своей мечты - красивого и доброго офицера из местных военных. Он был немного моложе её, но матушка выглядела роскошно, и разница в возрасте не резала глаз. Офицер прекрасно относился ко мне, всегда приносил какие-то подарочки, красиво ухаживал за мамой. Проблема была только одна - мужчина был совершенно безнадёжно женат. И по этой самой причине они с мамой вместе были совсем недолго. Но за это непродолжительное время, офицер рассказал маме о том, что следует делать в случае налёта на квартиру, как себя вести, что говорить. Офицерский состав на ферганской базе уже отлично был в курсе готовящихся волнений. Но руки у них были связаны. Они не смогли бы защитить местное население не только из-за препятствий местных властей, но и из-за отсутствия соответствующих распоряжений из Москвы. Почему-то в Москве решили, что в этот переходный период вмешиваться во внутренние дела республики не нужно, и пусть они сами разбираются. А на освещение этих событий в прессе и на тв было наложено многолетнее табу, чтобы не разжигать межнациональной вражды и не подрывать авторитет той грёбаной власти, которая должна была прийти к руководству республикой после кровавых бунтов. Тысяч убитых, ограбленных, замученных, лишённых жилья и работы, русских, турок-месхетинцев и прочих иноземцев Ферганской долины как-будто и не существовало. Все мы оказались самой дешевой разменной картой в политических игрищах.
 Офицер наш притащил откуда-то здоровенные ножи-тесаки, наточил их все, заодно и топорики для рубки мяса, и всё, что было подходящего. Предметы самообороны разместил в зоне ближайшей досягаемости рядом с входом, и даже возле окон на веранде и кухне. Дал несколько ценных советов, один из которых и сейчас помню: "Если в квартиру будет ломиться несколько бандитов, бери то, чем лучше владеешь - нож, топорик, разводной ключ. Бей самого агрессивного, сразу, сильно, лучше насмерть. Остальных это может спугнуть, или даст секунду растерянности, чтобы ударить следующего. Бей первой, не разговаривай, не бойся, не оправдывайся. Они тебя не пощадят, если захотят что-то взять и так возьмут - не откупишься. Бей первой, у тебя все-таки ребенок есть ещё."
 К счастью, его советы не пригодились на практике, но не будем забегать вперёд.
 Кстати, насчёт информации. Когда мама моя по междугородней телефонной связи эмоционально рассказывала папе в Магадан, что у нас тут творится, он искренне не верил, называл это бредом и шантажом брошенной женщины, и требовал больше думать о ребёнке, чем о таких фантазиях. В большом СССР царил полный информационный вакуум на тему ферганской трагедии. Полный! Благодаря этому же, никто из бежавших впоследствии, так и не смог получить статус беженца и хоть какую-то помощь со стороны государства. Ну и кто теперь боги толерантности? А?
 Начинались майские праздники. И что это значило для всех нас? А было это фактическим началом ужасной трагедии, совершенно немыслимой в своей бесчеловечности.

 Здесь я приведу выдержку из статьи о конфликте в Карабахе, где проведены ассоциации с подобными  событиями в соседних республиках:

"5 января в Нахичевань из Баку прилетели председатель Совета Национальностей Верховного Совета СССР Р. Нишанов и секретарь ЦК КПСС А. Гиренко, ранее направленные М. Горбачевым в Баку. Они на месте ознакомились с результатами разгрома советско-иранской границы. При этом вели себя до странности подобострастно. Рафик Нишанов, советский аппаратчик, прославившийся своим чудовищным утверждением о том, что резня узбеками турок-месхетинцев в Фергане будто бы началась с ссоры на рынке «из-за тарелки клубники», и на этот раз был оригинален. Его жалостливые высказывания о бедных местных жителях, которые-де не могут посетить в пограничной зоне могилы предков, звучали кощунственно на фоне разрушенных пограничных сооружений и сообщений об уничтожении надгробий на христианском кладбище Джульфы." (Арсен Мелик-Шахназаров "Нагорный Карабах: факты против лжи. Информационно-идеологические аспекты нагорно-карабахского конфликта")
 В интернете также можно найти статьи официально пострадавшей стороны - турок-месхетинцев, там есть интересные факты по конфликту, есть разрозненные воспоминания офицеров, но слишком скудные и сдержанные, ибо офицер - человек подневольный приказу. И говорить им особо никто не разрешал.

 Итак, друзья и дорогие читатели, уберите нервных и беременных от экрана.

  Резня.

"Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные.  По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?  Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые." (Библия, Новый Завет)

 "Тогда Он коснулся глаз их и сказал: по вере вашей да будет вам" (Матф.9:29)

 Итак, проповедь радикального исламизма и национализма вызрела и принесла свои плоды аккурат на первомайских демонстрациях в городах Ферганской долины. Мама моя была предупреждена, что на майскую демонстрацию в этот раз лучше вовсе не ходить, или же посмотреть издалека, и к полудню уйти подальше из центра. Мамуля моя праздники любила всегда, и майские демонстрации посещала исправно каждый год, просто ради атмосферы массового веселья. Ну и, само собой, повод не только на людей посмотреть, но и себя показать. Поэтому на праздник мы, конечно же, поехали. Уже на площади стало понятно, что веселье немного не задалось. Площадь уже была оцеплена милицией, и было их необычно много. Одна часть нарядных людей с цветами, изображениями вождей пролетариата, и цветами топталась с одной стороны площади. Другая, менее нарядная часть агрессивно настроенных молодых людей узбекской наружности, нервно перемещалась с другой стороны за милицейским кордоном. Начался концерт, люди подпевали каким-то советским песням, и тут, с другой стороны, раздались громкие выкрики :"Эй, русские свиньи! Пошли вон из страны! Скоро мы будем вас резать!" . И пока одни несли плакаты "Мир!Труд!Май!", другие поднимали растяжки "Русские свиньи - вон из страны!", так и праздновали. Нарядные люди всё ждали, что безобразников разгонят, сделают какие-то замечания или что там ещё. Дураки... К узбекским радикальным молодчикам подтянулось подкрепление с палками, цепями, у некоторых были палки с "ежами" из гвоздей. На открытом грузовике, стуча битами по бортам, подъехали уже веселые от укурки и предстоящего действа отморозки. Вы знаете, это очень страшно, когда мимо рядом проезжает такой грузовик. И грохот от палок по бортам такой, как-будто крышку твоего гроба землей засыпают. Серьезно.
 Когда мамуля поняла, что "кина не будет", мы скоропалительно покинули центр города, по-моему даже потратившись на такси.
  Постепенно из  центра возвращались и соседи на общественном транспорте. Удручённые, ошарашенные, растерянные. Кто-то успел застать то, что произошло, когда большая часть рядовых демонстрантов покинула площадь. Узбекские радикалы устроили потасовку, стали бить русских мужчин, прошлись ( и проехались) со своей "демонстрацией" по площади, останавливали рейсовые автобусы, из которых вытаскивали турок-месхетинцев. Из одного автобуса вытащили какого-то старика и сожгли его рядом с автобусом заживо. Из других заставляли выходить русских, потому что автобус для узбеков. Из какого-то автобуса вытащили русскую девушку, избили и надругались там же.
 К вечеру стали приходить новости из Намангана - там было хуже, русских и турок сжигали прямо в автобусах. Говорилось о двух эпизодах. Хочу сказать, что как-то освещать эти страшные события тогда пытались исключительно местные какие-то совершенно отчаянные и смелые журналисты. И даже от того, что они давали в эфир волосы могли стать дыбом. Но дальше местных эфиров это не уходило совсем. Мы оставались один на один со своей трагедией.
 Погромы начали приближаться к нашим кварталам. Впервые стали обсуждать волнения в Кувасае, люди наши плевались от чудовищного бреда про "ягодки", но ничего сделать не могли.
 На улицах становилось опасно. В это время мы ребятнёй во дворе готовили концерт "для мам". Разные номера ставили нам девочки старшего возраста, и после учебы собирали нас на репетицию. Помню, втроём с девчатами мы учили простенький танец "Мы весёлые матрёшки - ладушки, ладушки! На ногах у нас сапожки - ладушки, ладушки!". И вот как-то мы с малышнёй сидели на лавочке, ждали наших старших наставниц - кореянку Вику и блондинку Иру. Девочки приехали перепуганные, их трясло от страха так, что буквально дрожали подбородки. С мокрыми головами, наспех собранные.
- Там... Там стреляют! Там правда стреляют! Мамочки....
"Там" - это в районе центрального городского бассейна, куда дети выезжали раз в неделю вместо урока физкультуры от школы, в тёплое время года. Мы ещё не могли взять в толк, что же за страшное произошло возле бассейна, а девчонки побежали домой. Старшеклассники и младшие школьники, возвращаясь с учёбы из нашей 26 школы, говорили, что готовится что-то плохое, и на уроки, скорее всего никто не пойдёт в ближайшие дни. С работы возвращались родители, и в ужасе во дворе обсуждали, что же теперь будет.
 И тут, страшно, невыносимо страшно и громко взвыли сигналы тревоги над махаллёй за нашим домом, мы вышли на дорогу, ведущую в ту сторону, и увидели огромную стену чёрно-багряного дыма до самых облаков, а внизу, внизу, прямо над частными домами бушевало пламя.
- Махалля горит...
 У взрослых от страха срывался голос и дрожали руки. Чья-то бабушка, бессильно схватившись за бок, осела на лавочку. Где-то в стороне от пламени кружил военный вертолет. Одна за одной по той самой дороге, на которую высыпал наш двор, стали ездить скорые, пожарные и милицейские автомобили. В милицейских автомобилях были только русские мужчины. Одна из машин немного задержалась, ожидая продвижения колонны, возле нас. Мама почти повисла на открытом окне милицейских жигулей темно-зелёного цвета:
- Скажите, скажите уже, что это?!!! Что с нами будет? Что делать нам всем теперь?! - безумным голосом кричала она серьезному белоголовому человеку в машине.
- Уходите. Уходите домой, это война. Не подходите к окнам, закройте все окна, заприте двери, и никуда не выходите, пока это не закончится.

 Какие-то хлопки и взрывы раздались над махаллёй, и новые клубы дыма взвились в небо, город горел. Мама, совершенно белая, поражённая, как никогда ещё, пожалуй, в жизни, тихо присела на лавочку.
- Ну что делать-то будем, бабы? - спросила она у всех и у себя одновременно.
 Всё это немыслимое зрелище поразило меня до глубины души, потрясло настолько, что в каком-то невиданном прежде исступлении, я совершенно искренне, в незнакомом мне порыве, упала на колени в песок, глядя на смертельное зарево, закрыла глаза, перекрестилась, и, срываясь на плач, стала громко читать "Отче наш", затем крикнула куда-то в небо от себя:
- Боженька! Спаси нас, пожалуйста! У нас больше никого нет! Спаси нас с мамочкой, прошу тебя, Боженька!
 От этого странного и удивительного зрелища, соседи потеряли на время дар речи. Затем кто-то сочувственно сказал - "Ну что же ты, деточка, бедненькая...", мамуля же, выйдя из ступора, подхватила меня и потащила к подъезду.
- Ну что ты за чушка, зачем вот это всё, скажи пожалуйста! Все гольфы извазгала!- ругалась мама.
 Я же согнулась в каком-то припадке, и ещё какое-то время не могла выпрямиться, и плакала, плакала с короткими приступами удушья, беззвучно, прерывисто. Это была истерика.
 Дома, пока я мыла трясущимися руками пыльные колени, мама закрыла нашу примитивную деревянную дверь, обитую стандартным дермантином, на все замки, и даже на цепочку. Окна также были закрыты и плотно занавешены. Свет мы не включали.
 В каком-то оцепенении, испытывая дикую, не детскую усталость, я провалилась в сон. Мама же в тревоге долго не могла заснуть, и бегала возле окна, подглядывая то на одну, то на другую сторону. Ночью в наш двор пришли боевики, с ними вели перестрелку военные. Прямо по крыше над нами носился какой-то узбек с оружием. Он вёл стрельбу по крыше дома напротив. С той стороны отвечали. В конце концов, узбек с нашей крыши был убит, и прямо перед мамиными изумлёнными глазами рухнул вниз на тротуар возле дома. После этого мама пришла в спальню, и, завернувшись в покрывало, просидела так до утра. Следующие три дня я помню смутно и отрывками. Мы всё время находились дома, за плотно закрытыми шторами. На улице шли бои, соседи ходили друг к другу за хлебом, за крупой, на улицу никто не показывался. Во дворе у нас был убит какой-то дедушка, видимо, из турков-месхетинцев. Пролежал там пару дней, пока смогли забрать. Кто-то показал листовку, их распространяли на заводах и других предприятиях, в которой говорилось, что нужно сообщать такой-то организации о местонахождении всякого турка-месхетинца, и каждый стукач, значит, участвует таким образом в священном джихаде. За что, дескать, получит всякие бонусы после смерти, райские сады, там, с гуриями, все дела... Скрывать же у себя семьи турок-месхетинцев считалось большим преступлением, которое каралось смертью всех домочадцев - от мала до велика.
 Люди старались звонить своим знакомым и родственникам, находящимся близко к эпицентру локальных бунтов, и узнавали о том, что радикалы-экстремисты вполне реально приводят угрозы в действие. Семьи турок-месхетинцев вырезали полностью. И стариков, и младенцев, и мужчин, и женщин. Предварительно, как правило, жестоко издевались над ними. Отрезали части тела, разрезали животы, резали пальцы, гениталии, поджигали людей заживо, женщин и девочек насиловали. Младенцев,бывало, выбрасывали из окон, одного буквально подняли на колхозные вилы. В погромах очень часто принимали участие и соседи-доброжелатели. Дело в том, что турки-месхетинцы, как правило жили кланами, и, как и все кавказцы, старались "тянуть" друг друга. За счёт этой взаимовыручки, семьи их жили вполне хорошо, были зажиточными, и дома их выгодно отличались наполнением. За что и были люто ненавидимы теми, кто считал, что это всё нажито за счёт бедных простых узбеков, и пора бы всё забрать и поделить. Всё то имущество, которое не могли или не успевали вынести бандиты, выносили соседи - ковры, даже с кровью из под растерзанных бывших владельцев, вазы, посуду, платки, разные предметы одежды, сувениры, покрывала. Соседки пёрли платки и украшения целыми тюками, платья, посуду... Дома после мародерства сжигали, понятно, чтоб скрыть факты присутствия. Как по мне, именно турки-месхетинцы были выбраны для показательной "казни", чтобы ускорить исход русского населения (а русских было много, значительно больше, чем тех же турок), а также приблизить и передел власти, и отделение республики. Итак, первых десантников, отправленных Москвой для подавления мятежа, расстреляли при приземлении. Дальше высадку делали, видимо, осторожней. Явную часть бунта, тем не менее, подавили быстро, за несколько дней. Но, видите ли, Восток-то дело, как известно, тонкое. И медленный, не столь очевидный из России террор, длился годами. Спустя несколько дней, когда уже объявили о прекращении бойни на улицах, по местному каналу пустили единственную, первую и последнюю передачу на эту тему, которую снимали очень храбрые ребята. Передачу, снятую "по горячим следам". Отрывки сорокаминутной передачи сейчас можно найти в интернете. Лейтмотивом всей передачи лично для меня стала одна единственная фраза, которую я запомнила "Разве мы хотим этого?". Показывали сожжённых людей, пепелища на месте турецких кварталов, заплаканных женщин, узуродованные трупы взрослых и детей, валяющихся на улице, просто посреди дороги, мужчину с перерезанным горлом, нижняя часть тела которого обгорела, а на целом лице неестественной краснотой выделялся нос. Показывали целые семьи, которые смогли бежать, с одними документами и без вещей, с детьми наперевес, заплаканных женщин, лишённых крова. Всего этого совершенно никто не знал в СССР. Передача, как и все прочие новости, так и не вышла на всесоюзный уровень. Они отреклись от нас. Представители умирающей власти распадающихся неукротимо советов, отреклись от живых, всё ещё советских граждан.
  Через несколько дней, доев свои сухари, мы уже смогли выходить на улицу. Магазины и школы начали свою работу снова. Во дворах дежурили солдатики ещё пару недель, местные жильцы со слезами просили их оставаться как можно дольше, прикармливали, кто чем мог. Многие семьи, даже и не турецкие, которым угрожали персонально, пришлось в спешке покидать свои квартиры, буквально бросив жильё на мародёров, без какой-либо компенсации. Часто с мебелью и техникой. Почти всегда узбеки просто не давали контейнер, заставляя тем самым несчастных беглецов уезжать с одной сумкой. Что нужно было, чтобы получить контейнер, продать квартиру и вообще как-то выбраться, я расскажу в следующей части. Из которой станет понятно, что персонально для нас весь этот кошмар и не думал заканчиваться. А пока. Пока, бросив большую квартиру, сбежала из нашего дома семья очень хороших армян. И в квартире этой через полгода произойдет чудовищное преступление, с памятью о котором я вынуждена жить и испытывать напрасную, в общем-то, но неизбежную боль от того, что никто не прекратил, не помешал этому происшествию, и неизвестная мне девочка погибла в страшных муках совсем рядом с нами. Бежала тётя Римма с первого этажа, бросив квартиру, такая рассудительная и спокойная прежде... Бежала семья старшеклассницы Ларисы, весёлой конопатой девушки. Бежали люди и из дома напротив, и со всего цветущего города.
 Мы же, тёплым летним вечером стояли на балконе у тёти Раи, с которого было отлично видно, как на поле, рядом с мусульманским кладбищем, погружаются в свои автобусы наши солдатики, уезжают все, и многие офицеры, и молодежь. Их миссия закончена. А нам оставаться. Как же нам без вас?..
- Куда же вы, миленькие мои? Зачем же вы нас покидаете? - тихо обратилась мама к отъезжающим внизу колоннам.
- Да не боись, а то, может, и вернутся еще. Почём знать? - успокоила её тётя Рая.
 Я смотрела вниз, и мне очень, очень-очень не хотелось чтобы уезжали "наши", "миленькие". Но колонна растворялась в пыльном закате, а нам предстояло так много ещё увидеть и испытать!
  Об этом всём в следующей части. А пока, позвольте оставить в качестве эпилога текст песни Цоя, ознаменовавший конец прекрасной иллюзии, в которой светлые надежды людей на дружбу, братство и благоденствие уплыли по кровавой реке в тёмную, неведомую даль.

 Вместо тепла зелень стекла,
Вместо огня дым.
Из сетки календаря выхвачен день.
Красное солнце сгорает дотла,
День догорает с ним.
На пылающий город падает тень.

Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза,
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен
Перемен!
Мы ждем перемен.

Электрический свет продолжает наш день
И коробка от спичек пуста.
Но на кухне синим цветком горит газ.
Сигареты в руках, чай на столе,
Эта схема проста.
И больше нет ничего, все находится в нас.

Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза,
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен
Перемен!
Мы ждем перемен.

Мы не можем похвастаться мудростью глаз
И умелыми жестами рук,
Нам не нужно все это, чтобы друг друга понять.
Сигареты в руках, чай на столе,
Так замыкается круг.
И вдруг нам становится страшно что-то менять.

Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза,
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен
Перемен!
Мы ждем перемен.

 До встречи в следующей, заключительной части первой истории.