За покровом реальности...

За покровом реальности.

Она пришла, когда все закончилось. Он встал, сделал несколько шагов навстречу, увидел лицо, протянутое для поцелуя, прикоснулся губами, как это делал тысячи раз, открыл глаза и не увидел ничего.
Дом стоял на краю сознания, поддерживаемый одной опорой. И он, и она – всё должно было рухнуть давным - давно. Но что-то удерживало от падения.
- Где Малыш? – спросила она. Да, где Малыш, подумал он. Где  ты, где я и где Малыш.
- Не знаю.
Это прозвучало, как отстань. И любой ответ был бы отказом. Он знал, что совершает грех. Но не было сил этого не делать. Он знал, что любое «нет» вступает в конфликт с бытием. И вот сейчас она умерла. Она должна была умереть в его существе, и он добился этого. Тысячи раз произнесенный отказ сделал свое дело. Она была жива и мертва в одно и то же время. Это было настолько невероятно, что походило на прикосновение к таинству Бытия.
- Ты должен смириться с этим, - сказала она, словно прочитав его мысли.
- Да смирение – единственный способ выжить в этом мире.
- А ты мне говоришь «нет» каждый раз, в каждое мгновение.
Он увидел ее ослепительную улыбку, и снова в нем шевельнулась неприязнь.
- Да, я казнюсь, это мой грех, и ничего не могу с этим поделать. Больше того, не могу покаяться – ведь покаяние очищает от всех поступков.
- Мы разными способами пытаемся вернуть друг друга, не так ли? – возобновила она.
- Да, конечно. Но, кажется, из этого ничего не выйдет.
- Из-за гордыни. Из-за твоей мелочной гордыни. Ты считаешь себя мудрым, но здесь твоя мелочность или серость просто выпирают из тебя. Вот почему я умерла в тебе.

- Может быть ты права, но пойми, если бы ты умерла во мне окончательно, это был бы способ вернуться друг к другу. А сейчас этого нет. Что-то во мне вопит, что-то цепляется за прошлое, и до сих пор невыносимо болит. Может быть, ставится непосильная задача – уже при жизни вернуть тебя, вернее, себя к тебе, а не когда-нибудь, после сотни возвращений. Не я, мое тело повинно в том, что помнит и не может забыть. Или это просто невозможно.
- Так как же нам жить?
- Как всегда.
- Тогда я остаюсь. Ты не возражаешь?
- Это твое дело.
Он зашевелился и открыл глаза.
- Ну и крепко ты спал, - сказал Кит.
И он увидел ночной пейзаж в утреннем свете.
Кит стоял над горелкой, что-то помешивая и поглядывая на него.
- Что, опять она? – улыбаясь, спросил он, - если она, значит, не к добру.
- Какая разница, к добру или не к добру, не имеет значения. Нам бы избавиться от груза, а там снова на месяцы свободны.
- От них дождешься. Как бы назад снова не мчаться с таким же пакетом. Как будто убегаешь на страшной скорости, а он под тобой. Надоело все это.
- Ты просто устал. Все это скоро закончится. Да и в конце концов мы работаем во спасение нации.
- Наркотики не могут быть средством спасения нации.
- Это не наркотики. Но даже они могут быть таким средством. Ты посмотри на этих американцев.
- Вполне нормальные люди.
- Да, нормальные. А были? Ты скажешь, не знаю. А я знаю. Были сплошь отлитые из чистогана. Кругозор мышления – не шире долларовой бумажки.
- Неправда.
- Правда. Это сейчас выглядит как неправда, а до сорок пятого или шестидесятых только так и было. Они до сих пор самым забавным развлечением считают прогулки по магазинам. Это же полный привет!
- Ты хочешь сказать, что они становятся другими из-за наркотиков?
- Конечно! Во время войны каждый солдат был снабжен наркотиком и шприцем, чтобы легче перенести ранение. И тысячи мужиков вернулись в штаты законченными наркоманами.
- Я и говорю – это стало бедствием для страны.
- И её величайшим спасением, Толик. Величайшим, заметь, спасением. За последние тридцать лет они, действительно стали другими. Экологические программы – чистота озер и рек – это наркотики, благотворительность – это наркотики. Истинное обращение к Богу – это тоже наркотики. И даже наша вторая революция – это результат их наркотиков.
- И даже то, что ты несешь такую чушь – это тоже проявление наркотиков?
- Нет, Кит. То, о чем я говорю, это проявление принципа саморегуляции в природе, о котором никто даже не подозревает. Весь западный мир, а американцы в особенности, слишком отклонились от нормы.
- Что такое норма? – перебил Кит.
- Норма – это соблюдение пропорции в повседневной жизни на всех уровнях от высшей политики до воспитания детей. А слагающими этой нормы являются всего два начала – материальное и духовное. Люди Запада, как взбесились. Все годы создавали мир материального благоденствия. Набросились на человеческий потенциал так, будто существовала одна дорога – к самоуничтожению. И при этом напрочь была забыта духовная составляющая. Горы железа, электроники, продуктов питания и ничего на духовном поприще. Экзистенциализм? Это жалкая попытка заполнить духовный вакуум, возникшую диспропорцию
между духовным и материальным? Нужно было средство очищения не менее сильное, чем потоп. И этим потопом явились наркотики. Бог снова принес людям избавление.
Бытие подтолкнуло Запад в сторону духовности.
- Ты говоришь о духовности, а в это время тысячи людей неудержимо катятся в наркотическом безумии, презрев все допустимые нормы человеческой морали.
- Да, это так. Это общеизвестная сторона проблемы. Но есть другая, созидательная сторона. И главным фактором является пробуждение в человеке подсознания. Заметь, не сознания, а более мощного пласта духовности, которая не снилась и не могла присниться никому из исповедывающих общечеловеческую мораль. Ты говоришь, жертвы! Да, это жертвы, которым безразлично строить, копить, создавать, за тридцать лет раскачали весь индустриальный мир. Духовность хлынула из подсознания и затопила тех, кто приемлет наркотики, и тех, кто их не приемлет. Мне больше сказать нечего.
- Тебе нечего, а у меня серия вопросов.
- Давай первый.
Качество высвобожденной духовности?
- Трудно говорить о качестве. На языке логики оно, как и все на свете, многообразно. Одним доступно проникновение в прошлые рождения или предвидение будущего, для других, вернее, основной массы людей – ловля кайфа и больше ничего.
- А на языке мистики?
- На языке мистики? – он задумался и долго искал сравнение, нашел и улыбнулся, - это, Кит, для всех возможность из кромешной тьмы вдруг оказаться в море света. Быть в тюрьме и очутиться на свободе. Быть в этом мире и оказаться в ином. Быть посредственностью и на миг стать всемогущим. Прикоснуться к тайне Бытия…
- Стоп, - сказал Кит, - кто-то приближается.
- Ты не веришь и потому продолжаешь бояться.
- Да, все, кроме тебя, недруги.
- Но мы же невидимы для них. Нас воспринимают, как своих. Никому и в голову не придет усомниться в нашей принадлежности чуждой общности.
- Действительно, это не они. Интересно, долго ли еще ждать?
Только сейчас он взглянул в ту сторону. Рядом с автомобилем стояла женщина. Внутри машины сидел ребенок. Больше никого. Для раннего утра вполне безмятежная картинка, подумал он. Уж очень хорошо слеплена, отметил он, но это не она. И никогда ею не станет. И будь она дальше или ближе, безупречней и ярче, слияний не произойдет. Дистанция не сократится. Она тебе не нужна. Он вдруг почувствовал всю созидательность своего отказа. Впервые пришло осознание неразрывности себя и этой женщины, себя и этих облаков, деревьев, земли. Впервые эта, совершенно незнакомая женщина, предстала перед ним не как объект желания или вожделения, как это было всегда, и требующая целого набора  всего того, что происходит при знакомстве. И еще большего арсенала для удержания равновесности, когда произойдет сближение и возникнет, так называемая дружба, или влюбленность. Этот внутренний отказ позволил совершенно по-новому ощутить нейтральность ее присутствия и радость такого отношения, которое не наступало, могло не произойти и вдруг произошло.
И тут он вспомнил минувший сон.
Нет, подумал он, связи проступят позже, а сейчас радуйся происшедшему так, как можно радоваться очередной утрате.
Он улыбнулся.
- Что, понравилась? – спросил Кит, - или снова солжешь и скажешь – нет, затягиваясь в схиму?
- Понравилась. И позволила сделать несколько открытий.
- Какие же?
- Например, объяснить тебе доступным языком, почему мы невидимы для них.
- Почему?
- Помнишь Руфь, беспрепятственно идущую через стан врагов? Она невидима. И царь Акбар, когда снимал кольцо с пальца, исчез из поля зрения погони. По той же причине невидимы ты и я. Скорее, мы видимы, как нечто привычное – шелест листвы, идущий ребенок или старик.
- Но, почему, почему мы невидимы?
- Наша раскованность, наша расслабленность и незажатость таковы, что позволяют принимать любую неагрессивную форму в этом материальном мире. Ты остаешься собой, а все живое формирует из тебя, проходящего мимо, то, что им приходит в сознание или подсознание.
- А почему Акбар оказался невидим? Не из-за кольца же?
- Конечно, нет. Кольцо – это атрибут Судьбы. А здесь погоня, он бежит, его настигают. Ситуация становится безвыходной. Он садится, снимает кольцо и читает текст. В тот момент, когда снимается кольцо, он уже приемлет судьбу. Он смиренен. Ты думаешь, за ним гнались враги? Нет. За ним гналась ситуация погони. И ситуация должна была реализоваться. В момент принятия судьбы или ситуации, в момент смирения перед происходящим, наступает то же расслабление. И уже нет ситуации, нет погони. За кем гнаться? Кого искать? Акбар остается за пределами видимости.
- Ты хочешь сказать, что ситуация главнее людей, участвующих в ее создании?
- Вот именно. И этого тоже никто не хочет замечать.
- Ситуация и энергия – это одно и тоже?
- Да.
- Хорошо. Для группы людей или целых народов носителем действия является ситуация, и это ясно. А внутри каждого из нас, что является побудителем действия?
- Эмоции. И это тоже вид энергии.
- Дальше.
- Эмоции являются главными существами в каждом из нас. Страх,
боль, радость, чувство голода всех форм, негодование, удовлетворение – совокупность их, а им нет числа, создают единое целое, называемое жизнью. Но это не все, особенность их та, что они живые…
- Как живые? – встрепенулся Кит.
- Эти существа более живые, чем мы. Они то верховодят нами, то прячутся в забвении и ждут преображения. А, пробудившись, вершат мной, механической куклой, всеми моими поступками в величайшем спектре от добра до зла.
- И нет на них управы?
- Есть, Кит, есть.
- Какая же?
- Это нейтрализующая сила.
- А это что такое?
- Ты знаешь, в физике есть три силы – это действие, противодействие и результирующая силы. В психике вступает нейтрализующая сила, и она направлена против эмоций. Это даже не сила а способ нейтрализовать эмоции, их энергию, растворить, рассеять. И после этого нет ни войн, ни революций, ни созидания, ни разрушения, ни болезни, ни отчаяния, ни радости, ни даже жизни.
- А что мы будем делать с этой женщиной?
- Ничего. Смотреть, как она войдет в воду, как разойдутся от нее круги, замочит волосы или нет, далеко ли заплывет.
- Отлично.
И все это он увидел воочию. И было так волнующе, как всегда. Почувствовав стыд, он отвернулся и стал ждать, что будет дальше.
Она пришла, когда Кит почти скрылся из виду, и было непонятно, удаляется он или возвращается к берегу.
Следя за ним, он не выпускал из виду и её. Видел каждое движение и знал, что она неизбежно подойдет к ним.
В какое то мгновение он отвлекся, возясь в багажнике, а когда поднял голову, увидел её, стоящую рядом.
- Ну вот, вы пришли.
- Извините. Я недолго побуду здесь. Мне захотелось увидеть вас поближе. Так редко от людей исходит покой и умиротворенность, как от вас.
- Спасибо.
- Ещё. Вы так похожи на человека из детства. Он тоже принес покой в наш дом.
- Нет, это исключено.
- Не разрушайте мои иллюзии. Всю жизнь вспоминаю о нем, или о вас, как о самом добром и мудром, входившем к нам.
- Это исключено, - сказал он, - мы русские.
- Простите за бестактность. Мне казалось, вы из глубин нашего народа.
- Присядьте, пожалуйста. Чашечку кофе?
- Пожалуй, чуть-чуть.
Он чувствовал ее следящий взгляд и потому делал все спокойно и тщательно. Вымыл чашки, включил горелку и поставил джезглу на огонь.
И все это время он думал над стремительным вторжением и непредсказуемостью её действий.
Каждая встреча протянута из предыдущего рождения, - вспомнил он прописную истину. Что же несет она, внезапно возникшая, и через мгновение готовая кануть прочь? Какой след оставит она в тебе, или все останется обыденным, как множество других встреч?
Кит подплывает к берегу. Ребенок возится у машины, ее рука лежит на столе и глаза, как в том сне.
Нет, будь здесь, не уходя в воспоминания. Она ждет. Что ей нужно? Какая нужда застыла в ее молчании. Каким должен быть ты, чтобы быть ответным? Какой дар ты можешь преподнести, который ты ждал от других и не получил до сих пор. Странно, она почувствовала ваше бескорыстие и пришла.
- Знаете, ваше присутствие настолько созидательно, так потрясающе и не похоже на случайные встречи, что хочется преподнести нечто равноценное. Я мечусь, пытаюсь найти аналог и не нахожу. Остается только улыбаться, радоваться и благодарить за ваше присутствие и молить об одном – не уходите так быстро, как сказали. Моя ответность за пределами слов, за пределами сиюминутных ощущений. Из всего, что знаю, могу передать только частицу русского тепла, культуры, нежности, открытости и дружелюбия – всего того, что пробудили во мне.
- Спасибо. Я знала, что вы все это скажете. И, прошу вас, не беспокойтесь. И без того купаюсь в вашей энергетике. И, пожалуйста, не переводите её на обыденный уровень. Ведь словами невозможно ничего выразить, ничего объяснить, можно только все запутать и скрыть истинное. Не так ли?
Её слова слегка насторожили его, но он пропустил их мимо.
- Да, конечно. Меня потрясла ваша стремительность. Войти в контакт за считанные минуты – непостижимо.
- Это не совсем так, чуть изменив тональность, сказала она, - Я знала, что вы приедете, и готовилась к встрече. Просто не знала,
насколько будете отвечать ожиданиям. Оказалось, неотличимо, даже в деталях ото сна. И, прошу вас, расслабьтесь, нельзя же так серьезно относиться к моей информации. Ни с вами, ни с вашими друзьями ничего не случится.
У него пересохло во рту. Так было всегда в минуты необычайной опасности или встречи с силой, которая угрожала целостному восприятию мира. Он не был готов к встрече подобного рода. Он все время знал, что эта женщина дружелюбна к нему.
- Кто вы?
- Ведьма, тихо произнесла она.
Чуть громче, и ты бы сошел с ума, подумал он и почувствовал, как волосы поднимаются дыбом.

- Ваша группа на грани провала. Что-то случилось с вашей неуязвимостью. Возникла необходимость выйти из игры.
- Что делать с грузом?
- Передадите, как всегда, а сами будете свободны. Очень устал напарник, хотя внешне выглядит прекрасно.
Она замолчала. Ему не хотелось спрашивать о дальнейшем. Да и все почти было  известно.
- Ну, вот и все. Я, действительно, никогда не видела русских. И, действительно, вы очень похожи на память детства. И вы самые лучшие из всех, кого встречала за последние годы. За эти мгновения прожила целую жизнь, насыщенную вашим присутствием. Во мне тоже проявляется второе начало, которое невозможно устранить и которое нуждается в хлебе, нежности и любви. Мне понятна природа вашего дара. Это просто отражение энергии в виде благодарности на мой приход. Как звать вашего друга?
- Анатолий.
- Смотрите, как он выходит на берег. Выглядит безупречнее ветра, воды и солнца. Ни одного изъяна, ни в нем, ни в вас. Но что-то сильнее этого. Орнаменту бытия не подходит, например, ваш синий цвет.
Кит подходил, не подозревая ничего. Её уровень подавил в нем иное восприятие женщины, сидящей за столом.
Но ему не суждено было коснуться ее розыгрыша. Она стремительно отошла к своей машине.
- Что-нибудь случилось? – спросил Кит.
- Мы ошиблись, Анатолий. Эта женщина – наш поводырь. Её видение ситуации значительно эффективнее нашего. Она сейчас сядет и уедет. А мы будем ждать тех, ради кого мы здесь.
- Если она поводырь, почему на тебе лица нет? Ты просто не узнаваем.
- Для этого есть причины. Мы что-то утратили, или подошли к пределу своих возможностей.
 Об этом сказала она. И ты был прав, нам что-то угрожает. Она предупредила и об этом. Вот почему мы должны подтянуть свое бытие, свою личную силу так, как это делали всегда.

Можно подойти к ней и попрощаться?
- Конечно можно.
Кит рванулся с места, как от стартового пистолета. Через мгновение он стоял возле нее.
Ему пришлось отвернуться, чтобы не мешать их встрече.
Потом мы стояли рядом и смотрели вслед уходящей машине. Перед выездом на шоссе она остановилась. Вышла из неё. И все трое  в одно мгновение подняли руки в прощальном приветствии.

                ***

- Идиллия кончилась. Мы снова изгнаны из рая.
- Помнишь, в Алмазной сутре сказано, как непросветленному уму не дано знать смысла происходящих событий, так не дано ему знать результатов этих событий.
- Ты хочешь сказать, что все образуется?
- Конечно. Даже мгновения не было отпущено на дисбаланс системы. Вот и радуйся. Ты хотел отдыха? Получай. Но не беспутно и беззаботно, а как на войне, зализывая раны. Мы еще проанализируем, просмотрим, в медленной съемке, где прохудилась наша оболочка, где утратили свою бдительность, в чем должны быть смиренны.
- Нет, смиренность не может быть довеском нашего бытия. Она должна быть всеобъемлющей и абсолютной. Это единственный для нас способ уйти от тисков кармы.
- Чтобы снова попасть в ее сети на новом уровне?
- Да, конечно. Но это уже новое путешествие в неведомое.
Потом появился вертолет береговой охраны. Звук сначала исчез, и они подумали, что он их не достигнет. Но потом, вместе со звуком они увидели его.
- Теперь мой черед войти в воду, - сказал он, быстро снимая одежду и направляясь к воде.
Он шел медленно по горячему песку, расфокусировав глаза, одновременно видя все вокруг: и горизонт, и небо, и солнце, и береговую линию справа и слева, и даже то, что было позади – подобие гор, по которым бежала дорога, видел деревья и усадьбы, людей, животных и птиц,  и эту ревущую вверху машину – все слилось в единое восприятие. Войдя по колени в воду, он нагнулся, опустил ладони и плеснул тысячи ослепительных брызг куда-то вверх так, будто избавлялся от морока тягостных мыслей, потом нырнул и поплыл под водой, не открывая глаз, пока хватило дыхания. А когда вынырнул и поднял голову, он не увидел ничего.
- Почему он появился здесь? – спросил Кит.
- У кого - то из них тоже развита интуиция, и так естественно собраться всем вместе – поводырь, мы, они. Без цели. Просто их неудержимо потянуло сюда еще раньше, до нашей встречи с поводырем. Мы с тобой выбрасываем энергию беспокойства или усталости, или чего-то еще, вот кто-то её отметил и направился сюда. А потом поводырь пришла к нам на помощь и залатала прорехи в нас, и мы снова стали неуязвимы.
- Но они прилетели.
- Конечно, ведь интуиция была переведена на ментальное восприятие, а ментальность достаточно инерционна, вот почему они не могли остановиться.
Он говорил, а сам думал об утрате. Ты слишком комфортно жил в последнее время, и настал черед расплачиваться за безжалостную эксплуатацию своего таланта. Ты проедал его, не восполняя, полагаясь на неверно понятую безусильность. И вот сейчас, по сути, ты такой же, как все. И тебе придется снова обратиться к утрате, как самому созидательному проявлению твоего бытия. И тут он вспомнил её из минувшего сна. И стал понятен постоянный приход во сне, как предупреждение о конце стабильности, в нерушимость которой он уверовал как тогда, когда его любовь к ней не знала границ. Тогда она ушла, и ему казалось, что он умрет. Но этого не случилось. Ты стал другим. Настолько другим, что о возврате не могло быть и речи. Вместо нее пришло смирение.
Смирение, Бог, молитва. Вместо нее пришло единство с Бытием, а энергия Бытия не сопоставима ни с какой земной любовью. Вот сейчас происходит нечто похожее. Теперь ускользает Бытие. И ты должен знать, ты должен верить в созидательность происходящего. Должен верить, во что бы то ни стало.
Солнце стояло в зените. Беспокойство металось на краю сознания. Он его гасил, как аварийную лампочку на пульте управления. Это беспокойство, подумал он, есть та прореха, в которую улетучивается твоя энергия.
 И разговор тоже не способствует ее сохранности, как и внутренний монолог в параллель со словами. Да, ты становишься, как все. И пусть будет так. Пусть это состояние служит тебе проходом в иное измерение. А, если не послужит, прими со смирением и это.
Он посмотрел в сторону дороги. Белый серпантин был пуст.
Да и это уже не должно быть важным. Твоя решимость включила отсчет. И внешние факторы не в состоянии помешать твоей работе.
Кит лежал с закрытыми глазами. Он для тебя больше, чем кто-либо на этом свете. Его уровень рождения значительно выше твоего. У него свой путь. Он уйдет, и будет растить детей. Казалось, до боли тривиально, но эта простота будет прекрасна, как храм, подвижничество, подвиг. Через него ты узнаешь мудрость и неповторимость обычной семьи. Как в свое время неистовый дятел позволил тебе принять свою судьбу и судьбу каждого с осознанным смирением и согласием. Птица долбила дерево с частотностью, непостижимой для счета. И отними, подумалось тогда, эту способность, эту судьбу, и свершится самое жестокое действие в ее предназначении.
- Ты составил программу? – спросил Кит, открывая глаза.
- Нет. Мне нужно время, чтобы успокоиться. Сейчас одна мысль вытесняет другую, они в хаосе, остается только выключиться из этой проблемы, но даже этого сделать не могу.
- Я тоже. Но все, думаю, пройдет.
- Конечно, Кит. Давай о другом. У тебя остались вопросы о наркотиках?
- Да. Скажи, это чисто западная проблема, или она перекочует в Россию, как и все остальное?
- Нет, Кит. Наркотики, сами по себе, уже  не нужны даже Америке. Они сыграли свою роль. Подтолкнули её к закату. Материальному, Кит. И может быть, скоро грядет духовное возрождение. Вернее, оно уже началось. Но материально они пойдут вниз.
- А Россия?
- России они не нужны. И никогда не были нужны. Духовности ей хватало на весь мир, поэтому эта проблема не грозит.
- Значит, закат запада предрешен?
- Конечно. Только бы они не искали причин в чем-то ином. Ведь этот путь по-своему прекрасен.
- Ты так категорично настроен против материального, что готов идти на любые жертвы.
- Нет, Кит. Может быть, я единственный в мире, кто посягает на Христову заповедь – «нельзя молиться Богу и Маммоне». Я утверждаю, что можно и нужно. Ведь материальное и духовное – это два проявленных компонента бытия. Нельзя безмерно служить одному в ущерб другому. Мир последней цивилизации дал крен в сторону материального, да такой, что, гляди, перевернемся в своем предпочтении. А во мне срабатывает инстинкт самосохранения. Вот почему я ратую за духовное.
- А твоя смиренность? Разве она не должна склонять голову перед этим креном?
- Склоняет. Да еще как склоняет. Смиренность как раз позволила увидеть не одну часть проблемы, а две. Две противоположности. Две конфликтующие составляющие единой целостности. И смиренность позволила с уважением отнестись, как к одной, так и к другой. Позволяет с уважением относиться к любому событию, происходящему в мире.
- Даже к войне?
- И к войне, и смерти, и всему негативу в этом мире, потому что свойственно нам и нашему миру и входит в разряд невозможных недействий. Как тому дятлу биться головой о сухое дерево.
- Ты так говоришь, будто не приходилось ни болеть, ни страдать, и ты не подвержен смерти.
- Ты знаешь, что это не так. Это сейчас стало так, а раньше было, как у всех.
- Ну, вот сейчас ты становишься, как все.
- Это так и не так. Во-первых, ни тебя, ни меня никогда не оставит смирение. А, если оставит, будем всегда знать своим нутром о его существовании, потому что имеем ключ к его таинству.
- Ты имеешь, я не имею, не знаю его.
- Знаешь. Не логикой, не словами, нутром своим знаешь. И, Слава Богу, что ты его знаешь своим беспамятством.
- Хорошо. А что, во-вторых?
- Второе и главное – это то, что ты и я обладаем неиссякаемым источником энергии, которая вливается в нас, и этому не может быть конца.
- Что же это?
- Это истинная вера, знание и причастность к самому Богу.
- Здесь я – пас.
- Как шоферюга ты пас, как электронщик ты пас, и даже, как Толик, ты пас. Но там, где нет тебя, где нет твоего я, где нет твоего существа, где нет тебя ни в качестве слышащего, видящего, думающего, воспринимающего, там ты религиозен, как ни мне и никому не снилось. Твой уровень рождения может обходиться без веры. Как обходился Будда. Он тоже был не религиозен. Потому что на какой-то ступени своего развития верить в самого себя – нонсенс. Так же, как и молиться.
- Можно и не молиться?
- Если твоя обращенность тотальна, если постоянен контакт с ним, зачем молиться? А зачем молиться, знаешь?
Чтобы хоть на миг пробудить в себе положительную эмоцию в виде религиозного переживания, которая позволяет тебя сделать открытым для восприятия божественной энергии, изливающейся на нас постоянно, но нами не воспринимаемой, а вот молитва делает нас иными.
- Но тысячи верующих идут в храм и остаются закрытыми. Молитва не помогает.
- Она помогает всегда. Но, то, как мы её вершим, не эффективно. Мы нацелены на результат. И в каждой молитве чего-то просим – дай, помоги, спаси, сохрани. Молитва превращается в попрошайничество. Хотя здесь я, может быть, не прав.
- Почему не прав?
_ Потому что в своей гордыне ни разу не опустился до просьбы. А ведь Будда шел в город и просил, и жил на подаяние. Так что не в праве я судить просящих и молящих. Скорее, мне надо подняться до такого состояния, когда просить будет не унижением, а достоинством.
- Ты как – то неверно произнес последнее слово.
- Да, Кит, спасибо. Мне хочется избавиться от гордыни, а продолжаю мыслить в терминах унижения и достоинства. Это ты хотел сказать?
- Да.
- Просить – это моя проблема.
- Может быть, тебе, как донору, просто не свойственно просить, ведь ты столько отдаешь мне, другим. В твоем присутствии все ловят кайф. И, может быть, тебе просить не надо?
- Нет, Кит. Здесь мной движет гордыня и не может быть оправдания.
- Но к своей гордыне ты должен отнестись со смирением.
- Именно так и отношусь. Я не форсирую событий, стараюсь быть бдительным, не более. Но с какого-то мгновения этого недостаточно.
- Как сейчас?
- Да, как сейчас. Я застыл. Уверовал в свою непогрешимость, положился на свою безусильность и не заметил, что бытие ушло дальше, оставив меня здесь. Все в мире превращается в свою противоположность. Любое достижение превращается в прах. И прежде всего твоя непогрешимость.
- Но безусильность и смирение, это одно и то же. Так было всегда. И нет более деятельного начала, чем они.
- Нет, Кит. Безусильность, недеяние – это вовлеченность себя в естественный поток событий. А смирение – это твое отношение к нему. Где-то они сливаются в единое и неотличимы одно от другого, как причина и следствие, но в нашем деятельном мире, нашем замутненном существовании практически, все расчленено, все представлено в терминах противоположности. Небо и земля различны, хотя это одно и то же, но я, и ты, любой в этом мире, с какого-то мгновения, бездеятельность принимают за безусильность. А это – разные вещи. Безусильность, недеяние – это вовлеченность, невмешательство в непрекращающийся поток событий от вселенского коллапса до чаепития, а бездеятельность – это выключенность из этого потока.
- Почему же?
- Потому что бездеятельность – это глухота, закрытость и невозможность быть ответным каждому мгновению бытия. Быть механической куклой. По сути, все мы таковыми являемся. Только некоторым удается преодолевать в себе эту механичность.
- И механичность настигла нас?
- Да, мой Кит. И нам придется выбираться из этого тупика.
- Сначала нужно выбраться из этой страны.
- Тебе этот запад совсем не в кайф.
- Да, просто поразительно. Мне не расслабиться ни днем, ни ночью. Правда, ночью полегче, а днем абсолютно все чуждо, все время, как на грохочущем железе. Как среди манекенов – это среди людей. Или в меблированных комнатах – это на природе. Может, поэтому, мы теряем столько энергии, потому что неоткуда ее восстанавливать, ты прости меня.
- Да, брось, я этому только рад. Что – то в России, значит, есть. И, значит, в нас тоже от нее что-то присутствует. Со мной творилось то же самое. Мне казалось, что это пройдет, но не проходит. Каждое возвращение – это возвращение в величайший храм, необъятную колыбель, где только возможно жить и дышать. Эти очереди, грубость и мат, так прекрасны.
- И красивые женщины. Да здесь с тоски помрешь. Столько времени не увидеть ни одной, понимаешь, ни одной! Тебе это ни к чему, но мне самое страшное – столько времени не увидеть никого.
- Ну, тебя понесло. Да отойди в сторону и раскрой глаза.
- Пробовал и не получилось.
- Для нашего дела – это идеальная раскладка. Просто ты хранитель верности. И не известно, на сколько бы, тебя хватило здесь с другими.
- Я храню верность и там, с красивыми.
- Но раньше было не так?
- До нашей встречи все было не так. Я был, как росток, пробивающийся через асфальт на пути к самореализации. Этим асфальтом был весь окружающий мир с его запретами, и позволениями, с его моралью и отступлениями от нее, закоснелостью и прогрессом. И самым болезненным недугом было соприкосновение с женским началом. Это ты сейчас объяснил эффект нейтрализующей энергии. Но тогда, когда мужское начало распирало меня с большей силой, чем заживо погребенного, тогда мне нужно было пройти через свою распущенность, через всю грязь этого мира во что бы то ни стало. И я прошел! Мне всегда казалось, что это путь погибели, но нежданно я вышел на чистое место. И этим местом оказался твой мир. Меня только удивляет, почему человечество заполнено запретами, каков смысл этих тюрем.
- Кит, ты созрел. И для любви, и для верности, и для этого мира. Ты пробился сквозь асфальт.
- И вот сейчас мне быть верным легко и естественно. Я иду сквозь тысячеликую толпу женщин и смотрю на них без любопытства и вожделения. Могу идти с закрытыми глазами.
- Проблема шире, чем ты думаешь.
- Как шире?
- Освободившись от асфальта, ты освободился и от любви с ее атрибутами верности и неверности.
- Нет, – взвился Кит, когда его достиг смысл сказанного.
- Да. Это неизбежно. Ты вышел на чистое место. Обо всем, что осталось позади или внизу жалеть не стоит. Твоя последняя любовь – воспоминание об асфальте, больше ничего.
- Но это несправедливо.
- Ты жалеешь о прошлом. Тогда тебя ждет судьба Одиссея.
А что случилось с ним?
- То же самое. Когда он пришел домой после двадцатилетнего скитания, заметь, двадцатилетнего, победив всех своих врагов, и уселся на ложе рядом с Пенелопой, их там оказалось трое. Третьей была богиня Афина. Что? Спросил Одиссей, устало подняв на нее глаза, мой путь окончен? Нет, сказала богиня, ты странствовал по морям и достиг их крайних пределов.
Но сейчас встань, возьми весло и иди вглубь материка до тех пор, пока кто – нибудь  из жителей тех земель не спросит, что за странную лопату ты несешь. Вот тогда твой путь окончен.
- Смысл происшедшего с трудом вмещается в меня. Мне казалось, я свободен, а оказался ни с чем.
- Такова цена освобождения. Зато весь бескрайний мир перед тобой. И нет дороги назад. Взросление безвозвратно. Ты не можешь играть в детские игры, когда вырос из них. Каждая полоса в жизни – это асфальт, каждый день, каждый миг.
- Но все движется по кругу.
- Для Одиссея, да. Для всех в мире, да, но для тебя, Кит, нет.
Для человека, живущего из момента в момент, когда что-то однажды реализовалось, жизнь реализуется из момента в момент.
Но ты говорил, что мы не способны к самореализации.
- Это так и не так. С момента своего рождения и до смертного часа, все обусловлено, предначертано и в какой-то степени завершено.
 Мы завершим этот цикл рождения, как стрелка часов свой круг. И как этот круг изначально предопределен, так и жизнь каждого из нас, какой бы ни была по содержанию, исполнена самореализации.
Солнце сместилось в сторону холмов. Тревожное ожидание мешало сосредоточиться. Кит снова ушел куда-то вдоль берега.
Как давно такого не было с тобой. Невозможность расслабиться, отогнать этот морок. Ты стал, как все. Минувшее утро, нет, все предыдущие дни не он за тебя, а ты цеплялся за него, как ребенок за юбку матери, не отпуская ни на миг, выкладывая все, что знал.
Тебе казалось, ты наполняешь его знанием, а на самом деле ты трепался, чтобы не остаться наедине с собой, боясь ощутить возникшую пустоту, беспомощность всего того, что ты называл знанием.
Пустота надвигалась давно, но ты отмахивался, полагаясь на незыблемость построенного храма. Но он стоял, поддерживаемый одной опорой, как в том сне. Ты забыл, что на все в мире нужно смотреть, «как на сновидение, иллюзию, отражение (тень) пузырей, как на росу в молнию». Нет, ты знал, но никогда не думал, что это касается, прежде всего, тебя. Свершился круг. Все накопленные ценности не более, чем хлам, как в смерти тело. Ты снова оказался ни с чем.
  Кит уедет без тебя. Ты должен воспользоваться утратами сполна и эффективно. Успокойся и возрадуйся - это твоя стартовая площадка в неизведанное. Ты должен стать пустым до совершенства. Пустым. Беззвучным.
Он посмотрел вдаль. Небо сливалось с горизонтом. Ты неотделим от этого пространства. Ты - само это пространство. Небо, вода, земля.
В это мгновение он увидел за холмами тех, кто мчался к ним за грузом. Он попытался увидеть поводыря, но видение остановилось на линии горизонта, потом возникла береговая полоса, и он увидел, как подходит Кит.
- Через полчаса они будут здесь.
- Да, я знаю.
- Может быть, ты знаешь, что будет потом?
- Да. Я уеду. А ты останешься здесь. Знаю, это необходимо. Может быть для того, чтобы вернуть свою неуязвимость, или подтянуть бытие, или заделать дыры в нем. Ты огорчен?
- Конечно. Но что-то радуется созидательности этого разрыва.
- Ты вырос. Я становлюсь не проходом, а препятствием. Ты способен выполнить любое задание на нашем пути.
- Да. И все – таки тебя мне будет не хватать.
Уже в полной темноте он нашел дерево, стоящее почти у воды. Вытащил из рюкзака спальник и палатку, расстелил их, привалился к стволу и приготовился ко сну. Две фразы настойчиво возникали вновь и вновь. Первая была связана с минувшим сном. Вторая – из потрясающего ощущения – земля повсюду одинакова – везде она -колыбель. Море и небо почти рядом, но принадлежность земле была всеобъемлющей. Он и эти мысли отогнал прочь. Закрыл глаза и стал ждать беспамятства.
В тот миг, когда оно почти овладело им, он увидел себя, парящим над землей.