Беспартийный большевик

                БЕСПАРТИЙНЫЙ  БОЛЬШЕВИК.    

( Памяти  гвардии сержанта Зубенко Афанасия Михайловича посвящается.)

Как начал свою войну Афанасий Михайлович я вам не скажу, не знаю.
Началась война, вот и пошёл воевать.
А вот некоторые подробности его военных будней мне известны.
К примеру, первое своё ранение получил Афанасий Михайлович, когда пытался выполнить приказ командования – взять высотку, которая так неудачно возвышалась над местностью, что позволяла противнику держать под обстрелом значительный по площади сектор, не позволяла организовать результативное контрнаступление на этом  участке фронта. Немцы так нашпиговали её пулемётными гнёздами, что все попытки взять штурмом такую, казалось бы незначительную с виду преграду, заканчивались неудачно и стоили множества жизней.
 
Пришлось дожидаться ночи. Когда на землю опустилась тёмная, безлунная ночь, поступил приказ казачьему пластунскому подразделению: преграду ликвидировать. Темнота скрывала серые фигуры, которые вытянувшись цепью выкатились из-за бруствера и бесшумно, как степные змейки стали продвигаться в сторону высотки.
Не так уж и далеко оставалось до подошвы этой ненавистной возвышенности когда Афанасий Михайлович почувствовал, что почва под ним стала вздыматься и тут же проваливаться, как морская поверхность во время шторма.
Командир чертыхнулся, это потом, когда он командовал подразделением силовой разведки, прежде чем сделать вылазку, он производил тщательную рекогносцировку, подготавливая операцию, а в начале войны не до этого было. Бились когда как придётся, да и дело с концом.

 Стало понятно, что немцы перепахали всё пространство вокруг возвышенности и теперь придётся ползти поперёк борозд, что сильно демаскировало группу. Но делать нечего. Было бы странно, если бы немцы пахали наоборот, создавая укрытия для наших бойцов.

Противник пользуясь временной передышкой отдыхал, только время от времени взмывали в небо осветительные ракеты, заставлявшие бойцов вжиматься в землю, развернувшись вдоль борозды.
 Внезапно, словно встревоженные чем-то, немцы одну за одной запустили несколько осветительных ракет, но потом всё успокоилось. Выждав пару минут командир повернулся назад и скомандовал: - За мной !
 И подразделение плавно покатилось через борозды.

 Вдруг немцы оживились, стали строчить из пулемётов в белый свет, не прицельно, скорее всего
просто чем-то встревоженные. Какое решение принять, снова замереть или продолжать движение?
И то и другое было рискованно.
 Излишняя медлительность могла привести к срыву операции, ещё несколько десятков метров и нужно будет совершать бросок, немыслимо даже пластуну преодолеть незаметно такое изборождённое поле, не спят же они там все поголовно, на такую беспечность противника рассчитывать было бы преступно.
Афанасий Михайлович снова повернул голову назад, к замершей на секунду цепи, скомандовал: « Вперёд». На этом его бой и закончился.

Какая то шальная пуля-дура нащупала его в темноте и зло впилась в челюсть.
 Командир распластался на поле сражённый неведомо откуда прилетевшей  вражеской пулей и уже не мог знать, выполнило ли его подразделение приказ командования или вынуждено было откатиться назад, в свои траншеи, только придя на несколько мгновений в себя, он почувствовал, как хрупкие женские руки перекатывают его на плащ- палатку и медленно, шаг за шагом вытаскивают его с поля боя.
 Снова впал он в беспамятство, и снова на время пришёл в себя, когда две пары сильных мужских рук перехватили его поперёк туловища, положили на что-то более жёсткое и торопливо понесли к своим.
 Значит, взяли мои орлы высотку, чуть улыбнулся Афанасий Михайлович и снова впал в забытье.

Потом был санбат, побег, и снова родная часть, родные лица бойцов.
Подполковник  Разин, сорокалетний, седой как лунь  владелец густого баса дудел как в трубу: - В дисбат отправлю, подлеца, ну что мне с тобой делать, под трибунал меня подвести хочешь?
Возле командирского блиндажа уже топтались  сослуживцы:
 - Братва, генерал Семипалов вернулся, видать командир его сейчас распекает, получит причитающуюся пилюлину, к нам выйдет.

И он вышел. Через всё лицо, перебив челюсть,  эта сволочь пуля  прорыла глубокую борозду, похожую на те, что они преодолевали перед памятной высоткой, и вынырнула у самого правого глаза.
 - Генерал Семипалов, стервец, как ты её на…дул, как увернулся, что она тебе мозги не вышибла?
- Б…. худая, (по другому Афанасий Михайлович  начинать речь не умел, когда зол был)
 Без малого шнифт не выковыряла.  Доктор мне её отдал (попробовал бы не отдать первую попавшуюся под руку Н.З.) я её, суку,  до границы германской  донесу и там вместо пограничного столба воткну, чтобы помнили…
Так и пронёс Афанасий Михайлович через всю свою жизнь этот, с мизинец толщиной рубец, который всегда был бледным, как обрез луны, но  в гневе становился красным, пульсирующим.
 В такие моменты к Афанасию Михайловичу лучше было не подходить.
               
                II
  Второе своё ранение получил Афанасий Михайлович, когда в составе 
роты силовой разведки должен был выбить противника из его траншеи и обеспечить
наступление батальона с наименьшими потерями. И подобрались-то казаки незаметно, и в траншеи сползли бесшумно, и в бой вступили удачно, биться они в рукопашной умели, но, как оказалось, немцы очень дорожили этим участком линии фронта, просчитали действия советского командования на данном участке, насытили этот участок живой силой до такой степени, что повернуться в траншее из-за обилия человеческих тел было затруднительно.
Бились казаки упорно, не помышляя об отступлении.
 В какой-то момент, когда Афанасий Михайлович, сделав выпад штыком вперёд собирался, как положено, бросить приклад назад, просто наугад, на всякий случай, что-то тяжёлое, как спортивная гиря, опустилось ему на голову.
Огромный как циклоп шваб обрушил приклад автомата на голову среднего роста казака, да так ловко, что череп бойца лопнул с треском, похожим на треск лопающегося под сильной рукой  арбуза.
Обернулся Афанасий Михайлович, остатками своего сознания зафиксировал мутный образ врага и провалился в небытие. Бойцы видели размозжённый череп, быстро растекающееся пятно тёмной крови, и сделали вполне логичный вывод : отвоевался казак.

Командир полка видел с наблюдательного пункта, какая масса вражеских бойцов вывалилась в траншеи из укрытий, щелей и блиндажей, и решил, что не стоит терять самую устойчивую свою боевую единицу, потому как бесперспективной была эта вылазка.
 Требовалось сменить тактику. В небо взвилась сигнальная ракета и рота с потерями откатилась на свои позиции.
Из донесения командиру полка следовало, что Зубенко Афанасий Михайлович в числе других бойцов Н-ного подразделения пал смертью храбрых при попытке захвата плацдарма.
Или что-то в этом роте.
Страшный треугольник, подтверждающий данный факт, был направлен жене Афанасия Михайловича – Зубенко Варваре Алексеевне.
А что же наш казак?
 Вы не поверите: сухощавый немецкий майор, видевший картину боя, после отхода нашей роты  долго стоял над неприятельским для него бойцом, тень сожаления отразилась на его лице и уже совсем-то собрался он двинуться по ему одному ведомым нуждам, как тяжело раненый застонал и пошевелил рукой, прижимая автомат.
Майор ещё несколько секунд постоял, как бы принимая трудное для себя решение, затем отдал короткий приказ находившемуся рядом офицеру. 
В результате, по прошествии нескольких минут, появились санитары, погрузили раненого казака то-ли на носилки, то-ли на иное какое приспособление, Афанасий Михайлович о том судить уже не мог, без сознания находился.
Как долго приводили бойца в чувство и лечили немецкие лекари, о том сказать я не могу, то-ли не рассказывал Афанасий Михайлович о том, то-ли забыл я, только в результате отправили его в сторону Германии; работника из него хотели сделать, или просто пленного, о том судить, опять же, я не могу.
Только лучше бы они оставили эту затею сразу, дешевле бы для них обошлось.


                III
 Придя в сознание, Афанасий Михайлович долго не мог понять, что же произошло, откуда этот знакомый вражеский говор и чужие, неприветливые лица. В медсанбате, где отлёживался он после первого ранения было всё по-другому. Как? Да шут его ведает,  по-другому и всё.
Афанасий Михайлович, превозмогая жуткую боль в голове огляделся и понял наконец – это плен.
Только этого ему не хватало. И так подполковник Разин раз от разу распекал его за слабую управляемость, так теперь ещё за эту пошесть отчитываться.
 Кто-то может сказать: а как же червь сомнения, душевные страдания от осознания и просветления? Не думаю, что могли посещать эту буйную голову даже в такую критическую минуту мысли о не исполненном долге и суициде. Не того склада человек. Первое, что пришло ему в голову было: ну и как отсюда драпают?..
Вскоре случай представился. Вместе с партией таких же пленных разместили его на каком-то колхозном току. Огорожен ток был достаточно основательно, хлеб вывезен, только в дальнем углу лежала оставленная для каких-то нужд  гора зерна.
Эту-то кучу зерна и приглядел Афанасий Михайлович. Когда стали немцы сгонять пленных к воротам тока, понял Афанасий Михайлович, что сейчас их погонят к вагонам для отправки на Запад. Тенью метнулся он к забору, по-пластунски прополз к куче зерна и нырнул в неё как в воду.
Немцы выстроили пленных и стали, подлецы, пересчитывать. Какой-то оберст стал размахивать руками, недовольный результатами поверки, огляделся, притих, соображая, стоит ли тратить время на выяснение обстоятельств побега.
И тут случилось невероятное.
 Рядом с Афанасием Михайловичем зерновая масса вдруг расступилась и из неё, как Афродита из морской волны, встал, вы только не смейтесь, станичник,  земляк Афанасия Михайловича, которого он не видел со времени начала войны. Фамилия этого земляка не была казачьей, поскольку и был он не казаком, а мужиком, но, земляк же!
Смешанное чувство радости и горечи охватило Афанасия Михайловича:
 - Дурак, ну, дурак…
Земляк засеменил в сторону группы охраны, подошёл к главному, что-то ему объяснял частично словами, частично жестами, и тут, вы вправе мне не верить, но это именно так и случилось, рука дрогнувшего беглеца вытянулась в сторону кучи зерна.
Оберст коротко скомандовал одному из автоматчиков, тот повернул ствол автомата и выпустил первую очередь.
 Медлить было неразумно.
Афанасий Михайлович, поднялся на ноги, растерянно огляделся, протирая глаза, направился к старшему. Не веря в положительный исход своей комедии, стал он жестами объяснять: солнце, мол, печёт нещадно. Указал на забинтованную голову, больно, мол, пришлось укрыться, но уснул к несчастью, спасибо, гер солдат разбудил.
Уж и не знаю, насколько поверил ему немецкий офицер, но таки оставил он попытку побега без последствий, если не считать последствиями пару тумаков от охраны.
- Фокус не удался,- усмехнулся Афанасий Михайлович и стал в строй.
Ни в какие вагоны их не посадили, а погнали пешком на запад, в сторону Польши.
В одном из временных лагерей задержались они на несколько недель.
Кормили пленных брюквой, какими то то-ли отходами, то-ли … да кто его знает, и сказать трудно, что это была за, с позволения сказать, еда.
Некоторые пленные не выдерживали, находили какие-то очистки картошки, отбросы, дополняли этой гадостью свой  рацион и как результат – дизентерия, обезвоживание организма и скорая, неизбежная смерть.
Афанасий Михайлович стойко переносил спазмы голода, терпел, но к отбросам не притрагивался.
Такой разумный подход спас многих военнопленных.
Потом рацион улучшился, подвезли откуда-то мешки со слежавшейся крупой и стали готовить кашу.
  - Ешь, рус, всё равно пропадайт, скоро пойдёшь Польша, Германия  -  арбайтен, арбайтен.
Пленные выстраивались колонной и двигались в сторону раздачи, получив свою порцию, следовали дальше, а навстречу им шла вторая колонна и так же получала свою порцию.
  - Так, думал Афанасий Михайлович, - Кажись халява нарисовалась.
Как только котелок с кашей пустел, а происходило это очень быстро, Афанасий Михайлович внимательно озирался и пулей перелетал во встречную колонну. Получив вторую порцию он быстро её заглатывал и шёл дальше, довольно ухмыляясь в длинную рыжую бороду, которую не брил со дня начала своей эпопеи.
 Надо сказать, что хотя и не был он уже юнцом, с седьмого года рождения казак был, но и стариком не был, тридцать четыре года было ему тогда.
 Но обладая такой пышной бородой, казался он окружающим стариком.
  - Да что же это такое, куда этот старый рыжий чёрт прёт, хитрец какой …
 -  Ну, вот что за народ такой, сказано же – пропадёт остаток крупы, ешь пока дают. Только шуметь то зачем? Прыгай сам во встречную колонну, коль жизнь не дорога, немец он порядок любит, это правда, враз очередью срежет, если заметит.- Так рассуждал про себя обладатель окладистой бороды, неодобрительно поглядывая на крикуна.
Вскоре их погнали дальше и лафа закончилась.
Пришли они этапом к какому-то лагерю. Народу там было – не счесть.
 А кормёжка снова стала никудышней. Плохо кормили освободители проклятые.
Ну и что прикажете делать голодному человеку?
 Хотите верьте, хотите нет, но существовал в лагере своеобразный рынок, где шёл обмен различными вещами, нужное на ненужное, годное на негодное…
Голод не тётка, променял казак свою гимнастёрку на порцию какой то пищи, уж и не знаю какой.
Пища переварилась быстро, а холод донимал всё сильнее. Была уже осень, а ночи осенью, скажу я вам, даже на Украине не курорт. Что делать, Афанасий Михайлович не знал и совсем уж готов он был к тому, чтобы впасть в непривычное для его деятельной натуры уныние, как пришло спасение к нему откуда – неведомо. Словно Ангел-Хранитель пролетел над ним. Пролетел и сбросил на ограду лагеря какое-то старое одеяло.
 Многие пытались его достать, да видать не хватало им ловкости или смелости, такие попытки могли и автоматной очередью закончиться.
Но для Афанасия Михайловича высота не преграда, играя в волейбол, выпрыгивал он по пояс над сеткой, так что все окрестные ценители и любители спорта приходили не на волейбол, а на Афоню ( так прямо и говорили: - Идёшь сегодня на Афоню? – А то! -
 
Зрелище, скажу я вам, было незабываемое.  Но об этом в другой раз, просто чтобы понимали вы, отчего да почему через пару минут одеяло было уже в руках ловкого казака.
 Повертел  Афанасий Михайлович это изделие лёгкой промышленности в руках, прикинул так, эдак, усмехнулся в рыжие усы и вскоре обитатели лагеря могли наблюдать странную картину: то-ли индеец, то-ли житель Тибета степенно ступал по утрамбованному плацу лагеря, облачённый в странные одежды кои состояли из пёстрого одеяла с проделанным для  шеи отверстием.
Стало теплее и уютнее, даже лагерь выглядел, казалось, приветливее.
Вскоре судьба к нему повернулась просто таки, что называется, анфас.
Какой-то охранник, увидев это странное существо облачённое в не менее странное одеяние, поманил Афанасия Михайловича рукой и повёл его к какому-то помещению, напоминающему то-ли склад, то-ли каптёрку.
Отступая, советские войска оставили. Охранник позвал немца, приставленного для присмотра за складом и что-то долго ему объяснял.
Наконец  каптермейстер согласно кивнул головой и проводил их внутрь помещения
 На стеллажах ровными, опрятными рядами лежали стопки галифе, гимнастёрок и прочего обмундирования. Немец указал на стеллажи – выбирай, мол, облачайся.
 И Афанасий Михайлович облачился. Да так, что сам себе позавидовал.
Жизнь налаживалась.
 Афанасий Михайлович, умудрённый жизнью казак, свернул старое своё одеяло в скатку и по выходу из склада спрятал своё сокровище, единственную свою валюту между стеной и забором.
Голод не тётка. Скоро он вернулся с новой силой и напомнил, что не на курортах находились присутствующие, а в лагере для военнопленных.
Совсем немного времени прошло и Афанасий Михайлович, оставшийся с голым торсом уже вновь был возле забора. Достав украдкой такое колючее, но такое приятное во всех остальных отношениях одеяло-накидку Афанасий Михайлович вновь облачился и преобразовался в индейца.
 Чинно дефилировал он по лагерю, обращая на себя внимание всех его обитателей, пока его не окликнул охранник.
 В этот раз дежурила другая смена, поэтому всё случилось так, как и намедни, потому и рассказывать подробности, я полагаю, нужды нет.
Когда в третий раз Афанасий Михайлович попался на глаза лагерной охране, так просто ему это не обошлось, поскольку попал он на уже знакомого немца, тот таки его приодел, но так саданул между лопаток прикладом, так выразительно показал на дуло автомата, что играть с огнём Афанасий Михайлович больше не стал.
А стал он готовить новый побег.
 Как раз между забором и стеной склада удалось ему проделать лаз; небольшой, величиной с  английский фут, но разве для казака это мало? Словно угрь проскользнул он за пределы лагеря и пополз прочь от неволи, к долгожданной свободе.
Отдалившись от лагеря на безопасное, как он считал, расстояние, Афанасий Михайлович поднялся на ноги, посмотрел в сторону Полярной звезды и двинулся на восток.
Долго брёл он по степи, но, как ни странно, селений на пути не попадалось.
 Набрёл на какое то жильё и по каким-то одному ему известным приметам определил: это вотчина оуновцев. Встречаться с ними бойцу КА  совсем уж не резон потому стал он забирать вправо. Скоро настала такая темень, небо закрыли такие облака, что и хотел бы идти прямо, так не знамо где оно было, это прямо.
Короче, к утру, измождённый и голодный обнаружил он перед собой ворота того самого лагеря, из которого вышел вечером. Потеряв всякий интерес к происходящему стал он стучать в ворота.
 Скоро ворота отворились и охранники поволокли его к коменданту лагеря. Не буду врать, о чём говорили они с комендантом, не припоминаю, чтобы рассказывал Афанасьевич Михайлович такие подробности, но ведомо мне, что с рассветом оказался он на своём прежнем месте с буханкой хлеба в руках – оценил комендант своё спокойствие.
Но недолго унывал казак. Стал ждать другого удобного случая, и нужно сказать, что удобный случай не заставил себя ждать.

В этот раз отправляли их уже поездом. В Германию. Погрузка шла ходко, набивали вагон под завязку и переходили к следующему.
 Вскоре состав был загружен полностью и без лишних проволочек отправлен на Запад.
Как чувствовали себя пленные в этом душном, закупоренном вагоне, я рассказывать не стану, сколько раз уже до меня рассказано.
Но что интересно, так это то, что ещё не доезжая Германии, на территории Польши,  Афанасий Михайлович умудрился неизвестным мне способом и с применением неизвестных, опять же, инструментов продрать  днище вагона и ждал только удачного момента, чтобы сделать очередную попытку бежать.
 На одном участке пути дорога пошла в гору, и поезд сбавил скорость, да настолько, что весь вагон, друг за дружкой без особого вреда для здоровья сполз в проделанное отверстие и отправился  кто куда пожелал.
 Афанасий Михайлович, первым выбравшийся из вагона перекатился через пути, по-пластунски уполз в сторону от насыпи и замер в ожидании.
Вскоре послышались выстрелы, это кто-то неосторожно и неумело удалялся от путей, рано поднялся, не выдержал.
 Больно сжалось сердце, скольким же удастся выбраться из этого кошмара?
Поезд удалился за горизонт и Афанасий Михайлович продолжил свой путь к свободе.

                IV

             Так состоялось первое знакомство кубанского казака с далёкой Польшей.
Польская губерния ещё оставалась в сознании, хотя и было-то Афанасию Михайловичу всего семь лет, когда началась эта заваруха, организованная инородцами, но оставалась; почему – и сказать трудно. Но за годы, прошедшие со времени Октябрьского переворота, с Польшей было связано столько всего, что чётко сформулировать своё отношение к этому славянскому государству было уже затруднительно.

  Удалившись от железнодорожной насыпи с охранявшими её автоматчиками, Афанасий Михайлович стал размышлять, каким образом ему наладить питание боевого подразделения, состоящего из одной единицы,  которое выполняло боевое задание – соединиться с основными силами КА – находясь при этом в глубоком тылу противника.
Вариантов было не много: подножный корм, речные обитатели, степные обитатели, чем Бог пошлёт, да неистребимая казачья выдержка, способность переносить голод как повседневную данность. Так он и действовал. Когда сытый, когда – голодный, а чаще на грани обморочного состояния. Когда он смог удалиться на такое расстояние от места побега, где поиски беглецов уже были маловероятны, он впервые решился использовать для добычи средств пропитания местное население. Но было это уже на подходе к границе Советской Украины.

  Нужно сказать, что много военнопленных так или иначе сумевших вырваться на свободу совершали роковую ошибку, высматривая и пытаясь использовать добротные, ухоженные хозяйства, полагая, что здесь разжиться будет проще а в случае самовольной экспроприации какого-то провианта, владелец вряд ли станет поднимать гвалт из-за какой-то мелочи.
На деле же они становились жертвами собственных иллюзий и, в конце концов, пополняли ряды пленных солдат, угоняемых в концлагеря.

 Афанасий Михайлович знал все тонкости поведения с местным населением на генетическом уровне. Сколько веков его предки ходили в глубокие рейды по тылам противника, так и счёту тем векам никто не знает. Оттого выбирал он в таких случаях домик на отшибе, не шибко выделяющийся своим богатством, но обязательно ухоженный; как правило, такой двор принадлежал одинокой женщине, которой не помешал бы бесплатный помощник, способный наколоть впрок дров, поправить ограду, да мало ли каких  дел требуют употребления мужских рук.

  Долго присматривался Афанасий Михайлович к одному такому дому, проследил для верности утром, кто выходит из дома, кто возвращается, не приходят ли частые гости, и только к вечеру решился постучать в дверь.
Открыла женщина средних лет, испугалась, увидав незнакомого ей мужчину в непривычной для данной местности одежде, но потом успокоилась, дерзнула принять беглеца, помочь.
 При помощи больше жестов, чем слов, беглец предложил хозяйке свои привычные к сельскому труду руки.
 Та, подумав, показала на пару женских туфлей, которые и были ещё вполне себе в приличном состоянии, только швы разошлись, да подошва местами отстала.
 
 Вот, что умел казак в сапожничьем деле, так это сапоги мужские подправить, а основное его умение было направлено на шорничество.
 Сбрую, хомут, седло починить, узду, шлею, подпругу, батог(арапник) изготовить – это он за милую душу, с этим проблем никогда и никаких, потому как любил лошадей Афанасий Михайлович самозабвенно, до потери памяти, как говорят станичники.
 А что касательно дамских сапожек…

 Но, делать нечего, назвался груздем – голод не тётка. Кстати о груздях – грибы на Кубани не росли  никакие и никогда. Потому к вкусу их Афанасий Михайлович был совершенно непривычен, а уж заставить его съесть мочёный или консервированный гриб, это было равносильно, что змею в рот затолкать.
Хозяйка принялась за стряпню, правильно полагая, что работнику бы подкормиться вначале нужно, тогда и работа ловчее спориться станет.
Афанасий Михайлович же долго готовил к ремонту то одну туфлю, то вторую, распрямлял, разглаживал, приготовил нить, ссучив и пропитав крепкую «суровую« нить стал прошивать разошедшиеся части обуви. Насколько профессионально это у него выходило история умалчивает.

Внимание работника постоянно отвлекалось ароматом, исходящим от приготавливаемого блюда.
Походил он на запах жаренной телятины, пряной и жутко вкусной, по всему видать. Ноздри голодного «сапожника» непроизвольно раздувались, грудь вздымалась в предвкушении, а желудок, как изготовившаяся к прыжку кошка во время охоты на чуланного зверя притих, словно бы притаился, боясь спугнуть такую желанную добычу.
Долго ли, коротко ли продолжалось это истязание, только задвигалась, наконец хозяйка от печки к столу, от печки к столу…
 Выставив на стол огромную сковороду с дымящимся произведением поварского искусства, положив рядом вилку, полька направилась туда, где хранился у неё хлеб.
 Отрезала краюху, положила по другую сторону сковороды.

Как ни голоден был Афанасий Михайлович, но о предстоящем позоре забыть он не мог, потому принялся готовить пути для ретировки из этого гостеприимного дома.
Указав на оторвавшуюся головку туфли, Афанасий Михайлович дал понять хозяйке, что вручную завершить работу не удастся, требуется машинка, чтобы прострочить шов.
 Полька понятливо закивала, показала на стол, приглашая «сапожника» к ужину, а сама наскоро собравшись, поспешила к знакомым, обладавшим этим инструментом.
Афанасий Михайлович чинно и без поспешности, как учили старики-казаки принялся за еду.
 Но каково же было его разочарование, когда вместо отборных кусков телячьей вырезки обнаружил он на сковороде, что бы вы думали?
 Да, да, те самые грибы, которые никогда и нигде на Кубани не росли и которые терпеть не мог
Афанасий Михайлович.
Странно, приходилось ведь ему есть всё, что обладало питательными свойствами, а тут…
 Не смог преодолеть Афанасий Михайлович отвращения к этому деликатесу как ни пытался, как ни кружился он вокруг привлекательной с виду сковороды.

 Ругая на чём свет стоит свою брезгливость, запихал он краюху хлеба в карман и бросился вон из дома, надеясь на понятливость его хозяйки, на то, что простит она невольный его грех.
 Ладно бы пришлось краснеть за качество работы, так ещё и чёрную неблагодарность демонстрировать, это уж слишком

                V

  Долго ли коротко пробирался Афанасий Михайлович к границе своего государства сказать трудно. Шёл он преимущественно ночами, днём же укрывался в перелесках, оврагах, кустах или стогах сена, соломы. В одном из таких стогов и проснулся беглец отдохнув после длительного перехода по безлюдной местности.
 В стогу было тепло и уютно, так привычно, словно и не воевал он с незваными гостями, пришедшими «освобождать» его  от цыган и евреев. Понятно же было, что прежде всего «освободят» они землю русскую от самих хозяев этих баснословно богатых земель, от аборигенов, «недочеловеков», как считали главари Третьего рейха. Да и не привык русский человек, тем более казак, отдавать на растерзание тех, с кем он веками жил бок о бок, а то и прямо в одном доме. Потому свято верил боец: «Наше дело правое, победа будет за нами».
 
  В данный же момент казалось ему, что и нет никакой войны, не было жуткого плена, голода и холода, а была осень, стог сена в родном дворе, пахнущий так привычно, таким дурманящим ароматом, что время , казалось, останавливалось и начинало течь вспять, к истокам жизни, к детству.
Но не только обоняние ввергало русского человека в состояние блаженства, слух тоже был тут как тут, к услугам хозяина, как бы соревнуясь со своим партнёром и соперником одновременно, с обонянием.
Услужливо преподносил он своему владельцу прелестные сонаты и симфонии, фуги и этюды.

Это местная фауна старалась наполнить пребывание на Земле самой совершенной твари Господней – человека высоким смыслом его существования.
 Трещал неумолчно сверчок, без которого наслаждение от аромата сена было бы не полным, купированным, так сказать. Заливался соловей, спеша порадовать перед концом дня своих слушателей последними своими произведениями. В отдалении, в пруду, лягушки вдруг организовали такой концерт, что куда тебе твой оркестр, да ни в жизнь не сравниться ему с созданным самим Господом. Такие рулады неслись отовсюду, что дух замирал.
 Неподалеку, в селении гоготали гуси и таким родным было это гоготание, таким привычным…
 Чей-то пёс обнаружил какое-то нарушение прав хозяина, залаял, отрывисто и зло. Ему стали вторить собачьи голоса в соседних дворах и вскоре заливистый собачий лай перекрыл все прочие звуки природы.
Всё выглядело так, будто каждый живой организм оповещал: я здесь, я хозяин на этой части земного пространства и готов защищать свою территорию всеми доступными мне способами.
 
 Только одно существо не было похоже на хозяина положения - это был присевший на задних лапках заяц-русак. Он подобрался к стогу, но ещё не решался подойти к нему совсем уж близко, остерегался возможной засады лисы, или притаившегося за стогом волка, или человеческого создания с длинной палкой, извергающей порой такой гром, что душа в пятки уходила в момент и эти пятки несли в таких случаях серого с такой скоростью, такую прыть они развивали, что сама стреляющая палка человека-охотника удивлялась, как это могло такое тщедушное создание перегнать её, палки, посланца – охотничью дробь…
Косился,  русак, оглядывался, вздрагивал при малейшем звуке, но природный инстинкт властно звал его к стогу сена, манил, не отпускал.

 Афанасий Михайлович долго наблюдал за русаком; странное чувство охватило его, что-то беспокоило и не давало покоя. Ба, да это же собрат его, всех боящийся и ото всех прячущийся.
 Всех избегающий и снова к живому сообществу стремящийся.
Прослезился Афанасий Михайлович: - Эх, бедолага ты, горопаха.
 Все то тебя преследуют, ото всех бежишь ты без оглядки. Ни друзей у тебя, ни товарищей.
 Один, как перст влачишь ты жизнь свою и некому тебя ни пожалеть, ни приголубить.
 Вот так и я, как заяц тщедушный вынужден скитаться по белу свету, прятаться от людей и собак, аки тать ночной, и поесть не часто перепадает, и поспать не всегда в тепле приходится.
Чем-то родным согрело душу беглеца при виде этого жалкого существа.
 Да неужто на своей земле он уже находится?
 Суетливо выбрался из своего логова казак, невзирая на то, что ещё не достаточно смерклось на дворе, стал он подбираться к окраине селения.
- Ото шастають и шастають, кляти. Нэ сыдилось им у тых лагэрях свойих. Он, впять хтось  був, топор вкрав…
 Афанасий Михайлович покрылся испариной. От счастья.
 - Родненький ты мой хохольчик, да зачем же, скажи, мне, беглецу – топор?
 Я и свой то вес с трудом домой тащу, мне ещё только топора твоего не хватает.
Полегче будет добывать пищу, думал Афанасий Михайлович, но…
 Не сразу это случилось, а постепенно, по мере продвижения к родному своему краю.
 Не стану я утруждать читателя прочтением всех подробностей и приключений казака в тылу врага, скажу только - когда понял Афанасий Михайлович, что находится он на территории Ростовской области, встала  перед ним во весь рост свой дилемма: идти прямо на восток, к линии фронта или свернуть направо, на Кубань, к родному дому.
 Вроде бы привычка исполнять устав звала его к первому варианту, но понимал ведь, раз оставили его во вражеском окопе, значит сочли убитым, а значит и числится он как убитый, как же он объявится в расположении советских войск, если даже удастся перейти немецкую линию фронта?
Ведь и разбираться в таких условиях долго не станут, пристрелят как немецкого диверсанта, да и дело с концом. Как пить дать пристрелят.
 В то же время должна же была Варя, жена его, получить похоронку на солдата, а как иначе, почта тогда работала не в пример нынешней…
 Если взять ту похоронку, то и будет она как бы свидетельством того, что был боец  дома, видели его родные, а, значит, произошла чудовищная ошибка.
 Может и удастся в таком случае избежать ему незаслуженной кары.
 Подумал боец, подумал и свернул вправо, к родным пенатам.

                VI

  А вот не стану я вам рассказывать о родных пенатах Афанасия Михайловича. Не о том речь, а о войне. Скажу только, что побывал казак дома, взял сохранённую супругой похоронку и двинул в Ростов, на соединение с основными частями Красной Армии.
Идентификация личности Особым отделом прошла достаточно безболезненно и вскоре прибыл он вместе с представителем командования в свою часть.
И снова сослуживцы встречали своего любимца солёными приветствиями.
  - Генерал Семипалов, ты, что-ль? Опять костлявую обвёл вокруг пальца!
Ну, брат, даёшь ты, сколько раз уже за упокой души твоей пили…
  - Да хоть каждый день, меня только не обносите больше.
 И потекли суровые солдатские будни. Сколько диверсий совершили они в тылу врага, сколько рейдов организовали…
 Сколько языков добыл он, и сам счёт им потерял. Всё было ладно, только вот с наградами напряжёнка вышла, сами понимаете, после плена боец, какие уж тут награды.
 Первой наградой была медаль за освобождение Мариуполя.
 Потом медаль «За боевые заслуги», потом – « За отвагу».
 Не просто было заработать награды, тяжким ратным трудом они давались.
 К примеру,  как Крым освобождали наши, так это же рассказать кому – ни в жизнь не поверят.
Через Перекоп пройти было не реально, это командование чётко осознавало, пришлось  повторять фокус-покус времён Гражданской войны: форсировать Сиваш.
Сиваш, Гнилое море… Решено было навести понтонную переправу после того, как вброд перешли наши бойцы гиблое место и захватили плацдарм.
 Иначе как танкам пройти на полуостров?
 А без танков и артиллерии, одной стрелковой дивизией такой огромный плацдарм перенасыщенный войсками и техникой отвоевать у противника – это не реально.
Вот и стали бойцы понтоны гнать по воде, да переправу налаживать.
 Да так, что уже и конец, казалось бы, близок, впору серебряный костыль вбивать, куда только?
 И тут противным звуком оповестила о себе немецкая «Рама».
 - Ну, брат, жди бомбардировщиков.
Так и случилось.
 Самолёт-разведчик донёс координаты вновь наведённой переправы и бомбардировщики не
заставили себя долго ждать.
Уже и первые подразделения через мост двинулись было, да тут то и пошла для немцев потеха, а для нас – ад сущий.
Разнесли немецкие бомбардировщики переправу словно и не было никогда ничего похожего на мост.
 Только разрозненные понтоны плавали по всему заливу.
 Но русский солдат упрям, его попробуй переупрямь .
 Теперь уже с двух концов пошла работа. Минут двадцать (не соврать бы) подразделение работало в ледяной воде, затем выбиралось на сушу, принимало положенную дозу согревающего, согревалось и снова бросалось в ту же ледяную воду.
 И снова готова уже была переправа…
 И снова налетали немецкие бомбардировщики…
 Не буду утомлять читателя  повторением однообразного и монотонного.
 Но, как бы то ни было, таки переломили наши бойцы ситуацию, переправили всё необходимое на полуостров и освободили русскую землю – Крым.
Как тут не наградить, даже бывшего военнопленного?
Никак невозможно такое.
Потом освобождали Волноваху. С этим связано некоторое событие, о котором не могу не упомянуть.
 Наши авиа- подразделения уже шли на запад, через головы бойцов, вглубь территории, занятой противником и там поражали склады, составы, и прочее, что требовалось поразить для успешного продвижения царицы полей – пехоты.
 Бомбили и Волноваху.
 Одна русская лётчица  постоянно оставляла свою визитную карточку, возвращаясь из задания по уничтожению объектов в глубоком тылу врага:
« Здравствуй Сваха Волноваха. Сегодня бомбить не буду, прилечу завтра.»
 Население дружно приветствовало геройскую дивчину и благодарило за предупреждение.
 Назавтра уже были готовы наши люди к прилёту лётчицы, прятались по подвалам, бомбоубежищам, кто, где мог.
 
   Шли через Пятихатки, Трёхизбенки, через сотни других сёл и селений посёлков и городов.
Освобождал русский солдат свою землю от непрошенных «гостей».
Как заслужил Афанасий Михайлович орден Отечественной Войны, это отдельный рассказ.
 Ну да ладно.
 Расскажу как помню. (Вы  всё хорошо помните из того, что в пять лет слышали?
Вот и я так же.)
Оставляли как то немцы по какой-то причине позиции удобные (но видать флангов уже у них не было), на гребне пологой балки, а по самому гребню  пулемётные расчёты оставили, да так удачно для них, что подавить или захватить их нашим не представлялось никакой возможности.
Один из пулемётных гнёзд и поручено было подавить Афанасию Михайловичу с одним из его бойцов.
Выполнять приказ нужно, обсуждать здесь нечего, хотя и знал Афанасий Михайлович, сколько уже попыток было подобраться к блиндажу и все они заканчивались с одним результатом, то есть без всякого положительного результата. Только по необходимости что-то делать посылал командир людей на это безнадёжное задание. Сверху требовали продвижения вперёд, а на месте ясно было – не реально.
 Требовалось дождаться темноты, но кто же тебе позволит просто так сидеть и ждать, когда противник отступает.
Перевалился Афанасий Михайлович через бруствер, осмотрелся: складка местности уходила далеко в сторону, к подсолнечному полю, которое располагалось вдалеке от окопов соседней роты, сразу за бруствером  которой была голая как коленка местность.
А вот прямо из середины подсолнечной полоски этой шла встречная складка, и прикрывала она от автоматчика около метра пространства шириной.
 От этой складки до дзота всего-то пару шагов.
 Так и направился пластун вдоль складки местности в сторону, в сторону, как бы уходя от задания,
 от страшного этого пулемётного гнезда. Уже и отцы-командиры заволновались, что творит, шельмец, что творит.
 Ориентировку, что ли потерял, не похоже на этого сорви голову…
 Следовавший за ним боец стал отставать, отставать. Поджидал его Афанасий Михайлович, поджидал, да и плюнул.
 Успешно добрался он до подсолнечника, прополз ещё прямо, развернул свой маршрут резко в противоположном от первоначального маршрута направлении и, в конце концов, вышел на место назначения.
 Осмотреться нужно. Не менее получаса прошло уже как всё изменилось, проверить нужно.
 Пулемётчик вёл себя странно тихо, не нарушал привычно одиночными выстрелами и короткими очередями тишину.
 Что-то тут не так. Аккуратно приподнял боец голову, пригляделся: не только он использовал подсолнечную полоску.
 От самого блиндажа уходила в бок такая же полоса, прячась за которую немецкий пулемётчик отполз от блиндажа, приспустил штаны и стал,  прошу пардону, справлять нужду.
 Ну, что тут думать было.
 Вы видели когда-нибудь, как охотится на мышь кот?
Нет? А я видел.
 Поразительное, скажу я вам, зрелище.
 Как молния бросок у кота. Глазом не успеешь моргнуть, мышь уже в лапах у него.
 Вот так же и опытный разведчик, казак-пластун в мгновение ока оказался на хребте у вражеского пулемётчика и завернул ему руки за лопатки.
Оставалось просигналить из ракетницы о том, что путь свободен, и пехота хлынула через балку напрямки, потом зашла с тыла и подавила огневые точки противника .
Пока Афанасий Михайлович возился с пленным немцем, пока искал новое расположение командного пункта, прошло время. Когда же достиг он до места пребывания командирского пункта, его уже ждали, чтобы препроводить в Особый отдел для разбирательства и принятия должных мер к преступнику и дезертиру, покинувшему своего боевого товарища во время выполнения ответственного боевого задания.
 Откуда такие сведения? Так вот же, только что прибыл товарищ  Н., всё успел доложить…
  -А…
Кто не знает Афанасия Михайловича, тот может не верить, так приложил он с правой своему боевому товарищу, что уже больше и наказывать его не имело смысла.
 Долго тискал его в объятиях подполковник Разин: - Ну, сержант, вот тебе орден Красной звезды!-
И в наградные списки попал Афанасий Михайлович, и точно знал, что утвердили его фамилию, но получил он  орден много позже, уже в мирное время, находясь у себя в станице.
 Награда нашла героя, как говорится.
 Вы спросите, почему сержант? А что вы хотели после плена? В генералы его, что ли производить?
 Спасибо в штрафбат не попадал.
 Потому как от сержанта до рядового несколько раз он преодолевал расстояние всего то за несколько минут.
 Это были несколько минут воинской славы, за удачно совершённый бросок и взятие вражеских позиций, да только бросок этот совершался без приказа, а значит преступно, и следовало его за это не награждать, а отдавать под трибунал.
 Потому и говорю, и на том спасибо…
 Потому и взял его к себе подполковник в адъютанты, чтобы не бегал он без команды в атаку, не искушал судьбу.
 Не мог казак выдерживать, когда немецкий миномёт изрывал наши окопы педантично, в шахматном порядке корёжа и уничтожая всё и вся, а команды в атаку не было.
 Предупреждён был: ещё раз самовольно поднимешь роту в атаку, последняя это будет для тебя атака.
 Вот и  избрал он новую тактику в таких случаях: вставал во весь рост на бруствере, всем понятными жестами оскорблял противника до неприличия:
- Ну, убей меня, б… худая … … …
 Имеет ли смысл ставить точки, если не могу я даже самые практически печатные слова, которые иногда вставлял Афанасий Михайлович в таких случаях для передыху, даже их я не могу тут воспроизвести.
 Комбат выбирался из блиндажа: - Кто там…
   -Сержант Зубенко. –
 - Уберите его… … …
 Бойцы стаскивали Афанасия Михайловича в траншею, придавливали его втроём, вчетвером до тех пор, пока он не затихал.
Жалко было подполковнику терять бойца, полюбился он подполковнику, решил сохранить, взять к себе.
 Ага. Надолго ли?

                VII

   Даже не спрашивайте меня, были ли в РККА адъютанты, в какие периоды, в каких подразделениях, о том мне не ведомо ничего абсолютно.
Но,  если говорил Афанасий Михайлович, что был он у полковника Разина адъютантом, то так оно и было.

А ещё был у Разина ординарец. И водитель.
 Вот эта тройка и была приставлена к полковнику Разину с той целью, чтобы поменьше времени уходило у него на личные заботы, а больше времени мог он посвящать делам и заботам, обеспечивающим успешный ход операций и вообще, слаженное действие с соседями, жизнь и быт вверенного ему воинского контингента и пр. и пр.
Неприхотлив был этот командир в быту, что солдаты ели, то и он ел. Как солдаты спали, так и он спал.
 За то и любили командира, его подчинённые. Старались обеспечить ему быт сносный, питание получше.
 Не из подхалимажа (вот уж к чему не способен Афанасий Михайлович), а из любви и уважения, из понимания той простой истины, что от состояния физического и психологического их командира во многом зависит и судьба его подчинённых, их же собратьев по оружию.

Дело было уже на территории Польши.
Когда наши войска вступили на территорию Польши, жители этой страны повели себя по-разному.
 Было такое, что встречали их хлебом, солью, особенно в крупных городах, но иногда, в небольших глухих селениях, поддавшись пропаганде, а может и по иным каким причинам, не стану я за них додумывать, селяне уходили на запад, зачастую вместе с немцами, а иные и после вступления КА шли из села.
Было такое, что скрывать. Смеялись бойцы пересказывая друг другу то-ли быль, то-ли басню: зашли как-то наши бойцы во двор к одному поляку, спрашивают: - Где у вас тут сортир, панове?
 Тот засуетился, замахал руками : - Никс нЕма, герман зАбрал.
 Пшиско зАбрал…
Смеются бойцы: - Э-э, совсем плохи твои дела, пан, сортир, и тот немец уволок.

В одном из таких селений, Афанасий Михайлович увидел во дворе двух братьев, которые спешно собирались покинуть родной дом.
Подошёл к ним, свернул самокрутку, закурил.
 - Далеко собрались, панове? -  Обратился он по-польски к братьям.
 Братьев заинтересовала речь русского солдата, произнесённая на местном диалекте ( откуда им знать, что не так уж и давно, этот сержант КА прошагал через всю Польшу и именно через эти места, только в обратном направлении, возвращаясь домой из плена после очередного, но удачного побега).
 - Да, вот, пан сержант, решили мы на запад идти.
 - Зачем?
 - Так, все же идут.
 - Ну, так уж и все. А вы скольких советских солдат до сегодняшнего дня жизни лишили?
 - Братья опешили. – Ни сколько не лишили.
 - А сколько диверсий против Красной Армии совершили?
 - Да нисколько же.
 - Ну, так и чего это вы будете от Красной Армии бегать? Вы что, так разбогатели на чужом труде? Захребетники небось?
 - Братья никак не могли придти в себя от такой напраслины, какую возводил на них этот советский сержант.
- Цо пан жовнеж мовит? Сами мы себя всем обеспечивали, да вот в последнее время больше на других работать приходилось.
- Ну так и не бегайте вы по лесам, как дикий вепрь загнанный, оглянитесь, те, что ушли, скотину то свою, от жалости из хлевов и сараем выпустили, чтобы не пропали от голода, нам то, солдатам освободителям, не с руки ловить, могут и мародёрство вменить, а вам то что, зачем добру пропадать, ничейное оно теперь.

 Послушали братья , завернули в свой двор живность, что по близости ходила, готовая прибиться к первому попавшему хозяину.
Тут же и познакомились они .
 Одного звали Казимиром, второго Владиславом.
 С тех пор, пока стояли наши в этом селении, братья, словно специально поджидали Афанасия Михайловича. Стоило ему пройти по улице, его уже тащил за рукав  если не один брат, так другой:
 - Пан сержант, пан сержант, брат приболел, просил Вас, что бы проведали Вы его.
Ну, что делать, русский солдат во внимании отказывать никому не приучен.
 В сенях уже ждал его свёрток то с приличным куском сала, то мяса, то с гусем, готовым отправиться в котёл ловкого повара водителя-Петьки.
Очень довольный вид имели и ординарец и Петька, когда удавалось им побаловать любимого своего командира мясным деликатесом.

Однажды нарвался таки Афанасий Михайлович на полковника в самое неподходящее время: когда с гусем под мышку пытался незамеченным прошмыгнуть в блиндаж.
 - Стой. Кто идёт?
 - Сержант Зубенко.
 - А это где взял? – указал полковник на крупного гуся, торчащего из под мышки Афанасия Михайловича.
- На хитром рынке, товарищ полковник.
 Полковник Разин некоторое время разглядывал сержантскую ношу, как бы решая, заслуживает ли такой поступок сурового наказания или вписывается он в рамки повседневности.
 - Смотри, сержант, узнаю, собственной рукой расстреляю.
 - Не дожидаясь ответа сержанта, полковник зашагал по делам, которые были в данный момент куда важнее и ответственнее, чем распекательство сержанта, никому никакого вреда, собственно, и не причинившего.
Ну, вот случилась такая история, подвернулся случай, может и на грани фола, но не преступление это, нет, уверен  я.

Бывало и похлеще.
Продвигаясь дальше, освобождая Польшу, попадали наши войска и в тяжёлую ситуацию, когда снабжение ухудшалось, тылы-обозы отставали, приходилось деятельным адъютанту с ординарцем выдумывать способы, чтобы хоть как-то накормить своего командира, проявить заботу.
 Однажды дошло до того, что решились они на такое! Дело к теплу, зачем полковнику бельё тёплое, когда на стол ему поставить нечего, жрать хочется, спасу нет.

 Взяли они тёплое исподнее и приготовились снести на местный рынок, на харчи выменять, как засёк их командир, знал уже про их заботу, молча указал на тумбочку, положить, мол, и впредь не трогать.
Потом долго смотрел на всю тройку то-ли с благодарностью, то-ли с осуждением и в конце концов изрёк: - Деятели вы мои. Вы меня нагишом оставите.
После этого случая полковник понял, что боец из Афанасия Михайловича добрый, а вот адъютант из сержанта никакой, к некоторому авантюризму склонен, потому достал он пачку рапортов от сержанта Зубенко с просьбой направить его в расположение своего родного подразделения в распоряжение командира Н+++, поразмышлял  и, как бы с сожалением, подписал…

 Вскоре, с восторгом чувств, шагал сержант Зубенко в расположение родного своего подразделения

                VIII

  Успешно развивали советские войска наступление в Европе.
Уже и свою территорию они освободили, уже и братские славянские страны очистили от гитлеровцев, уже и на границу с Германией вышли, уже воткнул, как и обещал, Афанасий Михайлович вражескую пулю, извлечённую из его скулы, воткнул на самой границе, вместо пограничного столба.
 Чтобы помнили.
С Берлинского направления завернули их часть под Прагу, на ликвидацию сопротивляющейся группировки противника.
И здесь успешно решена была задача.
 И вот они, последние ратные денёчки, вот она, долгожданная Победа.
Как тут не отметить событие такое!
Крепко отметили бойцы.
По плацу браво маршировал сержант Зубенко, распевая «Синий платочек», а навстречу ему, как роком посланный замполит.
Ну и сделал сержанту замечание майор в грубой форме.
Ох, зря он с победителем так-то…
 - А-а …  В р…  ё…,  ёдом  мазанный… Я покажу тебе кавказскую шутку, я научу тебя Родину любить… Кого … … …
Сколько там этажей было, сказать я не могу, только ушёл майор в сторону блиндажа генерала Разина, что ничего хорошего сержанту не сулило.
Наутро проснулся сержант с головной болью по двум причинам: похмельный синдром, само собой давал о себе знать, но то, что вспомнил сержант о вчерашнем инциденте, однозначно говорило о том, что трибунала ему не миновать .
 Оскорбить замполита, в конце войны, это предел, который не должен был позволить себе даже лихой казак в каком бы не был он состоянии.
Сослуживцы время от времени подходили к Афанасию Михайловичу, явно озабоченные его судьбой: - Ну, что, генерал Семипалов, не вызывали?..
- Ну, что, товарищ сержант, не вызывали?..
А пошли бы вы все… И так тошно на душе и от осознания своей вины, нормальный мужик был замполит, не за что его было так вот, и за судьбу свою тревожно, однако, конец войны, немец за четыре года не смог добить, а тут от руки своих придётся, по всему видать, бесславной смертью полечь, детей семеро по лавке, кто же их кормить то будет…
Надоело сержанту жалеть себя, построил вверенное ему отделение колонной по два : - Песню … запе-вай!
Вывел из расположения части за косогор, коротко скомандовал: - Бардач-ком!
 Разбрелись бойцы, кто чем занялись.
 Разобрал Афанасий Михайлович автомат, выставил караульного на дерево, вблизи стоящее, стали они о семьях своих вспоминать, о жёнах, о невестах…
 Вскоре караульный просигналил: приближается командование.
 В самом деле из-за пригорка вынырнул командирский Виллис в котором за рулём сидел водитель Петька, рядом с ним – генерал Разин, а на заднем сидении – хороший человек и знающий своё дело замполит.
Афанасий Михайлович быстро поднялся с земли, построил отделение: - Отделение, стройсь…
 Равнение на средину…
Товарищ генерал, разрешите доложить…
 Отделение проходит боевую подготовку и изучение материальной части согласно полевого устава …
 Докладывает сержант Зубенко.
 Долго смотрел генерал в упор на сержанта.
 Смотрел и молчал. Молчал и майор.
 Наконец замполит ущипнул себя за ус и спросил: - А вчера, помнишь?
Что и как следует отвечать в таких случаях ни в одном уставе не прописано.
Потому, как молнией прошило всё существо сержанта и отдался Афанасий Михайлович на милость собственной своей прямоте и честности:
 - Никак нет, ничего не помню.
 Когда я пьян, я часто строю кар- де-ба-леты…
 Выпалил он скороговоркой щёлкнул лихо каблуками, откозырял и громко хлопнул ладонью по галифе, вытягиваясь во фронт.
Промолчал майор, ни слова в ответ.
Сурово посмотрел на него генерал Разин, выдержал паузу и неожиданно произнёс: - Это у меня старый кавалер. –
 Снова помолчал пару секунд и скомандовал: - Петька, трогай.-
Виллис, медленно набирая скорость, покатился по пыльной дороге, а бойцы окружили своего командира, подхватили на руки и стали качать.
 - Ну, хватит, оглашенные, уроните… Самосуда не потерплю…
Сколько радости разлилось по округе от такого неожиданного окончания пренеприятнейшей, скажем сразу, коллизии, так славно она завершилась, что и передать это моим языком безграмотного профана в деле литературном никак невозможно.
А я и пытаться не стану.



                Эпилог.

 Ну, что вам ещё рассказать об Афанасии Михайловиче Зубенко, гвардии сержанте … … …
И припоминаю я, где служил он, да рассказывать вам об этом ни к чему .
Отвоевал, пришёл домой, работал директором птицефабрики, (какие лошади у него были!)
Потом фабрику реорганизовали, земли передали колхозу…
Награды и гвардейский жетон, средний сын его куда-то дел, я не знаю, только нашивки золотые за ранения оставались, а орден опять же у сына среднего.
Характер у него был независимый, мог выпить с друзьями запросто, после чего шёл к правлению колхоза, разыскивать «самострелов».
 Правда ли это были самострелы, о том мне неведомо, но три ранения для одной такой малой станицы в одну и ту же точку кисти правой руки…
Потому и добрых слов он ни от кого особо не слыхал, за исключением друзей его, которые приезжая из Ростова, просили: - Расскажи, Афанасий Михайлович о войне.
- Да что о ней рассказывать, ничего геройского, боль, кровь, грязь, страдания.
 Дай Бог вам никогда этого не видеть.
 Но потом, таки соглашался, мог и всплакнуть, когда к норме подходил: - Я немцев по десятку в день расстреливал, а этих … Собственной рукой… Без суда и следствия… Я покажу вам Кавказскую шутку… Я научу вас Родину любить…
Грозил он в сторону правления колхоза.
За такое его поведение получал он юбилейные награды только в том случае, когда военком присутствовал и не решались местные вождята обойти старого вояку.
Военком и заставил Афанасия Михайловича пройти медкомиссию:
- Да какой я инвалид? Люди, вон, без руки, без ноги, а я на своих двоих передвигаюсь.
- Э-э старый ты дуралей, ладно на ногу прихрамываешь, но – два ранения в голову, это, по-твоему, как?
 Или голова не нужна человеку,  по- твоему?
 Короче назначили Афанасию Михайловичу пенсию – 8 рублёв, поскольку записали его в колхоз и огород имел.
Потом, кажись, группу изменили, стали 22 рубля платить, а уже потом…  стал он получать нормальную пенсию, несколько лет попользовался всеми благами советской пенсионной системы.
Все эти байки слышал я краем уха в детском возрасте, сидя на печке.
(Другие-иные я вам рассказывать не стану; знаю я эту публику либерально-патриотическую, пусть со мной уйдут, война всё списала)
 А поскольку об Афанасии Михайловиче только раз и написал сын его, брат мой единокровный, да и то совсем не о том, о чём должно было написать, то и решил я справедливости ради исправить положение вещей.
Не для публики, а только того ради, что бы имели возможность правнуки его прочитать про деда-прадеда своего.
Младший я в семье...
 Скоро некому будет им кроме меня о предке их поведать. Да и кто кроме меня слышал?
А кто слышал из друзей Афанасия Михайловича, те не напишут, другие у них профессии.
 Совсем другие…