Жизнь удалась

               

               





Он всегда представлялся как Стяпан: именно так иначе он не умел. Ну, что же, раз ты сам себя так называешь, раз, вроде как настаиваешь, то и окружающие возражать не будут и с удовольствием примут эту форму, тем паче, что есть в этой форме эдакий народный шарм.


Ростом Степан не велик. Не толст и не худ, не красив и не безобразен. Лицо мясистое, добротное… Добротное в том смысле, что покрыто толстой, надёжной, равномерного оттенка по всей площади кожей. Лишь когда обедает Степан, а ест он много и жадно, кожа розовеет и покрывается капельками пота. Выражение оного лица несколько задумчивое, и более оно никогда и ничего не выражает.



Гардероб Степана незатейлив. В холодный сезон он носит серый прорезиненный плащ поверх ватной телогрейки. Летом обходится одною телогрейкой, которую снимает лишь в жару, заменяя на серый рабочий халат.


В целом производит он впечатление справного русского мужичка, вполне себе положительного: некурящего, почти не пьющего и не имеющего привычки проходить мимо того, что плохо лежит. Нет, не подумайте, вовсе не вор, но зачем же добру пропадать?! Ему несложно проявлять заботу о добре: кинул его эдак,как бы между прочим, мимоходом в сани или в телегу, сеном припорошил и вези себе ко двору, а то ить всё одно – пропадёт.


Читатель, видимо, уже догадался, что работает Степан конюхом. Эта штатная единица принадлежит высшему учебному заведению наряду с двумя шоферами и ещё много с кем из обретающихся в хозчасти этого заведения.


Степану уже немного за шестьдесят, но так получилось, что пенсию он ещё не заработал. Надобно ещё немного подработать: стажа не хватает. Дело в том, что около четырёх лет немецкого плена родина никак не хочет зачесть ему в трудовой стаж. А вот те десять лет, что отсидел он после освобождения из неметчины, зачлись в полном объёме. Кабы добавить те около четырёх, то хоть сейчас лезь на печку. Ну да грех ему жаловаться на судьбу-то, на свой немецкий плен. В доверительной беседе как-то шепнул он мне о том, что эти годы были лучшими годами его жизни.


Считай сразу отправили его вглубь Европы, аж во Францию для работы в сельском хозяйстве. Там до конца войны он и испытывал «ужасы плена» на виноградных плантациях. «Когда на фронт отправляли, я был дурак дураком и совсем квёлый Думал, ещё по дороге помру, но Бог миловал. Только там и окреп, да в жизни стал получше разбираться. Я потом нпших десять лет потому и выдержал, что там набрался сил да ума».


В плен попал Степан не совсем традиционным образом. Он не угодил в окружение вместе со своими боевыми товарищами, не отстреливался до последнего патрона, а затем не был контуженным или раненым в беспомощном состоянии захвачен врагом и не сожалел потом горько о том, что не сумел вовремя застрелиться. Конечно, всё должно было быть именно так, но судьба распорядилась иначе.


Кое-как обмундированных и совершенно необученных новобранцев в первых числах июля сорок первого года погрузили в товарные вагоны и эшелоном отправили на фронт. Объявили, что винтовки выдадут на передовой. Ехали долго с частыми остановками, как бы не торопясь. Питались в основном тем, что удавалось раздобыть на этих самых остановках. И вот, в одно прекрасное утро, выглянув из вагонов, вдруг обнаружили, что эшелон окружён немецкими автоматчиками. Надо полагать, что в тогдашней неразберихе и при отсутствии сплошной линии фронта эшелон своим ходом прибыл на станцию, которую уже несколько дней контролировали немцы.


Немцы не стали расформировывать эшелон и даже менять паровозную бригаду, а так и отправили его дальше в сторону земли отцов со своим немногочисленным конвоем. После  нескольких перетасовок наш герой вместе с группой таких же счастливчиков прибыл на юг Франции где поступил в распоряжение владельца крупной виноградной плантации, которого, впрочем, так никогда и не видел.


Работа была нетяжёлая, и в целом условия вполне  сносные, а по сравнению с фронтом, считай, санаторно-курортные. Содержание почти что свободное. При желании сбежать ничего не стоило. Но куда бежать-то? Да и зачем, когда война кругом. Даже какие-никакие деньжата водились: удавалось что-то заработать на стороне.


Вот на эти деньги и сговаривались с тамошними жрицами любви о свиданиях. Соблазнился и Степан. Во время предварительной встречи сторговались, условились о месте. Конечно, волновался, получил советы, наставления от уже опытных товарищей. Был предупреждён о нечестной игре местных баб. Подивился, но к сведению принял и бы л начеку. Когда дошло до дела, в кромешной темноте стал, невзирая на протесты, тщательно ощупывать товар и, как и предупреждали его товарищи, обнаружил между ног своей случайной подруги нечто, что должно было в суете, темноте и горячке заменить желанный предмет.


Степан до конца не верил в возможность такого коварства, поэтому был искренне возмущён. Он решительно потребовал немедленно выкинуть всю эту хрень, пресёк попытку сбежать и таким образом уклониться от исполнения условий договора. В результате своевременно принятых мер свидание состоялось с полной отдачей.


По окончании войны кое-кто из наших пленных всеми правдами и неправдами перебрался за океан. Звали и Степана. Но его вдруг сильно потянуло на Родину. Пережив «ужасы плена», окрепший, поумневший, французских женщин познавший, он отдал себя в руки естественного хода событий. Конечно, до него доходили слухи о том, что Родина таких, как он, встречает неласково. Однако Степан верил этому лишь отчасти и надеялся на русский авось. Думал, что пронесёт. Не пронесло. Десять лет были выписаны ему чётко. Однозначно. Ну хоть обидно не было. Коли уж выжившие защитники Брестской крепости получили свои червонцы, то ему-то чего обижаться?! За десять лет ещё опыта поднакопил. Вот теперь-то с таким-то опытом можно жить спокойно, ибо любые трудности и неурядицы кажутся вообще ничем. А ещё пришёл к выводу Степан, что жизнью правит закон неизбежности предначертанного, что вовсе не он является хозяином своей судьбы. А уже отсюда следовало умозаключение, что Бог всё-таки есть.



Был месяц май. Эта фраза особенно после выхода на экраны страны одноимённого фильма вызывает чётко определённую ассоциацию. Да, это День Победы. И, разумеется, участники великой войны относятся к этому празднику особенно трепетно. В высшем учебном заведении, где трудился Степан, участников войны было человек десять. Студенческий комсомольский актив принял решение по случаю праздника обновить стенд с их фотографиями, висящий в коридоре второго этажа. Было решено разместить под каждым фото краткий текст /один-два абзаца/ с описанием того, где и при каких обстоятельствах воин узнал об окончании войны, о победе.


Три девчушки-активистки приступили к обходу и опросу фронтовиков. Одним из них был проректор по административно-хозяйственной части некто Иван Данилыч. До войны, во время войны и после неё Иван Данилыч служил в системе НКВД и в аккурат к началу оной дослужился до начальника лагеря, располагавшегося аж на острове Сахалин. Остров Сахалин – место для лагеря, конечно, знаковое, имея в виду инспекцию этой юдоли великим Чеховым. Конечно, Иван Данилыч ничего об этом не знал, дурной привычки книжки читать не имел, тем паче Чехова. А потому, пошути кто-нибудь из грамотеев на предмет ожидания очередной инспекции означенным лицом, наверняка стал бы отдавать приказы по лагерю в свете подготовки к этому событию.


В участники войны, как и многие «фронтовики», он попал, можно сказать, случайно, но вполне законно. Дело в том, что в августе сорок пятого в связи с объявлением войны Японии на Сахалине ненадолго было введено военное положение. Таким образом все, кто там находился в то время и носил погоны, приобрели статус участников войны.


Но это всё детали. А когда смотришь на великое с большого расстояния, теряются детали, особенно в сознании молодых.
Отслужив всё положенное и даже сверх того, подполковник с женой вернулся на малую родину. Родина его не обидела: обеспечила согласно установленному порядку. Дала благоустроенную двушку в центре города и помогла устроиться на хорошую работу. Можно было, конечно, и не работать: пенсия вполне позволяла, но без дела-то скучно сидеть, а силы ещё есть.


Но силы не вечны. Они имеют свойство с годами иссякать. Лет через десять это стало уже особенно заметно. Теперь Ивану Данилычу сил хватало только до обеда. До полудня он с удовольствием перемещался по зданию и по территории. Всюду был слышен его командный голос, и в это время подчинённые старались не попадаться ему на глаза. Другое дело после обеда. После обеда, как говаривали те же подчинённые, он превращался в мебель. Безучастный ко всему, сидел он в своём кабинете, пребывая в состоянии полудрёмы. Подчинённые безбоязненно заходили к нему, как к себе домой, даже затевали там свары подчас с громкой ругнёй. Ему ни до чего и ни до кого не было дела . Полузакрыв глаза, он грезил наяву, вспоминая былое.


И вот именно в этот час, час расслабленности, покоя и философских размышлений, деликатно постучавшись, вошли в кабинет три девчушки-активистки, чтобы задать фронтовику традиционный вопрос и получить, как и положено, традиционный же ответ.


Вообще-то, согласно традиции, весть о победе воину полагается встречать на фронте и реагировать на неё радостно и бурно: палить в воздух из всех видов оружия, туда же подбрасывать подвернувшихся под руку отцов-командиров и тому подобное. Ну, на худой конец, можно и в госпитале, если уж так случилось, а вместо отца-командира поподбрасывать сестрицу, ту, что посимпатичней.


Иван Данилыч хорошо знал обо всех традициях. Они, чай, и создавались на его глазах. Он крепко знал, как нужно отвечать на традиционные вопросы и как вообще нужно правильно говорить. И при этом не важно, как оно было на самом деле. Нет ничего вреднее этой самой никому не нужной правды, порождающей в сознании молодого поколения хаос и сомнения. Важно подчёркивать определяющие моменты, а не вытаскивать на свет божий вредную для дела правду, тем более что на исторически свершившийся результат она всё равно уже не способна повлиять.


Этих правдолюбцев много он повидал, находясь на своём боевом посту. И если он, свято чтящий правила игры, жив, сыт, здоров и полностью обеспечен всем необходимым, то мало кто из так называемых правдолюбцев дотягивал свой срок до конца. И это справедливо. Умным людям спокойную старость, а самонадеянным дуракам, тем, кто не признаёт правил да ещё норовит писать свои, нечего делать среди нормальных людей.


А вот он и есть самый нормальный мужик. Потому и жизнь удалась. Судьба и на личном фронте не обидела: с женой повезло. В обозримом пространстве первая красавица была из сержантского состава. Вот только жаль – деток не нарожали. Сначала неудобно было: всё переезды да неустроенность. А когда спохватились, видно, время ушло. Только к старости начинаешь в полной мере осознавать, насколько это важно.


Вот стоят передо мною три девчушки-красавицы. Особенно вон та хороша, с тёмными кудряшками. Вполне могла бы  быть и у меня такая дочка. Хотя какая дочка?! Теперь уже внучка… Да, летит время : и не заметил. Как превратился в старика… А что, собственно говоря, им от меня понадобилось? Вроде как спрашивают что-то, только не пойму что. Слышу плохо. В голове больно сильно сегодня шумит, не иначе как к дождю.


Прислушался Иван Данилыч, переспросил, понял.И уже открыл было рот, чтобы выдать порцию дежурного вранья… Ведь они о нём знают только то, что он участник войны, а больше ничего им знать и не положено. Вот отделу кадров, например, положено, органам положено, ректору положено, а им нет.


Но вдруг неизвестно откуда взявшаяся хитринка мелькнула в его глазах. Может, бес-таки попутал убеждённого атеиста. Может, девчушки понравились настолько, что потянуло старика креативно похулиганить. А может, слишком сильно шумело в голове, но только ответ был нетрадиционным. Улыбнулся Иван Данилыч и изрёк:


- О нашей великой победе я узнал, находясь на охоте.
Девчушки сначала недоумённо переглянулись, потом прыснули в кулачки. А Иван Данилыч продолжил:
- Смотрю, бежит вестовой и ещё издали кричит, мол, победа, победа! Я ему машу руками: тише, дурак, зверя спугнёшь. А он всё: победа, победа! Чего, говорю, орёшь, зверя спугнёшь, дубина. Зверь в воду уйдёт, а там его уже не достанешь. Так зверь и ушёл…


Ещё попереглядывались девчушки, пошептались, спросили:
- Иван Данилович, а за что вы получили орден Красной Звезды?
Спохватился вдруг Иван Данилыч, посерьёзнел, напрягся:
- А вот этого, девчата, я вам сказать не могу: права не имею – государственная тайна, - и поднял указательный палец вверх.
Это был красивый, правильный, традиционный финал. Посерьёзнили и девчушки, прониклись чувством ответственности. Поблагодарили фронтовика, попятились к двери и тихо удалились.


Потом долго не могли решить, какой же текст поместить под фотографией орденоносца. Про ушедшего в воду зверя не решились упомянуть. Была, правда, версия, что имелся  в виду зверь  фашистский… А и то сказать, охота = это, считай, та же война, только без риска получить пулю в ответ… Сложно всё это и, по большому счёту, не очень понятно. Девчушки решили в случае Ивана Данилыча ограничиться одной фразой, дающей ответ на вопрос «где». Охота на фронте?.. Ну что же, наверное, бывает и такое.


А меж тем вариант этот явно не соответствовал канону, но появился в печатном виде да ещё на втором этаже высшего учебного заведения рядом с парткомом, рядом с кафедрой истории КПСС, рядом с ректоратом. Такое могло случиться только по причине отсутствия должного контроля со стороны старших товарищей за подрастающим поколением. И где же эти старшие товарищи, чья компетентность не вызывает сомнений?


Да вот же он, этот самый товарищ. Вот он, не доглядевший, пустивший дело на самотёк. Теперь он стоит напротив стенда и обескураженно взирает на это безобразие. А стоит и взирает не кто иной, как Сергей Анатольевич Карпов, секретарь парткома, кандидат наук, красавец мужчина в самом расцвете сил, блондин со спортивной фигурой, ростом сто восемьдесят пять сантиметров, как бы сказали теперь, секс-символ института. Однако в семидесятых годах прошлого века этот штамп ещё не вошёл в употребление, и даже само слово «секс» считалось почти запретным.


В своё время Сергей был лучшим студентом гуманитарного факультета одного провинциального университета. Вероятно, по причине своих высоких кондиций он привлёк к себе внимание известной конторы, которая положила на него глаз.
Дело в том, что с некоторых пор высокое конторское начальство сочло необходимым резко повысить интеллектуальный уровень своих сотрудников. На внутреннем фронте замаячили высокоинтеллектуальные противники, а высокий интеллект можно победить только ещё более высоким интеллектом. Логика проста и понятна.


Когда пришло время Сергею отслужить срочную в армии в качестве офицера-трёхгодичника, ему было предложено пройти службу при конторе, занимаясь аналитической работой, Это было неожиданно, приятно и почётно. Поначалу он ещё не понимал, что связал себя с конторой на всю жизнь, а когда понял, то нисколько не огорчился, а напротив, был рад, поскольку сотрудничество с конторой было окрашено в его сознании романтическим ореолом.


По окончании службы ему было предложено продолжить сотрудничество, работая как бы «в поле». То есть устраиваться по специальности на работу, делать карьеру и так далее, но никогда не терять связи с конторой /да и возможно ли это?/. Контора же будет давать ему необременительные, но важные поручения, а там как дело пойдёт… О материальных отношениях говорилось пока общо, но уверенно. А что касается всяких там бытовых, служебных вопросов, то эффективное содействие безусловно будет оказано.


Могучую руку конторы Сергей ощутил с первых шагов и скоро пришёл к выводу, что это была не просто мощь, это было всемогущество. Все вопросы решались легко и быстро, стоило только намекнуть. А зачастую и намёка не требовалось: всё делалось как бы само собой, конечно, в рамках закона и общеизвестных норм и прав. Но иметь на что-то право – это одно, а вот иметь возможность реализовать его = это совсем другое. Реализовывать свои права могли только избранные, и он был одним из них.


И вот досадный прокол. Досадный тем более, что до обидного мелкий, но противный, как заноза. Конечно, в случае затруднительных ситуаций можно и нужно зайти к своим как бы просто так и за выкуренной папиросой, может быть, в виде хохмы изложить суть проблемы. Способ решения будет подсказан, возможно, тоже в форме шутки-прибаутки… Вроде покурили, посмеялись и разошлись. Но статус этой подсказки равен строгому руководству к действию.


Однако сейчас не тот случай. Идти советоваться из-за этой глупости: сам себя дураком выставишь. Вот же старый идиот! Ты бы ещё рассказал, что в честь великой победы приказал выпустить из БУРа всех  штрафников. Кому как ни тебе известно, что и как надобно говорить в подобных случаях.
Какое-то время он колебался потом решил, что не стоит привлекать к этой оплошности повышенного внимания. Чёрт с ней, пусть висит. Мысленно плюнул и пошёл своей дорогой.


Он был уверен в себе. Контора его ценила и всячески поощряла. Отношения развивались успешно. Уж больно нравились ей писанные им характеристики на весь профессорско=преподавательский и лаборантский состав института. Тонкая наблюдательность, глубокий психологизм и иногда парадоксальные выводы… На это был способен лишь высокий интеллектуал. Он всё время пребывал в процессе творческой работы. Кто-то уходил из института, появлялись новые люди. Всех нужно было прощупать, понять, кто чем дышит. Иногда контора просила его присмотреться к кому-то повнимательней. Он был увлечён  этой игрой. Он играл и выигрывал и пока что втайне ото всех начал  писать стихи.


С некоторых пор уже в течение ряда лет Сергей выполнял особо ответственное задание. Ему было поручено подбирать из числа студентов кандидатов для работы в конторе. Это уже было совсем серьёзно, ибо кому же не известно, что кадры решают всё. На этом участке работы ответственность просто зашкаливала. Но Сергей ответственности не побоялся и работал увлечённо. Прежде всего, нужно было выявить способных и физически здоровых парней, а затем уже изучать их всесторонне, включая сведения о ближайших родственниках.


На более ранних этапах развития страны, по его мнению, работать было проще. Существовал более или менее надёжный маркер – происхождение. Если кто-то не подходил по этому признаку, отсеивался сразу, а с остальными уже можно было иметь дело. Теперь всё сложнее. Все родились при советской власти от  лиц, в свою очередь, родившихся при этой самой власти, а гниль всё равно есть. Как распознать?! Сергей сам определил признак, обладатель которого при всех прочих плюсах никак не подходит для почётной работы в конторе. Сей маркер – пристрастие к ношению джинсов. Лишь на первый взгляд да из нашего далека этот приём попахивал мракобесием, но в семидесятых годах прошлого века по сути, конечно, говорил о многом.


Так зачем же рисковать? Риск был тем более не оправдан, поскольку действовать нужно было максимально наверняка, сводя к минимуму возможность отказа от предложения конторы. Она этого не любила.
Он привлекал кандидатов к общественной работе, что давало ему возможность плотно общаться с ними, беседовать на разные темы, проверять на вшивость. И вот, наконец, он прямо советовал избранному сходить в местное отделение конторы для доверительной с ним беседы. И этот совет звучал так, что воспринимался  как приказ. Сергей был горд тем, что ни одна его кандидатура не оказалась холостым выстрелом. Всё лучшее конторе, а народному хозяйству доставалась одна выбраковка.


Сергей был уверен, что жизнь удалась. Не без основания он чувствовал себя в ней хозяином, представителем касты, которой было дозволено реализовывать декларированные права. Он продолжал писать лирические стихи пока что в стол и уже подумывал о том, чтобы взяться за прозу.



Он всегда говорил «у мине бяда». Именно так иначе он не умел. Конечно, это опять о Степане.
Всякого рода  бед у Степана случалось предостаточно, но почти все они были мелкими, сами собою проходящими. И он относился к ним философски, нисколько не переживал, а обсуждал их с институтской дворней в основном заради простого человеческого общения. Но бывали и серьёзные эпизоды.


Однажды  ни с того ни с сего старый институтский конь Орлик вдруг крепко тяпнул его за плечо. Эта бяда широко обсуждалась дворней, все осматривали посиневшее плечо и сочувствовали Степану, который никак не мог понять, за что обозлился на него старый конь, обычно всегда смирный, покладистый. Зашла речь о бюллетене, но Иван Данилыч, не желая оформления производственной травмы, разрешил ему просто три дня не ходить на работу.


Степан выдержал только день, а дальше скучно стало, и он появился на конюшне, общался с товарищами по работе, снова и снова демонстрировал своё плечо и, несмотря на травму, даже пускался в рассуждения о том, что жизнь в целом удалась. Он пережил многих сверстников. Кто-то сгинул во время войны. Кто-то помер от болячек или от водки, а он, хоть и пережил «ужасы плена» и сибирские лагеря, всё ещё живой, на здоровье не жалуется и вот-вот дотянет-таки до пенсии.


Так тихо-мирно беседовал он за жизнь в компании двух шоферов и кладовщицы Розы, когда вдруг со стороны конюшни раздался треск ломаемого дерева и на широкий двор, цокая и гарцуя, выбежал красавец конь. Нет, сейчас это был не Орлик. Это был горячий мустанг, сын диких прерий, не знавший узды и седла. Откуда что взялось?! Все привыкли видеть его покорно влачащим своё ярмо. Ни живости во взгляде, ни грации в движении – и вдруг!..


Выгнув дугой шею и подняв хвост, ринулся галопом до неузнаваемости преобразившийся Орлик к воротам территории, но, к его несчастью, они оказались закрыты. С визгом разбежались студентки, направлявшиеся к столовой. Шофера и кладовщица Роза поспешно ретировались в гараж. Двор моментально опустел. Только стоял, прижавшись к кирпичной стене, обалдевший конюх Степан.


Вот Орлик, или, может быть, его прижизненная реинкорнация, вихрем пронёсся мимо Степана в глубь двора, встав на дыбы, развернулся и затем, храпя, прискакал на центр арены. Он гарцевал, притопывал передними ногами, покачивая в такт головой. Он агрессивно поглядывал на Степана, и тот стал невольно потихоньку сползать по стене. Ситуация вышла из-под контроля.


Но нашлась сила, которая и не таких коней укрощала! Уверенно распахнулась дверь служебного хода, и на арене появилась внушительная фигура гражданина начальника.
- Иван Данил! Иван Данил!.. Конь сбесилси! Конь сбесилси!!! – заорал не своим голосом Степан и, как к отцу родному, потянул руки к гражданину начальнику.
Тот не удостоил его взглядом. Он вперил его в глаза застывшему коню, чуть присел, потом резко привстал и с выкриком одновременно взмахнул обеими руками. Конь фыркнул и немного отпрянул.


- Давай! – скомандовал Данилыч, обращаясь к Степану.
Степан понял, что от него требуется, и робко сделал то же движение, заходя с другой стороны. На не го Орлик не обратил никакого внимания. Этот приём они повторили несколько раз, потихоньку приближаясь к виновнику переполоха. Орлик напряжённо топтался на месте, видимо, раздумывая, затем коротко заржал и ринулся опять в глубь двора. Он встал у забора за мусорным ящиком. Видимо, под его защитой конь считал себя в большей безопасности. Он был ещё не сломлен. Кровь далёких предков всё ещё играла в его жилах. Резким движением Орлик выдернул зубами из ящика кусок картона и стал вызывающе грызть его, вместе с тем наблюдая за действиями загонщиков. А они, взяв его в клещи, приближались неотвратимо как рок.


Тут-то и понял Орлик свою ошибку. Мусорный ящик, на защиту которого он так рассчитывал, стал непреодолимой преградой для возможного прорыва. Сзади забор, впереди ящик… Он даже было присел, намереваясь перепрыгнуть досадную преграду, но вдруг почувствовал что силы покидают его, бросил картонку и понуро опустил буйную голову.
Когда вели его в конюшню, это был уже прежний старый конь с потухшим взглядом. Дух вольных предков навсегда оставил его.


Не только я был впечатлён преображением Орлика. Вся институтская дворня живо обсуждала это событие. Шофёр Генка на том самом исторически верном месте пытался изобразить, как Орлик вставал на дыбы, как перебирал передними ногами. Получалось не очень…
А Орлик был действительно хорош. Сам барон Клодт, узревши такую натуру, не остался бы равнодушен.


Да и что мы знаем об Орлике?!  Может быть, он знавал и лучшие времена. Может быть, когда-то в юности он взрастал в табуне гордых племенных лошадей, где и набрался прорвавшихся теперь амбиций. Затем подвергся выбраковке и, как и всякая выбраковка, попал в народное хозяйство.
А впрочем, жизнь удалась. На нём никто и никогда не пахал, Он всегда был сыт, а бит разве что символически. Но вот вместо пенсии ему полагалась живодёрня.               


Не успело  толком уйти в историю преображение Орлика, как стряслась у Стяпана новая бяда и, опять же с конём.
- Сыть кровью и всё, - разводя руками, сетовал он каждому встречному. – Я уж Данилычу доложил. Пусть решает, куды его вести: к ветеринару или на бойню. А то не ровен час…
Данилыч принял решение не сразу, а зря. На следующее утро Степан обнаружил в крнюшне бездыханную тушу старого коня. По этому случаю вокруг собралась вся дворня. Высказывались в том смысле, что, видать, тяжело далось Орлику недавнее преображение. Больше всех сокрушался Степан:
- Кабы вчерась на бойню-то отвесть, а теперь чо ж… Кабы вчерась… - и всё косился на угрюмо сопящего Данилыча.


Заглянул на конюшню и Сергей Анатолич. Нет, не подумайте! Он вовсе не заподозрил в этом событии акта вредительства или саботажа. Он просто никогда не видел павшую лошадь. Просто полюбопытствовал.
А что до Орлика, то ему и тут повезло: ему удалась не только жизнь, но и смерть. Повезло ему принять её в своей конюшне, в своём стойле. В человеческом измерении это всё равно что умереть дома в своей постели – завидная доля. Бойня, как и больничка, не лучшее место для ухода в мир иной.


Бесконечный поток свиней и всякого рогатого скота движется по узкому проходу к электрическому разряднику навстречу своей смерти. Подгоняемые тяжёлыми ударами и криками забойщиков, торопятся, суетятся, лезут друг на друга и, похоже, не понимают, что их ждёт.
А вот лошади плачут…