Последня яма

С петухами   солнце краснооко  явилось,  ветерок  ночную духоту развеял скоро; укропной зеленью, молодью помидорной заароматился просторный двор.

Авдей,  ополоснув морщинистое лицо водицей с дубовой бочки, утерся полотенцем и, объятый огородным благоуханием, замер в улыбке.
 Вспомнился отец, он дотянул до восьмидесяти пяти.
 Авдей давно  исчислял  прожитые годы близких родственников, прилаживая их к своему долгожительству. Последним остался батя.  Получалось пятнадцать лет ещё до годов отцовских. Хотя, в загашнике имелась   родная бабка - контрольный, последний долгожитель, отдавшая Богу душу в девяносто  годов.

В пятьдесят лет  мысль о «крае» жизни забеспокоила здорового мужика. Он крепко опечалился со смертью соседа-одногодка, вдруг, осознав свой возраст. Еще живой отец тогда  посетовал, мол, и не пожил Федька; зашел к соседям в распахнутые ворота, постоял у гроба и, тут же, укатил на рыбалку.

Авдей не понимал  рыбаков, как и не любил рыбы. Старик посмеивался над ним: «Ну, что ты за мужик? Без рыбалки, охоты. Торчишь в огороде, траву на кулак мотаешь – не мужицкое это дело. Рано, рано тебя к землице потянуло.»
Но,  Авдею  приятней  дух черноземный,  не рыбный. Так, дождавшись мартовской оттепели, разгребал он снег, укладывал тряпьё на обнаженную, мерзлую землю  в надежде к апрелю высадить редиску.
  Веселый краснобокий корнеплод с белой хвостатой задницей,  щиплющей горчинкой и забавным скрипом, после приятного треска расколовшейся плоти на зубах, взращивался огородником до глубокой осени.
 И хоть изжогой от неё маялся, не мог он себе отказать в удовольствии.
 
Вот и сейчас, грыз редиску передними зубами, отправляя порубленные кусочки за щеки  на голые десны и, ощутив приятное жжение,  вспомнил    детство,  где втихаря дергал с  бабкиных грядок чуть подросшую мелочь.

Авдей  вдохнул  настоявшийся за ночь дух помидорных кустов, и представились ему  разнокалиберные  красные плоды в зелени укропа, чеснока, листьев хрена, смородины, замалосоленых  бабкой в чугунке, у тесовых ворот. Красные колобки  напряженные до предела, взрывались   ароматной  плотью от коснувшихся зубов и, брызнув  солоноватой прохладой, пощипывали и щекотали губы.
 
Старый крякнул, утер губы шершавой ладонью и, сглотнув  помянутый аромат, закурил папиросу. Самосад он не жаловал.
 Еще в детстве высушил листы табака, завернул в газету, затянулся и  с кислой горькостью ощутил отменного «леща»   с тяжелой отцовской руки.

- Жарким день будет, - отметил Авдей, почесывая затылок, - одно хорошо - в тени работать. Ухватил лопату и двинул к намеченному месту. От соседского  ветхого забора,  отмерил положенные полметра и, срезав мягкий дерн  на два штыка, уселся на трухлявый пень.

 Сердце стучало молотком о ребра, подскакивало к горлу  и, свалившись в брюхо,  больно колотилось  под ложечкой. Руки ослабели, пот влажно кусал глаза, хотелось вздохнуть поглубже - да никак.
- К жаре,  на пол метра опущусь и ладно,  - выговорил вслух.  Закашлялся, сплюнул, смахнул липкую влагу  со лба и вздрогнул.

- И чего ты у маво тына удумал рыть? - взвизгнулось за спиной. Сердце вновь зашлось скачками, затрепетало неприятно в испуге.

Меж дряхлых штакетин бледнела лунообразная физия соседа-Прошки.  Небритые щеки свисали  смешно и, казалось, тряхни он головой, так и зашлепают ушами  таксы.  Тонкие губы собрались пучком под волосатым носом. Он смотрел не моргая, уцепившись толстыми пальцами за поперечину забора.

- Не маловат  размерчик  будет? - указал  на  выкопанное, и хмыкнул неприятно.

- Для меня в самый раз, -  задыхаясь ответил Авдей.

- Сидя, значит, будешь? – съязвил сосед.

- Как положено, - недовольно ответил старый.

- Веру, никак, мусульманскую принял, нехристь, - возмутился Прохор, сунул за пазуху руку, ощупал нательный крестик на грязной нитке.

- Дурак, ты, - заключил Авдей, - не верующий я. А ты, видать, в поклонах молитвенных лоб расшиб?

И действительно, под седой, редкой челкой соседа виднелся лиловый кровоподтек. Прохор плюнул зло, подправил вихор, перекрестился нервно и исчез в кустах вишарника.
Сердце Авдеево успокоилось, он вздохнул, ощутив прелость влажного дерна,  и вспомнил далекий сон из детства, единственный,  застрявший в сознании  прожитых лет.

Виделось ему,  сидит он высоко,  где-то. Небо необъятностью  бескрайней  в облаках пухлых, с  разноцветьем света  дивного. И так хороши и близки тучки, аж,  обнять их  хочется. И улыбаются они, и добротой от них веет  мамкиной; перед сном она вихры его гладила, лица-то в сумерках  не разобрать, а нежность  незримо  движением  руки теплой  яснилась.

 Зажмурился Авдей  сластно, а картина и при закрытых глазах – явью! Тут и раздвинулись облака дивно.  Перед ним купол золотой солнечно блещет, а глаза и не в ослеп! В осиянии  другая маковка, третья заблистали,  и обернулось  видение храмом  со стенами чистокаменными.
Кажен  кирпичик разглядывается и до того в них крепкость осязается – коснись  и сам сильнее сильного будешь.
Да, дожил до седин, а сон  и не разгадал доселе.

 Долго, однако,  Авдею казалась - видение повторяется грёзно. И лишь к нынешним годам уразумел – видел-то  лишь раз, а запомнилось навечно. Не крещен, Бога не чувствует, вот, годы считает к краю,  а храм дивный все чаще перед ним. И к чему?
 И вновь вздрогнул боязливо от голоса рядом.

- Авдюха, спрячь меня во двору, Найка, стерва, охотится за достоянием моим,-  Прошка, раскрасневшись,  в одышке,  обнимал стеклянную бутыль с резиновым шаром на горлышке.

Авдей развел  штакетины. Сосед протиснул в щель емкость и, присев, по-собачьи вполз  на соседский двор. Сунул бутыль в неглубокую яму, суетливо забросал   свежим дерном и лишь прикрыл голубой шар соломенной шляпой, перед тыном жена его явилась. Сухопарая, длинноносая бабка, с мелкими пуговицами  зеленых глаз, совершенно не утративших  свежей изумрудности: вот, так прикрой лицо  и не угадать по очам этим возраста.

- Ну, и чего ты тушу свою сюды занес? – прошипела сквозь зубы.

- Дык, вот, соседу могилку копать поможаю, - указал на шляпу Прошка.

- Каку таку могилку, анчутка?  Нешто мазарки здесь? – кивнула соседка,  часто моргая. Губы её недовольно вперед подались, подбородок острый подпрыгнул гневливо, от чего волосатая бородавка жабой скаканула  и глаза измельчали до точек.

- Нук, неси огузок свой до хаты,  человек к тебе пришел, - и вдруг улыбнулась Авдею, - доброго  денька, сосед.

Не любил Авдей эту старуху, как и мужа её. Прожили рядом век, а в гости  не приглашались, не помогли друг другу ни советом, ни делом. Крикливые, вечно недовольные и глупые пробочно.
Прохор полез восвояси и, скрываясь в вишарнике, обернулся, приложил палец к губам.
Авдей глянул на засыпанную дерном заногу* в соломенной шляпе, плюнул в сердцах и закурил папиросу.
За тыном послышался негромкий разговор, звякнули встречно рюмки и после знатного кряка, раздался утробный крик  соседа: «Найка, ташши бужанину!»

- Каку, таку бужанину!? – гавкнуло издалека.

- Каку, каку!  Мясну! -  психанул хозяин.

- Так, бужанина – вся, - задребезжал Найкин голос.

- Вот, мать твою! – крикливо возмутился Прошка, - ну, так и ташши всю!

- Ирод, - теперь уже рядом, заверещала  хозяйки, - ты ж вчерась её слопал, всю, прорва!

Авдей затянулся потухшей папиросой. Неприятный, тёпло-горький вкус сгоревшего табака в конец испортил утреннее настроение.
- В вечеру  докопаю, - решил старый и двинулся к дому.


- А я уж, искать тебя собралась, -  Марта улыбалась голубооко, -  садись, съешь чего. С утра, видать, редиски натрескался.

Вот, везет же, - подумалось Авдею. Марта его белокурая с годами и не изменилась. Седина и не видна, от того, казалась моложе  его, хотя, и одногодки. Друзья посмеиваясь, мол, жену свою ты годами обогнал.
 Авдей иной раз силился вспомнить Марту молодой, да никак! Видит при закрытых глазах  время прошедшее, а её -  какая   есть  в нынешнем.
Стройная, подвижная, светловолосая и как не силился – морщин не разобрать. Глаза бирюзовы в доброте спокойной, пальцы тонкие, ровные. Его-то, вон как жизня выкрутила. А у неё кожа бархатная и завсегда хмелем ароматит. Да, свезло ему с женой такой.

- К чему яму-то копать взялся? - жена присела рядом, его корявую ладонь своей, гладкой прикрыла.

Авдей хмыкнул недовольно: «Так, в уборной места нет, вон, зимой-то, наружу все прет, не присядешь. Вот, решил свою последнюю яму выкопать. Как думаешь, лет на пятнадцать хватит?»

- А  санузел-то к чему  в доме? Сам же говорил:  сотворю домашний унитаз к старости. Сотворил, и вдруг, яму копать,- удивилась Марта.

- Нет, не могу я без уличного клозета, в нем по-свойски себя чувствую, а на фаянсе этим… не могу, - скривил губы брезгливо и глянул в глаза жены, - да, ладно об энтом, ты поведай, отчего мне благодать эта с храмом из сна детского видется?

Марта ладошкой своей по его руке  провела, улыбкой просиялась: « Окреститься пора, старый, тогда и поймешь» .

 - Думаешь, коли крестик повесят ума прибавится, - и вспомнился Авдею грязный шнурок на шее Прошкиной.

- Покаешься в грехах, возродишься духовно, - Марта перекрестилась троекратно на икону, глянула на мужа, - тогда и сомнения развеются.

Солнце к полудню с ума сошло.
 Кусты помидорные обвисли грустно, огуречные листы дрябло к земле прижались и только стрелки лука гордо глядели  на яркое светило.
Из недокопанной ямы нагло торчал громадный  шар. И лишь Авдей приблизился к голубому нахалу, тот громко хлопнул и из бутылочной горловины с шумом полезла рубиновая пена.
Стеклянное чрево клокотнуло утробно, зашипело и, булькнув, умолкло  в подтеках перебродившего варенья. Рваная резинка шарика напомнила  щеки соседа, обнимавшие теперь пузатую бутыль. Кисло-спиртовой  вонью повеяло неприятно.

Авдей ополоснулся в дворовом душе, оделся  в чистое и  вышел за ворота.
Так и дошел до сельской церкви, неожиданно.
Ладно выстроенная недавно, она красностенно  сияла златой маковицей. Во дворе, за забором из витиеватых прутьев, стоял  джип, ярко отражая горячее солнце.  Чернорясный поп брызгал с мелкого веника воду, будто освежал  влагой разогретую железяку.
"А поп-то другой, - подумалось Авдею."

Церкву эту выстроили быстро. Как-никак, сам премьер поучаствовал: не мог, он, не сотворить чего богоугодного на малой Родине своей и при деньгах, и при должности. 
Авдей  помнил его с детства. Дружбой не водились, но в лицо друг дружку знали. Да-а, говорят, с каждым приездом важного земляка, поп службу сотворял и в честь него псалмы сполнял.
 Но,  видать провинился все же, или исполнил, чего не так. Рассказывали, как-то ночью,  пьяный соотечественник в трусах на голо тело, таскал за бороденку молодого попа, громко обещая, выгнать с прихода. Вот, видать и правду люди говорили.  Другой поп нынче – другой.
Батюшка завершил освежение железного черта, перекрестил его и, поклонившись, степенно двинулся к церкви.

"Нет, не тот это храм, не тот, - рассудил Авдей, вытер ладонью вспотевшую лысину  и, неспешно, зашагал  к дому."

Во дворе тень растворилась в солнечном пекле.
В недорытой яме, заливистым храпом  дрожало Прошкино пузо в  кровавой бражке. Губы соседа трепыхались с каждым зычным выдохом, чудно выводя пьяную мелодию. Рядом стеклянная тара вздрагивала густой жижей на донце, смешно прикрывая голубой резинкой Прошкин глаз.

"Ну, вот,- подумалось Авдею, - и сгодилась ямка."



Занога - лунка, ямка;