Записки подпольного писателя

Счастливым делает либо крайняя глупость, либо погоня за невозможным. Остальное - полуоттенки, отбирающие силы и время.
Я был рожден в старой Москве. В Москве, далекой от реформ. До 1696 года я изучал богословие на дому. Отец, участник Северной войны, погиб в 1701. Я стал студентом Школы математических и навигацких наук, но математику и навигацию никогда изучать не хотел. Меня манила совсем другая сфера деятельности, далекая от точных формул и чертежей. Литературное поприще, о, что ты для меня значило...
Если бы на литературном поприще было бы все просто, я бы ушел в литературу. Но литературы нет, ее заменяет журналистика. Московский и Санкт-Петербургский журналы печатают неохотно, очень неохотно. Что мне оставалось, кроме как писать в стол, рассказ за рассказом, новеллу за новеллой, стихотворение за стихотворением? Положительно, больше ничего. Я писал, проливая ночами горькие слезы над свечой и смятыми листами. Я чувствовал себя несчастным, но не чувствовал одиночества. Потому что я не могу иначе. Потому что, несмотря на все уговоры со стороны моей матери, жены и приятелей, я понимал, что умру, если мне не предоставится возможности сжать перо в своей рук, обмакнуть его в чернильницу и исписать двадцать, тридцать, сорок листов словами и предложениями.
Я начинал неуверенно и без присущей новичкам дерзости. Порой мне казалось, что я занимаюсь чем-то противозаконным, потому что писал преимущественно о том, что я думал на самом деле о происходящем вокруг. Люди, общество и власть, реформы, поведение, цензура - все эти аспекты нашли отражение на листах, которые сейчас покоятся в нижнем ящике стола, запертые под ключ. Я до боли боялся, что мои записи найдут, и тогда не сносить мне головы. Потом страх отступил. Ушел, как уходит боль: внезапно, незаметно, почти не ощутимо. С его уходом в моей душе образовалась пустота. Казалось, что я потерял что-то важное, без чего мне будет тяжело существовать. И мне действительно стало тяжело. На какое-то время я даже перестал творить. Тяжело жить в страхе, но как же ужасно остаться бесстрашным! Этот период продолжался недолго, но был таким мучительным, что я лишился сна. Почему я не мог писать? Мне казалось, что теперь мне это незачем. Для чего писать все эти строки, если я знаю, что в мир они ничего не привнесут, не изменят общество, которое порочно и до страха лживо, богохульство и бесстыдство в нем почитаются за ценности, а слабости хотят сделаться пороками? Кому, кому это нужно? Мои записи, возможно, никогда не уйдут за пределы моего стола! Так разве можно же найти какую-то осмысленность в том, что я делаю? Просто для себя, и больше не для кого? Мне не дадут за это грамоты, не заплатят гонорар, не одарят почетом... Мне не будет выгоды, за которой мы все, безумцы, гонимся как за последней возможностью сохраниться в этом мире как вид, заставляя Дарвина подскакивать от восторга в могиле, поскольку он был прав, и все мы здесь, чтобы изжить слабость в себе и в других, а затем догнать и перегнать! Женщины не перестанут собираться вместе и говорить пустые речи, хвастать пустым времяпрепровождением, мужчины не прекратят толстеть и становиться бесчувственными тугими монолитами, обросшими бородой и чинами, дети не прекратят верить на слово старшим, несмотря на всю некомпетентность сиих лиц, и борьба за собственное мнение никогда не станет основой основ! Кому же нужны все строки, написанные великими из великих, если книги те стоят на полках и не открываются более? Кому нужны умные мысли, кто хочет рассуждать? Зачем писать, зачем?
Только недавно я понял, что мое писательство нужно лишь мне. Это было откровением. Я как-будто почувствовал, как сам Бог прикоснулся к темечку, а затем осторожно, стараясь не сделать мне больно, рукой приоткрыл мои полузакрытые веки, и я прозрел. Как же много строчек уже написано ранее и будет написано в дальнейшем такими же дилетантами, как я сам! Уму непостижимо, как много писателей сойдут с этого пути и посветят себя более прибыльным профессиям, откажутся надеяться на улыбку фортуны и пойдут разносить еду, писать новостные заметки, регистрировать пациентов больницы, устроятся на предприятие или начнут снимать видео. Их тексты исчезнут вместе с их желанием быть писателями, потому что того, что не увидело света, и вовсе не было. Эти тексты будут жить в воспоминаниях горе-писателей и греть их самолюбие тем, что «вот когда-то…» Но я не хочу быть горе писателем. Я хочу нести в мир что-то… Я сам не знаю, что.
Вчера я проснулся с мыслью, что не оставлю литературное поприще. Мне скажут, что я глуп. Я стерплю. Мне скажут, что я недальновиден. Я перенесу. Мне скажут, что я болен сердцем и душой, ибо здоровый человек никогда бы не вынес свои мысли за пределы сознания и не огорошил бы ими толпу, потому что радикалы почитаются за опасность, и весь мир, весь наш черно - белый мир говорит в один голос: не выжить тем, кто супротив толпы гордо вышагивает. Я закрою глаза на нищих духом, трусов, кто не хочет признать одну простую истину: никто не совершенен. Никто не победитель. Есть выжившие и растоптанные. Я не скажу ни слова тем, кто верит, что может поучать мир, потому что ни одно учение от человека слепого, несведущего, тщедушного и гаденького, не станет аксиомой и основой основ. Я уверен, ведь я понял еще давно, что человек тогда живет, когда влеком не он неизведанным к невиданным горизонтам. Он живет открытиями, он дышит знаниями, он несется с собственным разумом наперегонки! И как это прекрасно! Как может существовать единая теория, как может одно мнение быть основополагающим, когда оно тормозит процесс, преображающий каждого, кто его для себя открывает?
Именно поэтому я никогда не брошу писательство. Потому что пишу не для других. Я кормлю себя пищей духовной, когда, строчка за строчкой, я излагаю мысли, сцепившиеся в моей голове подобно змеям. И пусть мой стол навек закрыт останется. Однажды все это увидит свет. Каждое слово, написанное мной. Я не хочу этого, но останусь несказанно рад, если кто-нибудь, кто-угодно, дитя то или старец, прочтет мои записи и скажет, что осознал смысл чего-то. Я расплывусь в улыбке, где бы я ни был. Потому что буду знать, что больше не одинок в своих исканиях математик с литературным сердцем! Потому что осознаю, что жил не зря!
Я вижу свет за окном. Это солнце встает, но перо мое не спит, а с ним не спит и разум. Сравнится ли с этим та скучная, серая жизнь, которая случается с каждым, когда он выходит за пределы своего "я" и сливается с толпой. Я полагаю, вопрос этот предназначен не для ответа, а для того, чтобы повиснуть в воздухе подобно дыму от сигары и задержаться там до того момента, пока кто-нибудь не откроет окно, и поток свежего воздуха не уничтожит о нем даже смутные воспоминание, и сила света не восторжествует над тьмой. О, как я безумен! О, как я счастлив!