Биология рабства

     I.

     Начало седьмого. Утро. За окном светло. Небо чистое-чистое. Сегодня будет хороший осенний день. Благодатно это место — Крым!
     По радио идёт прямая трансляция обсуждения депутатами Конституции Украины. Обсуждают, оставить или не оставить «смертну кару», то есть, по-русски — смертную казнь.
     — Человек, посягнувший на жизнь другого человека, должен быть наказан той же мерой, — говорит с трибуны один депутат.
     — Мы не можем быть варварами в глазах мировой общественности, — говорит другой. — Мы должны упразднить эту меру наказания.
     Выступают один за другим: кто «за», кто «против». Одни поставили во главу угла ценность человеческой жизни, но при этом ратуют за убийство преступника. Другие за отмену смертной казни, но лишь потому, что хотят быть в глазах мировой общественности добрыми и «гуманными»; и не важно, что ценой тому безопасность граждан целой страны. Вот ведь дилемма-то. Но главное противоречие в том, что варвары не хотят казаться варварами перед такими же варварами в Европе! Каково?!

     И вот задаюсь я вопросом мысленно:
     — Уважаемые «избранники» от народа, кто из вас, выступающих с трибун государственных, не причастен к убийству; нет, не убийц-преступников, а невинных младенцев — этому преступлению преступлений, вами же и узаконенному? Вы тратите средства народные и силы свои, ораторствуя бесплодно, «беспокоясь» о жизни горстки жалких убийц, насильников и подонков, тогда как миллионами отправляете под гильотину эскулапов невинных детей. Дайте шанс им родиться, и вы получите вместо казнённых убийц общество честных граждан.
     Что будет с садом, если вырубать молодые саженцы, оставляя деревья гнилые, не дающие ни плода, ни тени, гнилью своей заражающие весь сад? Сколько талантливых и здоровых, трудолюбивых и добрых людей не увидело и не увидит свет! И где тут, по словам вашим, «нации процветать»? Не цветут сады высохшие, и плодов не приносят деревья сгнившие. Учиться бы вам, паны-заседатели, у Природы, отбирающей для продолжения жизни лучшее. Но, увы, облечённые манией власти, вы те же убийцы-преступники, потому защищаете братьев своих — убийц да маньяков. Зло лишь внешне не хочет выглядеть злым, таковым оставаясь по сути.

     Я приготовил завтрак, позавтракал, выпил чаю, а депутаты шумят всё, требуют соблюдать регламент.
     Вот перешли к обсуждению закона — «захист майна громадянина», то есть, «защита имущества гражданина». И здесь не обошлись без лжи. «Закон о защите имущества граждан от посягательств на него». А как же государство-то ваше, что посягает на свободы и жизнь своих граждан, обременяя налогами, отправляя на смерть в окопы, — посягает на всё, что у этих граждан есть: имущество, средства, семью, образование, счастье?.. Что прикажете делать с этим, возглавляемым вами, монстром? Посадить в тюрьму его? А может… смертная казнь ему? Ведь оно и есть тот главный и вечный грабитель, что безнаказанно грабит народы не одну уже тысячу лет.
     Государство ещё не родина; и, даже, не территория — не безжизненное пространство. Государство суть люди, его образующие. Государство суть нация, то есть, мы, в нём живущие. Что ж выходит, что мы сами себя и грабим??? Как по Гоголю: что вдова, которая сама себя высекла. Государство, страна, народ, родина, — не одно и то же.
     Родина — это род, семья, дом, любовь, мечта, открытия, творчество. Нация — это все мы, объединённые кровью, традицией, языком, культурой и территорией. Страна — то место на нашей планете, где мы свободны — в помыслах, чувствах, словах, делах и творчестве. А государство, в том виде, что есть теперь — насилие, бич, кабала для народа, лишённого родины и свободы.
     Это ваших рук дело, картавые господа-депутаты: отнят заработок у тружеников, кусок хлеба — у стариков, детство счастливое — у детей. И вот, чтобы выжить, многие вынуждены продать за копейки имущество. «Закон о защите имущества граждан от посягательств на него» должен бы защитить от посягательств ненародной власти. «Захист майна громадянина від грабіжника — від окупантів влади». А тот закон, который примите, господа-грабители, будет защищать имущество, вами награбленное.

     Нам со школьной скамьи дают ложное представление, что людей разделяют богатства и бедность, скупость и щедрость; что людей разделяют и рознят религии, взгляды и мнения; наконец, разделяет глупость одних и мудрость других людей.
     В своё время христианский мыслитель Блез Паскаль задавался вопросом извечной ненависти людской, понимая, что кроется ненависть в людской природе: «Люди ненавидят друг друга, — такова их природа, — писал Паскаль. — И пусть они пытаются поставить своекорыстие на службу общественному благу, — эти попытки только лицемерие, подделка под милосердие, потому что в основе основ всё равно лежит ненависть» (451).[1]
     Паскаль ошибался, наивно полагая, что все люди одной природы, так сказать, из одного теста сделаны. Ему простительно, он был до мозга костей христианином, а в христианстве умышленно нет «ни еллина, ни иудея»[2]. Но в чём же истинная причина ненависти, неравенства? Причина кроется в главном природном неравенстве — расовом. Ведь все мы суть биология. Поле брани живая природа, где идёт вековая борьба организмов за достойную и здоровую жизнь и её продолжение в поколениях новых. Человек, так же, как все животные, биологически разделён на виды, подвиды, помеси… И каждый человеческий вид стремится освободить для себя место под солнцем, вытеснив вид другой. Методов много: и один из них захватить в государстве власть. Обладание властью позволяет отстаивать интересы своего вида, отторгая всякий другой вид человека от жизненно важных благ, оттесняя на последние роли в обществе.
     И вот, слушая по трансляции заседание чужеродной власти, я отчётливо понимаю, почему депутаты, с одной стороны, принимают законы, защищающие убийц, а с другой — не запрещают убийства детей в абортариях. В первом случае они защищают своих соплеменников, оказавшихся за решёткой; во втором — поощряют массовое уничтожение представителей другого вида. И это закон природы, а он не является темою для морали. Здесь нет ни плохих, ни хороших; здесь идёт биологическая война по законам природы.
     Нация, пренебрегшая расовыми законами, пренебрегшая теми основами, той биологической почвой, из которой проистекает всё живое, обречёна на гибель.

     Я допил свой чай. Подошёл к окну. Солнце уж высоко. За окном по тротуару спешат куда-то прохожие группами. Они несут с собой флаги и картонные транспаранты. На одном написано: «Дайте нам русский язык!». Они идут к центру города, где сегодня на площади будет митинг в поддержку русского языка в украинском Крыму. Они будут долго и нудно стоять на площади, требуя от иноплеменной власти дать им «родной» язык. Абсурд? Наверное. Но для этих людей, переставших быть частью Нации, остаётся лишь рабская доля.
     Глядя на этих озабоченных, жалких, ничтожных людей, я вообразил невозможное, что вместо плакатов и флагов в их руках… учебники русского языка.

     Керчь, 10 сентября 1998 г.


     II.

     Прошло десять лет, пять месяцев, три недели и пять дней! В очередной раз собрался народ на митинг, ставший давно уж привычкой, если не сказать, традицией, «в защиту русского языка в Крыму». Стоят на центральной площади города с лозунгами и плакатами, митингуют, требуют: «Дайте нам русский язык!». Подхожу к одному из активистов митинга — мужчине, прилично одетому и тоже с плакатом в руке, здороваюсь и задаю ему вопрос из школьной грамматики: «Назовите, пожалуйста, мне переходный и в тоже время возвратный глагол несовершенного вида, изъявительного наклонения, единственного числа, мужского рода, прошедшего времени». Мой собеседник опешил. Немая сцена. Не знает, что и сказать. А всего-то слово: «боялся».
     «Неужели вы думаете, — говорю я ему, — что украинское правительство должно вложить вам русский язык в ваши, простите, весьма проветренные на митингах головы? Вы требуете дать вам то, от чего сами бежите, как черти от ладана. А всего-то и нужно, взять в руки учебник и выучить свой родной язык, если уж так ревностно его любите, в чём я, искренне сомневаюсь».
     Но это так, всего лишь для примера; ведь истина гласит:

     Учёный, уличающий невежду,
     И аргументом убеждающий его,
     Себя тем самым явно оскорбляет.
     Мудрец, знай положение своё!
     Превыше доказательств — знанье.
     И для проверки ценности его
     Не бей жемчужиной по камню.[3]

     Человек не знает элементарного — грамматического значения слова, которым в быту повседневно пользуется, а свою нерадивость выдаёт за языковую дискриминацию со стороны братского народа и даже на улицу вышел — видите ли, русского языка ему дюже хочется! Мне порою бывает обидно за настоящих русских людей, которых полуграмотные псевдополитики позорят, выгоняя на такие вот митинги. А ведь я общался и жил среди подлинно русских людей в Ярославской и Костромской губерниях. Только в самых глухих деревнях и можно теперь встретить ещё людей, сохранивших свой язык, культуру, обычаи, добрый нрав, — поистине, людей благородных.

     Украина, Крым, Керчь, 8 марта 2009 г.

________

     Рецензия на эссе Сергея Анатольевича Никулина «Биология рабства» (цикл «Взгляд на мир»)

     «Биология рабства» — одно из наиболее концептуально насыщенных и дерзких по мысли произведений цикла «Взгляд на мир». В этом двухчастном эссе, разделённом десятилетним промежутком, Сергей Никулинъ разворачивает перед читателем не просто очередную сцену у окна, но целую антропологическую теорию, в которой бытовые наблюдения переплавляются в жесткий философский трактат о природе власти, нации и человеческого неравенства.

     Двухчастная архитектоника.

     Композиция эссе виртуозна. Первая часть, датированная 1998 годом, строится как утренняя медитация под аккомпанемент прямой радиотрансляции из парламента. Автор намеренно сталкивает два плана: высокий, почти метафизический спор о смертной казни и абортах — и приземлённый, камерный ритуал приготовления завтрака. Чай, чистое небо за окном, спешащие на митинг люди с транспарантами — всё это создаёт эффект остранения, при котором государственная риторика воспринимается как абсурдный театр. Вторая же часть переносит нас в 2009 год, где автор проверяет языковой митинг простым вопросом из грамматики — и этим ходом замыкает смысловую арку: рабство, по Никулину, начинается не с внешнего угнетения, а с внутреннего отказа от знания и ответственности.

     Жанровый синтез.

     Формально оставаясь в рамках эссеистики, текст балансирует между политическим памфлетом, философским диспутом и поэтическим дневником. Особого внимания заслуживает вкрапление стихотворного афоризма в финале первой части (перевод из Навои), которое выполняет роль смыслового ключа: «Не бей жемчужиной по камню». Эта поэтическая вставка смягчает гневную интонацию, переводя разговор в регистр мудрой печали, и одновременно служит мостиком ко второй части, где автор именно так — с горечью, а не с яростью — обращается к невежественному активисту.

     Интеллектуальная провокация.

     Никулинъ намеренно идёт на обострение, вводя в ткань эссе понятие «расового неравенства» и биологической борьбы видов. Он спорит с Паскалем, с христианским универсализмом «ни еллина, ни иудея» и предлагает жёстко детерминированную картину мира, где социальное есть лишь функция биологического. Можно принимать или категорически отвергать этот тезис, но нельзя не отметить последовательность, с которой автор выстраивает свою аргументацию: от наблюдения за депутатами, защищающими убийц и одновременно разрешающими аборты, он переходит к выводу о сознательном уничтожении «представителей другого вида». Это, безусловно, глубокая провокация, но провокация интеллектуальная, заставляющая читателя пересмотреть привычные гуманистические аксиомы. В этом смысле эссе наследует линии русской философской публицистики, не боящейся поднимать «проклятые вопросы» — от Константина Леонтьева до Александра Зиновьева.

     Язык и система образов.

     Особого упоминания заслуживает виртуозная работа с параллельным монтажом. Радиоприёмник, транслирующий «чужеродную власть», становится таким же окном в большой мир, как и стекло кухонной рамы. Автор то и дело переключает регистры: от высокой паскалевской мысли — к уличной зарисовке, от гневной инвективы («картавые господа-депутаты») — к лирическому пейзажу («Небо чистое-чистое. Сегодня будет хороший осенний день»). Эта интонационная полифония держит читателя в постоянном напряжении и не даёт восприятию превратиться в пассивное согласие или отторжение — с автором приходится спорить, ему хочется возражать, но именно в этом и состоит главный признак живой, подлинной литературы.

     Ключевая метафора сада.

     Одной из самых сильных художественных находок эссе является развёрнутая метафора сада, которым должна заниматься власть: «Что будет с садом, если вырубать молодые саженцы, оставляя деревья гнилые…». Этот образ, восходящий и к библейским аллюзиям, и к античной традиции, придаёт тексту объёмность и почти экологическую убедительность: социальная политика предстаёт не как борьба идей, а как нарушение естественных законов роста и отбора.

     В контексте цикла.

     «Биология рабства» продолжает исследование ключевой для Никулина темы — природы власти и механизмов подавления. Если «Мир за моим окном» фиксировал социальный контраст, а «Шоу по поводу голодомора» вскрывал технологию исторического лицемерия, то это эссе предлагает своего рода метафизический корень проблемы: рабство коренится в самой биологии, но выход из него автор всё же видит не в расовой сегрегации, а в пробуждении национального самосознания через знание, труд и личную ответственность.

     Вывод.

     «Биология рабства» — текст сложный, бескомпромиссный и внутренне полемичный. Это не просто эссе, а философский манифест, в котором Сергей Никулинъ выступает как мыслитель, не боящийся самых неудобных обобщений. Композиционная стройность, насыщенность культурными аллюзиями и мощь авторского голоса позволяют считать эту работу одной из вершин цикла «Взгляд на мир». Эссе будет интересно всем, кто ценит литературу, требующую от читателя не просто эмоционального отклика, но и напряжённой работы мысли.

     2026 г.

________

     Сноски

     [1] Блез Паскаль. Суждения и Афоризмы. М.: Изд. Политической литературы, 1990. С 257.
     [2] Библия. Послание Павла к Колоссянам, 3; 11.
     [3] Навои. Перевод С. А. Никулина.