Разговор на кухне

Мы сидели на Лёхиной кухне. Я, Василий Иваныч и сам Лёха. Бывшие однокурсники, единственные и почти лучшие друзья. Почему почти? Потому что ближе ни у кого из нас друзей нет, но мы совсем не три мушкетёра. Утром Женя, Лёхина жена, взяв детей, поехала, как сказал нам Лёха, на два дня к маме. Как только она вышла за дверь, он тут же начал звонить нам с Василием Иванычем. Разговор был короткий: вечером собираемся у него, с нас по пузырю, с Лёхи закусь, рюмки-вилки и кухня со столом и стульями, всё как обычно. Когда у кого-нибудь из нас жена с детьми уезжают на день-два, то мы непременно собираемся у счастливого обладателя пустой кухни за парой-тройкой бутылочек водочки для долгих совместных разговоров о судьбах страны и мира. В начале семейной жизни сделать так, чтобы тебя не утянули куда-то в гости, бывало сложновато. Иногда доходило до скандалов, но после тяжёлой борьбы за личный суверенитет в течение нескольких лет, позиционных боёв, отступлений, контрударов, мы одержали полную, но не безоговорочную победу. Смирившись, наши жены признали, что у их мужей должно быть свободное личное время, которое они проводят в нелёгких занятиях по повышению своего интеллектуального уровня и обогащению внутреннего мира, но это должно случаться не чаще одного раза в три месяца. А если серьёзно, то так у нас было заведено ещё с института. Тогда мы частенько собирались у Лёхи, который жил с родителями в этой самой, по тем временам шикарной сталинской двушке. Лёхины родители не удосужились сделать ему братьев-сестёр, поэтому, как только в пятницу вечером они уезжали на дачу, оставив единственного сына дома для того, чтобы он назавтра как примерный студент пошёл в институт учиться, мы уже начинали стягиваться в заветную квартиру из разных концов города, и нам уже никто не мог помешать пьяно и разгульно провести предстоящие сутки. Обычно через час после отъезда родителей мы сидели у него на кухне. На столе, местами прочерченная вертикальными ниточками сбежавших капель, стояла запотевшая бутылка водки объемом 0,7 литра под кодовым названием “Сабонис”, а в морозильнике остывала ещё одна. Если вечеринка затягивалась, и народу было больше чем всегда, то на вторые сутки на полу кухни выстраивалась целая стеклянная баскетбольная команда из порожней посуды, но вообще такое случалось редко. Вначале была бутылка, три рюмки, пара дежурных банок кильки в томате, ещё какая-нибудь нехитрая закуска и старинный дисковый телефон на столе. Рядом с телефоном пухла потрёпанными страницами старая Лёхина записная книжка. Это сейчас Лёха потерял былую лёгкость, располнел как разбалованный кот и никаких связей, кроме жены и любовницы Ленки не имеет. А много лет назад он был страшным бабником, мечтой однокурсниц. В его волшебной записной книжке находился кладезь телефонных номеров самых красивых девчонок нашего потока. Я всегда восхищался тем, с какой лёгкостью он обращается с этими тонкими, но неприступными красавицами, которые поначалу даже не обращали на него внимания. Всё менялось, когда Лёха заговаривал, в этот момент они, заворожённые его голосом, начинали таять и млеть. Я много раз присутствовал на его сеансах обольщения разных симпатичных девчонок и каждый раз удивлялся тому, какую в общем-то чушь он несёт при этом, и какой в высшей степени удивительный эффект она производит на объекты обольщения. Лёха не был красавцем, но тембр его голоса, очевидно, обладал сильным действием на прекрасный пол. Во всяком случае, другого объяснения его популярности у противоположного пола, я найти не могу. Надо отдать должное Лёхе, постельное коллекционирование не являлось для него самоцелью, то есть в своём стремлении обладать женщиной он не опускался до банального вранья о вечной любви, ему было достаточно, чтобы девушка просто смотрела на него влюблёнными глазами и восхищалась. Да, в наше время, чтобы затащить девушку в постель, моральные устои, ещё не расшатанные западной массовой культурой, требовали признаний в любви, каких-то обещаний, чего Лёха категорически не любил делать. Но если девушка вдруг была не против, то он с удовольствием пользовался положением. Тогда эти наши посиделки проходили с непременным участием противоположного пола, для этого собственно они и устраивались, но, обзаведясь мужьями, то есть нами, наши с Лёхой вторые половинки решительно потеряли интерес к этим действам, обретя смысл жизни в устройстве индивидуальных гнёзд и воспитании детей. На сужение состава мы ответили расширением содержательной части, переключившись на обсуждение вопросов философско-политической направленности. Произошло это, правда, не сразу. В наших посиделках был перерыв длиной в шесть лет.
Случилось так, что любимая Василия Иваныча, его Женечка, которую он боготворил и буквально носил на руках, ушла к Лёхе. Я не могу сказать, что Лёха ничего не предпринял для того, чтобы она ушла к нему. Скорее наоборот. Подозреваю даже, что он специально влюбил её в себя. Дело в том, что поначалу Женя совершенно не воспринимала Лёху, которого это зримо бесило. Она не то чтобы игнорировала его, нет, она просто абсолютно не выказывала в его адрес никаких эмоций. Через некоторое время, я и не заметил как, всё поменялось. Она как-то внезапно влюбилась в Лёху по уши и безоглядно, без лишнего политеса, ей и не свойственного, ушла к нему. Для Василия Иваныча, которого мы с самого первого нашего знакомства на первом курсе так называли из уважения к его серьёзности и уму, Женин уход стал сильнейшим ударом. История вроде бы обычная и не такая уж редкая, но в силу вот такой васильиваныченой серьёзности приобрела трагический оттенок. Страстная, надрывная любовь сжигала его изнутри, оставляя на сером лице заметные следы тяжёлых бессонных ночей.
Произошло это на последнем курсе института. За три года до того, Василий Иваныч познакомился с Женей в библиотеке, куда она зашла совершенно случайно в поисках своей подруги. Два года, как потом как-то вскользь сказала Женя, он красиво ухаживал за ней и только на третий, в начале пятого курса, они сошлись всерьёз. Тогда Василий Иваныч познакомил Женю с нашей компанией. К тому времени у нас с Лёхой были постоянные подружки с курса. Спустя год я женился на своей, а Лёха женился на Жене. Красивая, миниатюрная и тонкая, она походила на ожившую фарфоровую танцовщицу из старинной музыкальной шкатулки, стоящей когда-то на туалетном столике моей мамы. Чувство юмора и напористость выдавали в ней умную, волевую женщину. Не будучи начитанной интеллектуалкой, она обладала врожденной интуицией и способностью чётко различать людей. Пожалуй, единственным случаем, когда интуиция подвела, стало её собственное замужество. После рождения первого сына она поняла, что Лёха не любит её, но, несмотря на это, ребёнка не бросит, поэтому, полностью уйдя в воспитание сначала первого, а затем и второго сына, она, смирившись, перенесла всю свою любовь на детей. Так неторопливо потекла их совместная жизнь, где она жила для сыновей, а неинтересная, но временами денежная работа, больше похожая на хобби, и немолодая, но всёпонимающая и жалеющая любовница, составляли большую часть его жизни. Не знаю, задумывался ли Лёха когда-нибудь, что из-за своей гордыни сделал Женину жизнь несчастной. Возможно, и нет, хотя его несколько ревнивое отношение к сегодняшней счастливой семейной жизни Василия Иваныча говорило о том, что такое положение дел его задевает. Выросший в достатке и внимании, обеспеченный рано умершими родителями приемлемым комфортом в виде квартиры, неплохой дачи и автомобиля “Волга”, Лёха был природным пофигистом с полным отсутствием каких-либо карьерных амбиций и других тщеславных устремлений. Посиделки с нами, вот, пожалуй, то немногое, что его интересовало сегодня, да ещё ежедневный восьмичасовой трёп с коллегами на работе.
После того, как Женя бросила Василия Иваныча, мы практически не видели его. До защиты диплома оставалось совсем немного времени, поэтому всё время занимала подготовка к защите. Сразу после окончания института он вообще оборвал всякую связь, полностью уйдя в работу. Правда, мне удалось с ним встретиться пару раз после института. Он сделался ещё более серьёзным, чем прежде, эмоционально выжженным что ли. Но, как правильно говорят, время лечит. Через пять лет Василий Иваныч женился и, надо сказать, женился удачно. Хотя, Наташа, его жена, оказалась серенькой, склонной к полноте женщиной и, честно говоря, неважной хозяйкой, но всё это искупалось профессионализмом в области психологии, которой она зарабатывала на жизнь. У Наташи имелось ещё одно небольшое, но несомненное достоинство, она была младше Василия Иваныча на четыре года. Её ум и профессиональное умение не только вернули к жизни Василия Иваныча, она смогла развить в муже стремление к самореализации, которое проявилось у него в серьёзном изучении экономики и социологии. Деньги он зарабатывал, трудясь по специальности начальником сметно-договорного отдела в небольшой строительной компании, а по вечерам сидел в интернете, занимаясь самообразованием. Поначалу я с лёгким подозрением относился к его наукообразным речам, но со временем прогресс стал очевидным, и его мысли приобрели оттенок оригинальности и некоторую глубину. Из нас троих только Василий Иваныч после окончания института пошёл строго по специальности, в то время как мы с Лёхой, поработав немного сметчиками, начали осваивать смежные области строительства. Лёха зацепился, да так и остался в рекламном отделе одной большой когда-то строительной компании. Время от времени переходя из одной компании в другую, он набирался впечатлений от общения с разнообразными девушками и женщинами, оставляя у них, судя по обилию поздравлений на его день рождения, теплые воспоминания. Я же ушёл в линейное управление, дойдя до должности генерального директора одного некрупного строительного холдинга.
- Лёха, а чего ты сегодня такой мрачный? Целые выходные ты свободен. Завтра к обеду отоспишься, на вечер позовёшь Ленку, она тебя оживит. Покормит, приласкает. В чём твоя проблема? - спросил я, разливая водку из запотевшего графина по хрустальным рюмкам.
Мы уже давно не разливали водку прямо из бутылок. У каждого из нас дома имелся специальный небольшой графин толстого хрусталя, в который мы наливали из замороженной бутылки тягучую, прозрачную как слеза водку. В графине она долго оставалась холодной, сохраняя свое очарование как раз тот промежуток времени, который требовался нам, чтобы выпить на троих пол-литра. Как-то лет пять назад у нас повелось пить исключительно финскую клюквенную, а она особенно хороша замороженная.
- Проблема есть на работе. Пришёл новый начальник, сука такая. Вызывает меня и спрашивает: “Чем, вы, Алексей Игоревич, занимаетесь?” - и хитро так, с прищуром, совсем, знаешь, по-ленински, смотрит на меня. Я ему начинаю рассказывать, так мол и так, а он меня обрывает грубо и говорит: “Это мне всё известно, вы мне о конкретных результатах, достижениях своих расскажите”. Нормально да? - Лёха обвёл нас взглядом, как бы ища поддержки. Я сочувственно покивал.
- Надо выпить, - предложил я, усиливая солидарность с Лёхой, и, подняв рюмку, чокнулся с друзьями.
Выпили. Закусили. Помолчали, прислушиваясь к ощущениям. Вообще в последние опять же лет пять к эстетской привычке пить водку из графина, мы приобрели вкус к хорошей закуске. На столе кучно по центру толпились тарелки с сырокопченым мясом, маринованными маслятами, початая банка красной икры с загнутой дугой назад крышкой и ушком-открывашкой на ней, корзинка с хлебом, маслёнка, а на плите сковорода с котлетами, такими вкусными, как только умела делать Женя. Отличный грибной жульен я купил по дороге в одном небольшом семейном ресторанчике, где его превосходно готовили. Я частенько там обедал.
- Нет, но не гад ли этот новый начальничек? - Лёха вернулся к обсуждению темы злого начальника. - Я ему ничего плохого не сделал, а он меня сразу мордой об стол начал возить. Нет, это нормально? - говоря это, Лёха  почему-то пристально смотрел на Василия Иваныча, как будто видел впервые.
Надо сказать, что все наши разговоры за бутылкой имели психологическую составляющую, в том смысле, что каждому из нас требовалось иногда выговориться и даже поплакаться, хотя у Лёхи, в том числе и для этого, имелась Ленка, у Василия Иваныча его жена психологиня. Что касается меня, то я редко испытывал такое желание. Я слушал. Умение слушать являлось моим природным преимуществом, которое позволило мне аккуратно, задвинув более прямолинейных, а иногда и откровенно глупых конкурентов, сесть в директорское кресло и не просто сесть, а хорошо, надёжно в нём устроиться, собрав вокруг себя команду крепких профессионалов.
Удивительно хорошо то, что в нашей компании никто никому не завидовал. Во время попоек это всегда самым раскрепощающим образом сказывалось на уровне откровенности наших разговоров. Каждый из нас идёт своей дорогой. Наши пути не только не пересекаются, но и лежат в разных профессиональных плоскостях. Все получали то, чего хотели: Лёха - женщин и не пыльную безответственную работу, за которую ещё и деньги платят, Василий Иваныч - возможность свободно заниматься науками под мягкой, но волевой опекой умной жены. Что касается меня, то я воплотил мечту отца, который всегда хотел, чтобы я стал бОльшим начальником, чем он, и теперь, будь он жив, у него были бы все основания гордиться. То, что я делал в жизни, я делал не только для себя, исходя из своих целей и каких-то моральных ограничений, но и для всего общества. Я всегда верил в теорию малых дел, поэтому уверенность, что личный прогресс отдельного индивидуума ведет к прогрессу общества в целом, помогала мне двигаться на протяжении последних двадцати лет.
- Так и чего он к тебе пристал? - спросил Василий Иваныч, накладывая котлеты из сковороды на тарелку. Положив себе две, он сел обратно.
- Тебе все-таки очень нравится стряпня моей жены. Хочешь об этом поговорить? – неожиданно ехидно-желчно, с каким-то, как мне показалось, скрытым подтекстом, спросил, начавший хмелеть, Лёха.
- Лучше расскажи чего там твой начальник тебе предъявил, - быстро вернул я тему разговора в первоначальное русло.
- Да..., начал там спрашивать, где сценарий рекламного радиоролика про их сраный недостроенный жилой квартал на окраине города, который я должен был сделать ещё полгода назад, а я про него и забыл двести пятьдесят раз. Ну, достал я свой старый сценарий про мир в двадцатом веке и дал ему почитать. Конечно, я сопровождал всё это соответствующими комментариями, пытаясь выдать его за то, что заказывали. Мужик попался неглупый, поэтому пришлось постараться. Короче, дал он мне три дня с выходными вместе на то, чтобы я исправил всё под их говенный жилой квартал, который они никогда, бл...ть, не сдадут. Понимаете, когда я ему по ушам ездил, то было вдохновение, проснувшееся просто из-за инстинкта самосохранения, а теперь вот ума не приложу, как этот сценарий приспособить к этой грёбанной теме. Как подумаю, все настроение в жопу летит.
- А что за сценарий? – поинтересовался Василий Иваныч.
- Так, спокойствие, - остановил я знаком Лёху, начавшего было что-то объяснять. - Мужики, сейчас выпьем, а потом ты Лёха нам расскажешь, чего напридумывал там про прошлый век, - предложил я, наливая водочку.
- С заданием поможете?
- Лёха, ну откуда мы знаем, сначала выпьем, потом послушаем, потом посмотрим. Давай решать проблемы по мере их поступления. Ладно?
Я разлил остатки водки из графина, мы выпили. Поднявшись, Леха направился к холодильнику, чтобы перелить следующую замороженную поллитровку. Уже садясь обратно на место, он начал пересказывать сценарий.
- Немного разверну тему, если позволите, - церемонно начал он. - Начало второй трети двадцатого столетия. За столом сидят разные люди. Возглавляют его два брата - младший во главе всего стола, тот что постарше справа от него. Они там когда-то в самом начале века поменялись местами, но, собственно, без трагических последствий для обоих. Просто тогда старший, такой денди весь, решил стравить четырёх таких напыщенных с усами соседей между собой, чтобы деликатесы ихнинские себе забрать, пока они друг другу морды бить будут, но всё пошло немного не так, как он рассчитывал, и ему тоже прилетело немного, даже тарелку разбили. Пока он на кухню бегал за новой тарелкой, младшенький братишка его место занял и даже ноги на стол положил, чтобы, стало быть, понятнее получилось, кто тут теперь бугор. В результате драки одного покалечили, но он за столом остался, только без руки и без ноги, калека, короче, совсем, а вот двоих с красивыми усами вынесли вперед ногами, а вместо них сели их дальние родственники, тоже с усиками, но поменьше. Эти совсем без этикета какие-то были, зато идейные шибко. Первый с челкой все кричал и хлебным мякишем в соседей кидался, а у своего соседа, что слева даже колбасу с тарелки зацепил так вилкой, и сожрал быренько. Потерпевший кричать начал и даже жаловаться братьям, но те ссориться с буйным не хотели, мало ли кто у кого колбасу отберёт, в первый раз что ли? Поэтому только сидели, наблюдали, увещевали.  А с чёлкой и усиками все распалялся от собственной смелости, кричал, что они, стало быть, сидящие за столом, все дерьмо, только он один хороший и правильный. Второй усатый всё гантелями под столом руки качал и говорил: "Вы меня ещё нэ знаете, но вы меня узнаете! Я вас всех строем ходить научу и работать заставлю", а сам так недобро поверх стола на всех сидящих поглядывал. И вот горластый начал у сидящих вокруг него еду отбирать, кодлу собрал, некоторые соседи, кто из опаски к нему присоединились, а кому и просто хотелось у других своих соседей себе жрачки настрелять, вот и присоединились. Второй усатый с гантелями мало ел, руки заняты - все качался, а взор все решительнее, непреклоннее делался, руки-то силушкой наливалися. Тут старшенький из братьев оторвался от игры в Монополию, в которую с младшим играл, и понял, что пора этих двоих идейных аннигилировать, больно борзые стали вот-вот на них с братом кинутся. Стравили, но как всегда, кое-что пошло не так и старшенького зацепило-таки, и пока он на кухню за новой тарелкой бегал взамен разбитой буйным с челкой, младший совсем силу набрал, мазу держит над всеми. Правда у него тоже проблема появилась: какой-то маленький узкоглазый вазочку с десертом своим дурацким мечом разбил. Подкрался, мерзавец, держа за спиной шашку, а потом когда младший отвернулся, бац, и на куски вазочку. Долго потом косоглазый вокруг стола убегал, а потом младшенький взял ему и подсыпал в еду полония радиоактивного. Совсем чуть-чуть, но тот все понял, когда все волосы повыпали, шашку свою сломал и на верность братьям присягнул. Буйного с челкой, что мякишем кидался, качок усатый забил гантелей, но надорвался сильно, стероиды, которые братья ему в тарелку подкладывали, печень посадили - гора мышц, а силушка совсем уже не та, но амбиция так и прёт. Отсадили его подальше от греха, там он даже свою кодлу какую-то сколотил, питание организовал, полевую кухню подогнал и кашей их кормил. Но на солдатской каше долго не потянешь, стали многие расстройством желудка страдать и на ту сторону стола заглядываться, где братья гамбургеры жрали и колой запивали. Но со временем взор усатого как-то стал гаснуть, он усы сбрил, выпивать стал, а потом болеть начал, да так, что через некоторое время и совсем от цирроза окочурился. Кодла тут же разбежалась и все к братьям ломанулись. Посадили вместо помершего другого, дальнего родственника. Этот хилый такой, ни одной мысли в глазах, зато все в рот братьям заглядывал и шестерил на них, от чувства благодарности к приобщению к  столу, видимо. Одеваться стал также как братья, даже сигары научился курить и виски пить, только образования никакого, как в какую беседу влезет, чего-нибудь не так ляпнет или невпопад заржёт. Но польза всё-таки от него была - накопленное добро усатого потихоньку братьям продавал за толику малую. Потом зарвался совсем, начал с чего-то думать, что он крутой и может даже на равных с братьями разговаривать. Стали его игнорить братья, а этот с обиды шалости начал производить, то рыгнет громко, то пукнет. Отсадили его братья совсем на дальний конец стола, покуда взамен него нового воспитанного родственника не присмотрят.
- Так-так. Странная, мягко говоря, аллегория, это не только, как я понимаю, про двадцатый век. И как ты впарил сие творение начальнику, даже удивляюсь. Нет, Лёха, есть в тебе творческое начало всё-таки.
- Вот за творческое Лёхино начало и выпьем, - закончил Василий Иваныч. - Наливай, - скомандовал он мне, подавая водку.
- Сей момент. Это мы мигом, - подтвердил я, разливая клюквенную.
- Вы мне лучше с переделкой помогите, - намазывая икру на батон с маслом, напомнил Лёха.
- Знаешь, я думаю, что он тебя железно решил уволить. - Мне было очевидно, что от Лёхи решили избавиться. - Ты с ним грубо пошутил, показав этот сценарий, а он тебя в отместку попросил текст адаптировать, хотя здесь и ежу понятно, что из этого сценария и капли чего-нибудь рекламного не выжать. Извини, но это чушь какая-то. И вообще, чтобы втюхать хоть одну квартиру из вашего недостроя наивным согражданам с деньгами, надо быть гением маркетинга и рекламы, а ты, Лёха, таковым не являешься. Просто твой новый начальник хочет прикрыться юридически при твоем увольнении. Расслабься, отдохнешь месячишко, а потом чего-нибудь подыщешь.
- Б...дь, я так и думал, что нас будут разгонять.
- Конечно, вы ведь банкроты. Сейчас пришла новая команда, которая попробует спасти тонущий корабль, выбрасывая за борт лишний балласт, который в первый же шторм, не будучи привязанным, расхерачил такие дыры в бортах, через которые теперь и заливает ваше несчастное судно.
- У вас сегодня сплошные аллегории,- заметил нам Василий Иваныч, доедая котлету.
- А балластом ты нас называешь: среднее и низшее звено?
- Балластом я называю всех отвязанных, которые при качке без дела шарахаются от борта к борту.
- А, может, виноват всё-таки тот, кто бросил штурвал, и корабль несколько лет болтался без управления по воле волн?
- Капитан тоже виноват, но вы могли и раньше сойти с судна, но не сошли. Вас устраивала ситуация, когда вам платят деньги, а вы ничего не делаете. Ведь никто, насколько я знаю, не ушёл на новое место работы. Вы все сидели до конца. Зачем напрягаться, да?
- Погоди, - перебил меня Василий Иваныч, - Лёха, ты тут своим рассказом сильно хорошо попал в давно разрабатываемую мной концепцию, и ещё интересную мысль подбросил.
- Это ты опять про историческое место нашей любимой Родины в развитии человечества? Ладно, давай, разворачивай свое потасканное полотно, - разрешил Лёха и откинулся, заложив руки за голову, на спинку старого дубового стула.
Кухонная мебель у Лёхи на моей памяти не менялась ни разу. Всё тот же, судя по дизайну, шестидесятых годов прошлого столетия дубовый гарнитур из двенадцати предметов. Старое дерево абсолютно не рассохлось, а даже благородно потемнело, вобрав в себя многолетнее табачное амбре от сигарет отца. Женя хотела увезти гарнитур на дачу, но Лёха вцепился в него и ни за что не хотел с ним расставаться. Наверное, это та самая преемственность поколений, выраженная в наследовании и сбережении, которой так не хватало нам долгие десятилетия. Мои родители ничего не получили в наследство кроме нескольких фотографий. У меня от них, в свою очередь, тоже ничего кроме фотоальбома со своими детскими фотографиями да двух хрустальных ваз не осталось. Квартира в пятиэтажной хрущёбе со старой разваливающейся совдеповской мебелью на окраине Саратова отошла сестре. У Василия Иваныча история походила на мою с тем только отличием, что квартира родителей, где теперь жила его сестра с семьей, находилась здесь, в Питере. Ему повезло не только родиться в Ленинграде, но и жениться на ленинградке с собственной квартирой. В общем, обеспечивать себя крышей над головой как мне, ему не пришлось, но в чём мы были с Василием Иванычем похожи, так это в отсутствии семейных артефактов, освящённых многолетним владением нескольких поколений. Вообще это странное чисто утилитарное отношение нас и наших родителей к вещам непонятно чем диктовалось. Или практически поголовной бедностью, или скверным качеством всех этих советских вещей, а качество действительно было по большей части дрянным, но так или иначе в большинстве домов, которые видел я, семейных реликвий сохранялось всегда очень мало, а если они и были, то в виде отдельных предметов, примерно таких, какие достались мне. Единственное исключение составлял Лёха. У него даже столовое серебро имелось, наследство от маминой мамы, которым они пользовались ежедневно, как мы дома пользовались столовыми приборами из нержавейки. В институтские годы мне дико нравилось есть этими довольно грубо сделанными серебряными вилками и ложками времён НЭПа. Возможно, их изготавливали, вырубая прессом из большого листа серебра, раскатанного из экспроприированной церковной утвари, скупо украшая рукояти вырезанным вручную очень простым, теперь почерневшим от времени, русским орнаментом.
Сейчас мы ели теми самыми серебряными приборами, сидя на кухне в интерьере старой доброй дубовой кухни. Окна, занавешенные тёмными плотными шторами, висящая над столом лампа в матерчатом розовом абажуре с трогательной бахромой по краям, предавали нашим посиделкам уют и умиротворение.
Василий Иваныч уже несколько раз в течение последних двух лет делал попытки поведать нам свою теорию, но каждый раз в ходе изложения, артикулируя мыли вслух, он сам находил какие-то логические нестыковки и брал тайм-аут на доработку. Я думаю, что это станет его идеей фикс уже до конца жизни, уж больно сильно зацепила его разработка этой теории, а мы будем его постоянными первыми, а может быть и последними слушателями и критиками.
- Вся история России наполнена перманентным жёстким вооруженным противостоянием с соседями. Период возвышения Москвы и собирание русских земель сопровождалось кровавыми междоусобными войнами. Так? - Василий Иваныч вопрошающе взглянул на нас. Он сидел прямо, сложив руки одну на другую, как первоклассник, время от времени поднимая правую для жестикуляции. Его красный джемпер, рубашка в полосочку и прическа с пробором придавали ему вид американского профессора, каких я видел в фильмах.
- Ну, так-так, - нетерпеливо проговорил я, отвечая на его сугубо риторический вопрос. - Жги дальше. Вступление можешь опустить, мы его не раз уже слышали.
- Нельзя, так нарушится логическая нить моих рассуждений, - занудно возразил Василий Иваныч и продолжил, - Вся наша история - война. Но постоянное внутреннее напряжение, как ни странно, не было изматывающим, жизнь, условно, с мечом в одной руке и сохой в другой для русских была и отчасти до сих пор остается привычной и органичной.
Тут Лёха заржал.
- Не, не обращайте внимания, - давясь от смеха, прошептал он. - Я просто представил Василия Иваныча, простого русского крестьянина, в лаптях, с мечом в одной руке и сохой в другой, - выдавил он из себя и забился в мелких конвульсиях.
От нарисованной Лёхой картинки, меня тоже улыбнуло. Наделённый природой богатым и ярким воображением, возможно, он смог бы стать хорошим поэтом или художником. Но не стал…
Отдышавшись наконец, Лёха произнес:
- Мы вояки, - и удовлетворенно-утвердительно покивал головой в подтверждение своих слов. - Нет, это я уже абсолютно серьёзно говорю. Не знаю как на счёт сохи, Василию Иванычу виднее,  - Лёха сделал рукой в его сторону, - но вояки мы знатные, это все в мире признают. Знают, поэтому боятся. Предлагаю выпить за нас - рубак!
- Ты-то известный рубака, - заметил я, поднимая рюмку. - Тебе только в обозе с медсёстрами воевать. Скорее Чубака, чем рубака.
- При чём здесь Чубака? - удивился Лёха.
- Ни при чём, прикольно просто. Всё уже, дай Василию Иванычу сказать. А то ты из серьёзного разговора комедию устроил. - Я встал и пошёл к микроволновке разогревать порцию жульена. - Продолжай, Василий Иваныч, - попросил я, выбирая программу разогрева.
- Да ладно тебе, у меня предки казаки, знаешь, как они воевали? - Лёха даже немного обиделся. - Прадед по отцу полный Георгиевский кавалер, между прочим. В империалистическую немчуру шашкой по Европе, как вшивых по бане гонял. До Великой Отечественной жаль, не дожил, помер.
- Вот, кстати, история казачества тому наглядное подтверждение, - ввернул Василий Иваныч. - Некоторый аскетизм, являющийся постоянной неотъемлемой частью нашего образа жизни, позволяет стойко переносить все тяготы и лишения военного времени, а также голодного периода восстановления. Некий милитаризм обыденной жизни требует военной доминанты в государственном управлении, что полностью воплотилось в форме правления России - абсолютной монархии. По сей день естественным образом единоначалие и по-военному выстроенная жёсткая вертикаль управления с возможностью быстрой мобилизации являются главными столпами, на которых стояло и стоит наше государство. Ещё один краеугольный камень, на котором всегда держалась Россия, то, что сделало, собственно, Россию Россией - наличие сверхзадачи, необходимой для того, чтобы обыкновенное государство вырвалось из толпы заурядных социальных образований в мировые лидеры. Правда, для этого необходимо соблюдение важного условия: сверхзадача не должна быть меркантильной, она должна быть мистически окрашенной.
- Тут я полностью согласен с оратором, - кивнул Лёха. - Тут ты, Василий Иваныч, полностью прав. - Москва - Третий Рим и четвёртому не бывать.
Он закурил сигарету, придвинул пепельницу, ровесницу столового серебра, глубоко и с удовольствием затянулся, затем, выпустив струю дыма в высокий потолок, проговорил:
- Сверхзадача, которую мы тащили полтыщи лет и никуда особо пока, как показывает практика, не дотащили. Хотя, мы много чего попутно сделали такого, за что теперь нас везде боятся и уважают, а наше поголовье первые четыреста лет при этом быстро росло. Эта сверхзадача сделала из нашего дальнего околотка, извиняюсь за много «сверх», сверхдержаву.
Выдав эту мысль, он опять, прищуриваясь от дыма, жадно затянулся, тут же решительно раздавил оставшуюся половину сигареты в пепельнице и, немного оправдываясь, констатировал:
- Безвольный я человек, ну никак не могу бросить, хоть ты тресни, - он плеснул из графина себе в рюмку, зацепил вилкой маленький маринованный маслёночек, и с видимым удовольствием  выпив водки, положил его в рот.
Василий Иваныч подождал немного, пока Лёха прожует, а потом продолжил:
- У русских было два пути развития. Первый - развитие на основе собственности на землю, второй путь - это развитие, где определяющим был капитал и, соответственно, право собственности на него. Мы сделали выбор в пользу земли. Ну, тут скорее так: если бы победил Новгород, то пошли бы по пути Европы, т.е. развития, в первую очередь, за счёт капитала…
- Но победила Москва. - Лёха с деланным сожалением вздохнул.
- Василий Иваныч, не совсем уловил, поясни, - попросил я, не обращая внимания на Лёхины подколки, которые он начинал отпускать после первой пол-литры, когда настроение его улучшалось. Так продолжалось до окончания третьей пол-литры, в этот период Лёха всегда много балагурил, пел и играл на гитаре, затем, по мере увеличения объёма выпитого, запал его пропадал, и он тихонько и без сожаления расставался со своим сознанием, засыпая на кровати, до которой мы его доводили с Василием Иванычем.
- По классической экономической теории есть три фактора производства: земля, труд и капитал. В совокупности они позволяют странам экономически развиваться. Но никогда не бывает всего в достатке, гармония- удел природы, а не человеческих взаимоотношений. У кого-то много земли и людей, у кого-то людей и денег. Маленькие, обделённые земельными богатствами страны, поневоле сделали ставку на капитал и пока выигрывают. Смотрите, - Василий Иваныч, медленно потянувшись за графином и разлив водку по рюмкам, неторопливо продолжил: - средневековые итальянские торговые республики типа Венеции и Генуи, островная Англия, зажатая со всех сторон Голландия, Новгородская республика, лишенная из-за климата возможности жить исключительно сельским хозяйством, ограниченная с севера и востока малопригодными для жизни пространствами, и более близкие к нашему времени примеры типа Японии, Южной Кореи, Израиля, они все вынужденно развивались за счёт двух факторов: труда и капитала...
- Выпьем же, друзья. За труд и капитал! - воскликнул Лёха.
Мы чокнулись.
- Выходит, что Америка, дала протестантским переселенцам, воспитанным в уважении к деньгам и труду, обширную благодатную землю, а они уже своим религиозным стремлением к исполнению предназначения упорной работой создали гигантские капиталы? - Я обалдел от очевидности этой мысли. - Как просто! Мысль лежала на поверхности, а мы не замечали её и лезли в какие-то глубины.
- Именно, - Василий Иваныч кивнул. - У Америки есть все три фактора в достаточном количестве, но не только поэтому она доминирует на нашей маленькой планете. У них тоже есть сверхидея, ведущая эту нацию к мировому господству. Они свято верят, что именно они живут правильно, и, видит Бог, пока, кажется, что они не так уж неправы. На данном основании у них есть мессианская задача распространения своего образа жизни на всю поверхность планеты Земля.
- Капитан, блин, Очевидность, - не смотря на Василия Иваныча, процедил сквозь зубы Лёха.
- Включая моря и океаны,  - закончил я, опять не обращая внимания на Лёхино раздражение. - Ладно, хрен-то с их притязаниями на мировое господство. Мне другое интересно: сейчас ценность земли падает, производительность труда увеличивается многократно, в производстве за единицу времени делают больше, задействуя меньшую площадь земли и количество труда, преимущество Америки нивелируется, и, по-моему, скоро Европа и Япония догонят и перегонят её по экономическому развитию. Так?
- Саня, ценность земли падает в парадигме интенсификации массового производства, здесь ты прав, но нарождается другая экономика, где ценность творческого потенциала индивидуума станет основой. Устройство жизненного пространства будет подчинено задаче полнейшего раскрытия творческого потенциала человека, и будет носить в основном рекреационную функцию, поэтому земли потребуется много, очень много.
- Значит ценность капитала, как одного из трех факторов производства, будет падать?
- Уверен, что нет. Просто капитал станет обобществленным. Индивидуальное владение капиталом сделается ненужным. Дело в том, что системы коммуникации, наверное, будут развиваться дальше в сторону облачных технологий и вообще чёрт знает ещё чего, а это строительство огромных дата-центров, сетей. Прогресс - это научные исследования, которые всегда требуют колоссальных затрат.
- Это коммунизм какой-то и “ещё чёрт знает чего”, - подсказал Лёха.
- Да, а для этого нужны огромные вложения, и много-много энергии, - закончил Василий Иваныч. Он в пылу своей речи даже не заметил очередной едкой Лёхиной ремарки. - Чем, по-вашему, отличаются Иван Бунин от Ивана Петровича с завода "Пролетарий"?
- Думаю, что почти многим, - с мрачным видом скаламбурил Лёха.
- Почти правильно. Степенью свободы. - Опять, как будто не заметив иронии, согласился Василий Иваныч. - Экономика капитализма плавно и неумолимо движется к экономике индивидуальной автаркии. Согласно классикам марксизма-ленинизма наличие права собственности на средства производства - главный атрибут класса буржуазии. Отсутствие такого права - признак пролетария, иначе, угнетаемого класса. В Средневековье примитивные средства производства позволяли ремесленникам относительно свободно перемещаться вслед за меняющимися рынками сбыта, не теряя ни в производительности, ни в качестве. Что надо было гончару, кузнецу или кожемяке для того, чтобы начать работать на новом месте? Сущие пустяки: сырьевая база и рынок сбыта, ничего более. При том развитии техники и технологии необходимости в значительном капитале для производства не было. Все изменила техническая революция: массовое производство потребовало не только огромных капвложений в средства производства, но и в другие, так называемые производительные силы. Организация такого производства предполагает наличие значительного оборотного капитала и, главное, наличие пролетариев, которые будут своим опытом и навыками обеспечивать производственный процесс. При усложнении технологии зависимость капиталистов от пролетариев увеличивалась. Но и пролетарии становились всё более зависимыми от своих работодателей, поскольку разделение труда порождало всё большее сужение специализации, тем самым ограничивая поле применимости такого специалиста. Желание поменять свою профессию натыкалось на огромную проблему в виде значительного количества времени для получения новых знаний, опыта и навыков. Условный Иван Петрович с завода “Пролетарий” уйти никуда не мог, да и не хотел. Государство ли, капиталист ли, то есть владельцы этого завода были заинтересованы в его честном, ежедневном, нормированном труде. Какую ценность как профессионал представлял Иван Петрович вне стен завода “Пролетарий”? Почти никакой. Рынок сбыта его труда жёстко привязан к конкретному средству производства.
А что, например, значил Иван Бунин вне Москвы, границ России? Утратили или нет свою профессиональную ценность Шагал, Набоков, поменяв место проживания? Что им было необходимо для того, чтобы работать? Бумага, холст, ручка, кисточка и краски. Всё. Никаких станков, цехов, заводов. Это всё их средства производства? Да. Значит ли, что они были более свободными, чем Иван Петрович? Да. Получается, что степень свободы зависит, в том числе и от рода занятий человека. Но не всем повезло в жизни иметь такой талант, который бы обеспечил широкий спрос на результаты их труда, да ещё не требовал бы наличия дорогих средств труда. Справедливо ли это? Конечно, нет. Но сегодня в мире происходит кое-что, что изменит в будущем жизнь многих и многих людей на планете. Совсем недавно появился 3D-принтер, расширяются возможности альтернативной энергетики и много чего ещё, о чём пока не известно широкой публике. Сегодня происходят серьёзные изменения в экономике: роботы заменяют людей в массовом производстве. Человек становится ненужным в создании общественного продукта и, тем самым, лишается возможности зарабатывать себе на жизнь, но одновременно он теряет способность генерировать конечный спрос, что лишает смысла капиталистическую систему хозяйствования. Поэтому  сегодня развитые страны озабочены вопросом эффективного перераспределения общественного продукта через иные механизмы, чем заработная плата. Это с одной стороны. С другой стороны, люди получают в руки возможность создавать что-то, что есть у них в воображении, и самим обеспечивать себя всем необходимым. С развитием интерфейса устройств типа 3D-принтера, расширением его функционала, любой человек получит возможность материализовать свои чувственные идеи и, тем самым, удовлетворить не только материальные, но, отчасти, и духовные потребности через акт творения. Тогда наступит некая новая степень свободы человека, а экономика из исключительно капиталистической перейдёт в некую self-экономику, экономику личного самообеспечения, автаркию.
- Ладно-ладно, с Америкой и остальным буржуазным миром разобрались, тогда поясни, что всё-таки с нами не так? - Мне становилось интересно.
- С нами произошла нехорошая вещь: сила, возведённая в культ, лишила “чёрный труд”, то есть простой ручной труд уважения, в отличие от Европы. Именно то, на чём стоит весь Западный мир - честный поступательный трудовой процесс на протяжении жизни многих поколений - у нас оказался уделом смердов, составляющих огромную четвёртую касту. Единственным престижным видом труда всегда оставался труд ратный, ну это от варягов-монголов у нас пошло. Москва переняла и развила…
- И всех задавила, - заметил Лёха.
- Слушай, ты такой умный сегодня, - хлопнув его по плечу, примирительно сказал я.
- Стараюсь, - ответил он, странно широко улыбаясь. Натянутость во всём Лёхином поведении бросалась в глаза. Я не понимал, что с ним происходит. - Хотя блещет во все стороны сегодня у нас Василий-свет Иваныч. Сегодня его бенефис.
Леха встал и пошёл к холодильнику доставать новую, кажется четвертую бутылку из морозилки.
- Конечно, и в Европе аристократия была вся сплошь военная, заниматься чем-то другим им было стрёмно, но когда пошло развитие капитализма, то все дружно об этом забыли, теперь там зарабатывать своим трудом считается нормальным, а мы не смогли перестроиться. Наша аристократия так и не перешла в капитализм, навсегда оставшись в феодализме. Мы все, если честно, остались в нём.
- Остались в ём, - констатировал от холодильника Лёха.
- Да, остались в феодализме, - повторил твёрдо Василий Иваныч. Его начинала раздражать Лёхина клоунада. - Не будем забывать ещё и про то, что в Православии нет доктрины спасения через  исполнение предназначения. У нас никогда не было религиозного стимула много и честно работать, это для протестантов маркером исполнения предназначения является наличие богатства, как материального воплощения Божьей благодати. В России так: если силой можно всё забрать, то обязательно заберут, капиталистическая мишура в виде судов и других глупостей нужна только для урегулирования взаимоотношений среди низшей касты смердов, но не для остальных трёх.
- А какие три ещё, о, умнейший из смертных? - Лёха уже перелил водку в графин и разливал её по рюмкам. Василий Иваныч снова пропустил иронию мимо ушей, но лёгкая тень пробежала по его лицу.
- Духовенство-бюрократия, силовики и государь.
- Значит, у нас феодализм? - уточнил я.
Василий Иваныч утвердительно кивнул.
- Вот признайтесь, что в нашей русской деревне всегда считалось как-то зазорно, что ли, быть зажиточным. Не выделяйся, живи так, как живёт община, и ты будешь в тренде. Не стяжай, много зарабатывать - плохо. В абсолюте эта философия есть у наших северных народов: бери ровно столько, сколько тебе надо для выживания.
- Как у хищников. Они не убивают ради забавы или запасов, им это чуждо.
- Да, Саня, именно так, - Василий Иваныч всем корпусом повернулся ко мне, как бы отгораживаясь от Лёхи. - Минимальное вмешательство в природу, жизнь в гармонии с ней. Поэтому у нас расширенное воспроизводство не было распространено. Нашим людям это неинтересно. – Мне показалось, что, говоря это, Василий Иваныч боковым зрением следит за Лёхой. - Экстенсивная натуральная модель хозяйствования за счёт увеличения населения - и всех делов. А раз нет расширенного воспроизводства, то нет и прибыли, нет прибыли - нет и капитала для инвестиций. Короче, когда вся Европа уже двести лет жила в капитализме, у нас по факту не было ни традиции расширенного воспроизводства, ни, как следствие этого, сколько-нибудь значительного объёма инвестиционных средств для экономического роста. Мы только во второй половине девятнадцатого века, после поражения в Крымской войне начали понимать, что нужно, чтобы окончательно не отстать от цивилизованных стран. Тогда дали волю крестьянам, высвободив мощную предпринимательскую инициативу, а капиталы стали брать под проценты в богатой Франции и Англии, добавив к двум имеющимся факторам производства третий в кредит. Именно тогда начался не только грандиозный экономический подъём, но и наметился колоссальный внутренний разрыв между старой архаичной “нестяжательной” частью крестьянства и дворянства, кстати, и новыми русскими, которые восприняли этику капитализма. Я здесь термин “новый русский” использую не в общепринятом нынче смысле с соответствующей коннотацией.
- Да, да, мы все помним “Вишневый сад” и всё такое, - кивнул Лёха.
Василий Иваныч повернулся к нему и хотел что-то сказать, но я оказался быстрее, и вставил свои «три копейки», пытаясь сбить нарастающее между ними напряжение.
- В 17 году “нестяжатели” взяли реванш, который всё так и продолжается изо дня в день на протяжении ста лет, - закончил я мысль. - Хотя сейчас разрыв между богатыми и бедными ещё больший, вообще сумасшедший. Наши дети природы - нестяжатели всё время сажают себе на шею каких-то вороватых пид...сов, которые каждый раз выгребают всё подчистую из их карманов.
- То есть, вы хотите сказать, что если бы победил Новгород, а не Москва, мы были бы сейчас не страной с народом-ребенком, а по-настоящему первой сверхдержавой в мире? - пуская в потолок дым кольцами, спросил опять закуривший Лёха.
- Весьма возможно, поскольку Новгород делал ставку на капитал, а не на территорию. Капитал - это, прежде всего, результат личных усилий. Его сохранение - личная ответственность. В нынешней русской культуре личной ответственности не существует как класса, все происходит помимо воли индивидуума, мы лишь игрушки в руках царя и Бога.
- Хорошо, Новгород делал ставку на капитал, но тогда как объяснить его политику по захвату восточных земель с обложением их данью? - засомневался я.
- Видишь ли, - растягивая слова, начал Василий Иваныч, - соблазна лёгких денег ни одна страна ещё не избежала, каждое государство ведёт себя так, как ему позволяют вести его подданные и соседи, здесь христианские заповеди плохо работают. Москва и Новгород имели очень схожих соседей, а вот население совершенно разное. Новгород торговал, и его основой был капитал, с принципом личной, как я уже сказал, ответственности. Управление осуществлялось общественными представителями на Вече. Москва воевала, и её становым хребтом была сила, поэтому народ ответственность вместе с правами передал наверх, отказавшись от управления государством, да и своей личной жизни.
- А новгородские ушкуйники? - опять засомневался я. - Разве они не воевали?
- А английские пираты? - парировал Василий Иваныч.
- Вот именно, ты сам напомнил. Британия обладала огромным военным флотом и армией. Она полтора столетия властвовала над миром.
- Саня, ты всё правильно говоришь, но она создавала армию и флот для обеспечения безопасности торговли, ну и навязывания оной тем, кто не хотел торговать, например, Китаю. В основе её политики и экономики всё равно лежит торговля, то есть обмен. Пусть часто неравнозначный и нечестный, но ОБМЕН, - Василий Иваныч сделал упор на последнее слово. У России в основе был и есть простой отъём без какой-либо взаимности. Чувствуешь разницу?
- Херню вы говорите, - подал голос Лёха. - У кого что Русское государство отобрало? Мы всегда только оборонялись и в результате защиты приобретали земли.
- В официальной историографии действительно всё хорошо, мы вели исключительно оборонительные, освободительные войны, но с Турцией, например,  какие войны были?
- Там мы помогали освободиться братским славянским народам. Да и вообще, какая нахрен разница? Мы такие, какие есть, и нам не за что оправдываться. - Лёха налил себе водки и выпил. Он заметно опьянел, и его понесло… - Вы такие правильные, что тошно становится. “Запад нам поможет”, да ни хрена такого хорошего не будет. Что вы делать будете, когда ваш Запад придёт? Ты, Саня, как управленец, нихера не стоишь, командуешь своими холуями и ох...шь от собственной значимости. Кого ты собрал вокруг себя?
- Я подобрал хороших, крепких профессионалов.
- Ты подобрал профессиональных жополизов.
- Ерунда, холдинг, возглавляемый мной, входит в десятку ведущих региональных строительных компаний, а этого не добиться с некомпетентными людьми.
- У вас всё куплено за взятки, как и у конторы, в которой я работаю, как вообще у всех. Ваша успешность обеспечена связями в администрации города и области. А ты, Саня, свой путь наверх усеял трупами друзей и врагов.
- Лёха, ты чё, какими трупами? - Василий Иваныч в недоумении уставился на него.
- Это я образно выражаясь, простите меня великодушно, - он встал и картинно склонил голову, приложив руку к сердцу, затем резко сел, упёрся ногами в соседний стул, скрестил руки на груди и стал раскачиваться взад-вперёд на стуле, посматривая на нас по очереди, высоко задрав подбородок.
Повисло молчание. Я понимал, что надо отыграть назад, хотя то, что сказал Лёха, сильно задело и покоробило меня. Где-то в глубине души я осознавал, что Лёха, уволившийся из нашей конторы по собственному желанию несколько лет назад, сделал это исключительно из-за того, что я давил на него. Я тогда занимал должность заместителя генерального директора по строительству, а Лёха - начальника рекламного отдела холдинга. Именно по моей протекции его взяли на это место, где в течение двух лет он рьяно разрабатывал и продвигал рекламные кампании, а потом, когда перегорел что ли, закончился кураж, и Лёха ушел в аут, из которого уже не выходил. Мне было неловко перед руководством, что мой протеже не работает. У нас всегда все нацелены на результат и делают всё от них зависящее, чтобы добиться цели, так я подбирал команду, а Лёха своим поведением компрометировал меня. После полугода тщетного ожидания возобновления работы, разговоров по душам, увещеваний, я был вынужден на одной из наших посиделок попросить его уйти по собственному желанию, что после месяца раздумий Лёха в итоге и сделал. Он тогда как-то на меня обиделся, но потом нашёл новую не пыльную работу, успокоился, и совместное непрерывающееся употребление водки для нас снова стало комфортным.
- Покаяние принято, - сказал я и махнул рюмку, которую он мне налил. - Но всё-таки объясни, что ты имел в виду, когда говорил, что я нихера не стою.
- Ты, на самом деле, нихера, как руководитель, не стоишь. Самое смешное, что у нас в стране люди в основном становятся начальниками по назначению, а не по заслугам.
- Дак, назначают по заслугам, наверное, - парировал я.
- Да, только заслуги заслуживаются, - Лёха криво усмехнулся, - не деловыми качествами, а личной лояльностью. Ты жестокий руководитель, преданный только своему хозяину, вот весь твой секрет успеха. Саня, ты шёл к своему креслу, не задумываясь, что будет с теми людьми, которых ты уволил, выгнал, выбросил на улицу. Тебя боятся подчиненные, но ведь у нас всегда так: боятся - значит уважают. Мы - подчинённые, мы же бесправные люди, нам некуда на таких как ты жаловаться. Саня, много раз я хотел поговорить с тобой об этом. Ты думаешь, ты сильный и справедливый, но это не так. Ты жестокий и эгоистичный, с комплексом неуверенности в себе, иначе ты не стал бы пытаться все контролировать, это известный психологический маркер. Верно Василий Иваныч? - спросил Лёха, даже не смотря в его сторону.
Василий Иваныч покивал головой, медленно, как всегда, разлил водку и выпил.
- Надо быть жёстким. Да, но я не жесток, ты меня сейчас зря так обвиняешь, это в тебе говорит обида, я так понимаю.
- Может и обида, но суть от этого не меняется. Я констатирую факт: ты закомплексованный трусоватый клерк. - Лёха всё раскачивался и смотрел на меня в упор, не обращая внимания на Василия Иваныча, который смотрел то на меня, то на Лёху.
- За это можно и по морде получить, - я начал закипать.
- Да нет. Зачем? Я говорю тебе про твои профессиональные качества. Личные у тебя не такие печальные, иначе не стал бы я с тобой так много лет пить водку. Другие ещё хуже...
- Наша лавка - не богадельня, я требую от подчиненных работы. Мы уже не в СССР, надо работать самому, много работать и заставлять работать других. Наши люди очень не любят прикладывать усилия, если речь не идёт о чрезвычайных обстоятельствах, вот в чём беда. Все хотят хорошо жить и ничего не делать.
- Саня, - Василий Иваныч оторвал правую руку от левой и, сжимая и разжимая пальцы, проговорил, - ты не прав.
- С чего бы это?
- Наши люди могут и любят работать, просто надо правильно мотивировать их. В чрезвычайных обстоятельствах мотивация проста и понятна, а вот сподвигнуть людей на ежедневный рутинный труд - это большое искусство управленца, и очень не многие обладают таким искусством. Если говорить шире, то мы все демотивированы тем бесконечным жертвоприношением государству, которое сами себе построили. Ты никогда не задумывался, как это противоестественно - создать свое государство и подчинять всю свою жизнь служению этому государству? Нам всем от мала до велика с рождения прививают психологию солдат, для которых служение государству - главная функция.  Но подавляющему большинству гражданского населения хочется простого человеческого счастья без каких-либо жертвоприношений, неприкосновенность которого и должно обеспечивать то самое государство, в котором они проживают. Нам упорно вбивают в голову, что жить для себя - это предательство общих, то есть государственных, интересов, что тупое, безоглядное служение есть высшая форма патриотизма, но ведь это извращение.
- По твоему получается, что у нас народ весь хороший, а вот руководство тупое и никчёмное?
- Не совсем так...
- Тебя послушать, так ты такой непогрешимый супермен во всём. - Я обратился к напряжённо курящему Лёхе. - Ты ведь тоже не бог весть какой рекламщик. Нет, у тебя бывают озарения, но в последнее время мне на тебя часто жалуются наши общие знакомые. Ты совершенно расслабился и не можешь работать. Что с тобой?
- Налей водки, - попросил он.
- Кончилась водка, - констатировал я кончину последней бутылки.
Сквозь сизые облака дыма я рассматривал Лёху и ждал, что он скажет. Лёха раздавил в пепельнице окурок и поднялся к холодильнику. Покопавшись в нём, он констатировал, что клюквенную мы уже всю выпили. Закрыв холодильник, он  начал ревизовать самый левый навесной шкафчик кухонного гарнитура, где, сколько я помнил, находился бар, состоящий из нескольких бутылок вина, водки, коньяка и Мартини, который очень любит Женя. Лёха достал початую бутылку “Столичной”, разлил по рюмкам и, не дожидаясь нас, выпил залпом, как лекарство.
- Женя мне изменяет, - сказал он, ни на кого не глядя.
Получилось у него это сдавлено, на выдохе, возможно из-за водки, как будто кто-то сбил его с ног, нажал коленом на грудную клетку, и он выдавил эту фразу из себя с остатками драгоценного воздуха. Я видел его таким первый раз в жизни. Он вдруг как бы обмяк и расплылся.
- И кто он? Ты его знаешь?
- И ты его знаешь, - утвердительно сказал Лёха и кивнул на Василия Иваныча.
Я посмотрел на Василия Иваныча, пока ещё ничего не понимая. Лёха тем временем налил себе ещё и, выпив, снова закурил.
- Василий Иваныч, объясни, пожалуйста, что он имеет в виду, - попросил я.
- Он имеет в виду, что мы с Женей любовники, только и всего. Мы уже несколько месяцев встречаемся, но Лёха узнал вот только что. Женя ему вчера сказала.
- Наш пострел везде поспел, - зло глядя в зашторенное окно, процедил Лёха. - И философией заниматься успевает и чужих жён пое…вать. Просто гений какой-то у нас тут под боком образовался. Может, ты дедушка Ленин, и ещё революцию нам тут устроишь?
- Понятно, Лёха, что тебе сейчас плохо, но оскорбления в мой адрес зачем? - Василий Иваныч выскреб из куска батона мякиш и раскатывал его в ладонях, внимательно смотря на свои руки.
- Заткнись! Я тебя своим другом считал! - Лёха резко вскочил. Я дернулся к Василию Иванычу, чтобы остановить их, если они вздумают драться, но остановился. Лёха прошёл к двери, постоял там, а затем начал ходить взад и вперёд по кухне, отмеряя шагами свои скачущие мысли. - Ты украл у меня Женю. Как вор, прокрался в мой дом и украл её. Я убью тебя! - Лёха стоял в дверях и смотрел на Василия Иваныча с ненавистью. Казалось, он хотел испепелить его взглядом на месте.
- Ты не сможешь этого сделать, - Василий Иваныч спокойно смотрел на него снизу вверх. - Ты всегда был слабым. Твоей воли хватило только на то, чтобы увести у меня Женю.
- Так ты мне в отместку это сделал? - Лёха зло усмехнулся.
- Нет, это не из мести. Ты тут совершенно не причём. Извини. Просто я всегда любил её, а она тебя. Я никогда не предпринимал попыток сблизиться с ней снова. Всё получилось по её воле. Она устала так жить, понимаешь? Дети скоро вырастут, и она останется одна. Жене нужна любовь, и я ей её дам.
- Твоя любовь не сделает её счастливой, она любит только меня. - Лёеха произнёс это с нескрываемым чувством собственного превосходства.
- Кто знает? Пока мы знаем точно, что любовь к тебе не сделала её счастливой, а по поводу всего остального… Поживём - увидим. - Всё также спокойно ответил Василий Иваныч.
- Ты разрушил мою жизнь, сука, - начиная опять заводиться, прохрипел Лёха. - У меня ничего не осталось, один друг выбросил меня с работы, другой - украл жену. Я больше не хочу вас видеть, валите отсюда, козлы.
- Лёха, - меня передёрнуло. Я боролся с сильным желанием ударить его. - Я сейчас уйду, но хочу сказать, что ничуть не сожалею о том, что, да, вынудил тебя уволиться из моего холдинга…
- Боже! Ты говоришь “из моего холдинга”? - Саня, ты правда даун. Этот холдинг такой же твой, как и мой. Посмотри, кто ты там. Тебе позволено отщипывать откатами в карман немного сверх зарплаты и всё! - Лёха пьяно засмеялся, уперев одну руку в бок, а другой оперевшись о косяк. - Ты никто и звать тебя никак. Василий Иваныч, - Лёха посмотрел на него как на насекомое, - Ты жалкое подобие умного человека. Жалкий книжный червь, не способный произвести ни грамма собственной мысли. Вы противны мне, я хочу, чтобы вы сейчас же свалили отсюда. - Он истерично махнул рукой на выход.
Не говоря ни слова, мы с Василием Иванычем встали и пошли на выход. Свет в прихожей зажигать не стали. Пока мы искали свою обувь, открылась входная дверь, и вошла Женя. Она была одна, без детей. Увидев нас в прихожей, она медленно закрыла за собой дверь и спиной прислонилась к ней, заведя руки за спину. Женя сначала взглянула в сторону кухни. В светящемся прямоугольнике кухонной двери четким силуэтом чернела фигура сидящего на полу Лёхи. Потом она перевела взгляд на Василия Иваныча, который, уже поняв что-то для себя, смотрел на неё ожидающе-безнадёжно, как будто знал, что она скажет.
- Здравствуй, Саша, - произнесла она, даже не взглянув на меня. Вы, ребята идите. И ты, Вася, иди. Тебя жена, дети ждут, а мне вот здесь надо… - Она сняла туфли и пошла в кухню.
Когда мы выходили, я оглянулся, в дверном проёме темнело два силуэта, сидящих на полу людей.
Выйдя на улицу, я достал из кармана телефон и начал искать номер Ленки, чтобы позвонить и предупредить о том, что ни сегодня, ни завтра к Лёхе приезжать нельзя.


Рецензии