Капа

(Отрывки из воспоминаний)
Рассказ

Капа мне казалась бессмертной. Она прожила уже больше полувека, 51 год, до моего рождения и потому всегда представлялась мне старой. Прошло 23 года. Капе грянуло 74. И обе мы в один год вышли замуж. Причём, впервые, как я, так и она. О своём прошлом Капа рассказывала нехотя, без обычной для стариков нежной или тоскливой ностальгической ноты. Никому и в голову не приходило, что у неё есть интересное прошлое. Доходили слухи, что в первую мировую войну, в 1915 году, призвали на фронт её жениха Ваню. С войны Ваня не вернулся. Капа страдала. Её мать ночами призывала Ваню в дом, прыгала вокруг большой печи и причитала вполголоса: «Ваня-Ваня, приди к Капе!». Призывы не помогли, потому что лежал бедный Ванюша, скорее всего, в холодной, политой потом и кровью земле, раздавленный, как и миллионы других, колёсами бессмысленной бойни. Жила Капа, прислонясь душой к семье то одной, то другой племянницы: своей семьёй так и не обзавелась. Пережив все войны – гражданскую и мировую, не поддавшись в давках грязных вагонов гулявшему по всклокоченной России тифу, растеряла Капа последнюю молодость в послевоенные голодные годы, но сохранила бойкость нрава и отменное жизнелюбие. Нос у Капы был трубой, губы добрые и толстые – коровьи, а глаза синие, не выцветшие, может оттого, что сколько помню, завешаны были крупными морщинами. Капа обладала большими ушами, которыми плохо слышала. Когда ей исполнилось 95 лет, она приехала ко мне из любимого Торжка подлечиться от «глуховатости». К давнишней «глуховатости» в 95 лет прибавилась и «слеповатость». Говорила Капа громким, бесцеремонным басом, медленно, с одышкой выговаривая слова. Случилось досадное и непредвиденное: запоздала её телеграмма из Москвы, и я не встретила Капу. Она предстала передо мной на пороге со старинным чемоданом в руках. Я ахнула. Капа угрюмо, не раздеваясь, плюхнулась на диван.
– Дай мне олений ум, – сказала вместо приветствия, тяжело дыша.
– А что это? – всполошилась я, виновато заглядывая в лицо дорогой гостье.
– Ты врачиха, а не знаешь про это лекарство? Капа не скрывала усталого недовольства.
– Может быть, панкреатин?
– Нет! Я намучилась трое суток в вагоне. К тебе на пятый этаж лезла… Надо олений ум!
Элениум – осенило меня. Наскоро отмыв Капу от дорожной пыли в тёплой ванне, напоив чаем с черничным вареньем, которое она привезла с собой, я уложила её в постель и дала «облатку» элениума. (Капа по-старинке называла таблетки облатками). Наутро Капа встала свежей, как огурчик с политой грядки.
– А вчера в вагоне-то я лежала, как на смертном ядре, – пожаловалась Капа бодрым голосом. Я невольно засмеялась. Капа обиделась.
– Чего гогочешь? Чуть не померла, а тебе смешно.
– Капа, милая, не на ядре, а на одре лежат…
– Смерть она и есть смерть, что на одре, что на говне, – философски заметила Капа. Сам дьявол подсказал ей пророческий смысл этих слов. Помогая Капе одеться, я с содроганием заметила, какой за эти годы маленькой стала её седая головка и какой худой и круглой спина.
– Соседка моя, помнишь, Марфа, брезент тебе передала, – продолжила Капа, а что ты диву далась? – заметив моё недоумение, отреагировала она, – новоторжские люди добрые.
Капа гордо вынула из чемодана приличной величины холстяной мешок и поднесла к моему носу. Не только мой нос, но и вся квартира переполнились ликованием. Это был чудесный запах сухих белых грибов!
– Спасибо за презент и Марфе, и тебе, что довезла такой царский подарок.
Я расцеловала Капушку, и она торжественно принялась опустошать свой чемодан от подарков, на которые была безоглядно щедра. Это были счастливейшие минуты её жизни, особого рода священнодействие.
Из таинственных глубин старинного чемодана Капа извлекла тёплые байковые штаны непременно розового цвета (одни – побольше для меня, другие – поменьше для моей дочки, которая уехала на каникулы к подружке и не знала, не ведала, что сейчас творится в нашем доме). Затем на свет показались две пары тёплых чулок в мелкую «резиночку». Они составляли обязательную часть подарков. Капа называла все дорогие чулки странными словами «фельдиперсовые или фельдикосовые» И, наконец, атласный тоже розовый пояс, к которому и должны были с помощью резиновых подтяжек крепиться чулки. На столе моём появились и другие Капины подарки – мятные пряники в форме звезды, конфеты «подушечки», любимый Капой «Ставропольский» чай и кофе «Утро» с изображением на коробке восходящего солнца среди колосков пшеницы. Кофе в этом напитке составлял 20%, всё остальное – молотые цикорий и морковь. Другого кофе мы не знали и что кофе мужского рода тоже не знали.
Я работала врачом в маленьком приволжском городке. Утром сбегала на работу, взяла отгул на три дня, чтобы полностью посвятить время обследованию и лечению Капы. Собравшись, мы потихоньку отправились в больницу. Веду её по коридору, она цепко держит меня за рукав халата. Чинно зашли в кабинет офтальмолога. Пока доктор возилась с Капиными глазами, я отвечала на формальные вопросы: где и когда родилась моя Капа, и кем я ей довожусь. Доводилась я ей внучатной племянницей, родилась она в городе Торжке Тверской губернии в 1887 году.
– Так сколько же ей полных лет? – изумилась молодая доктор.
– Похоже, все 95, – ответила я, довольная, что мы производим впечатление.
– Молодец! Какая молодец бабушка! Врач поахала, глядя на почему-то нахмурившуюся.
Капу, выдала мне рецепты на дорогие капли, примочки и мази, а также на очки-лупы. Капа вышла из кабинета, широко раздувая ноздри, как лошадь после езды – верный знак недовольства!
– Чего ты всё губами-то шлёпала с докторкой этой? – спросила она, дуясь на меня.
– Она восхищалась, что ты одна ездишь в поездах. Капа молодо блеснула из-под морщин глазом, слегка подтянула сгорбленную спину и подобрела. Отоларинголог была моей приятельницей. Она повела разговор с Капой напрямую, без переводчика: нагнула ухо Капы и закричала в него:
– Сколько вам лет, Капиталина Исаевна? Это был очень неделикатный вопрос, от которого Капа вздрогнула и отвела ухо.
– Эва, дура, – пробормотала она себе под нос. И обернувшись ко мне, произнесла сдавленным голосом, считая, видимо, что шепчет:
– Не говори, что 95. Скажи – 90…
– «Ох, глухота – большой порок», – прыснула от смеха моя приятельница, пока я выводила Капу из её кабинета. Не раз вспоминали мы с ней, как хотелось Капе побыть «молодой»-девяностолетней.
В этот вечер мы устроили себе приятное застолье. Я напекла пирожков с грибами и с черничным вареньем. Пили чай. Капа ходила по моей большой двухкомнатной квартире в виде трамвая и приговаривала:
– Неужели вся фатера твоя? Без подселения? Эва, благодать!
Дело в том, что Капа всю послевоенную жизнь прожила в крошечной, убогой, полуподвальной клетушке, из окна которой, как я помню, можно было видеть только ноги прохожих. А я за несколько лет, что мы не виделись, получила от больницы современную квартиру на пятом этаже пятиэтажного дома с балконом, открывающим вид на безбрежную синеву Волги с плывущими по ней пароходами и с холмами, покрытыми летом зеленью садов.
Молодость высокомерна. Часто слова и поступки Капы в моём детстве давали пищу для оттенка пренебрежения к ней. Её доброта и безоглядная любовь ко мне воспринимались без благодарности. Так не замечают и не ценят воздух, которым дышат, ноги, которые носят тело, сердце, пока оно не обнаружит себя болью. Слепой любви дают самую низкую оценку, приравнивая не без основания к глупости. На фоне материнской холодности, от которой я страдала, нежность Капы часто коробила.
– Ланочка, одень калоши: сыро, ножки простудишь…
А мне 8 лет и вокруг меня ребятня – неизбалованные дети войны. «Ланочка, одень калоши!» – передразнивая Капу, крикнет кто-то, и все хохочут.
– Не одену! Не сыро! – сердито отвечаю Капе.
– Не гордыбачься. Я перед твоей мамой Лидой в ответе. Эва, смеет перечить… говнюха.
Капа ворчит незлобиво, скрывая в морщинах улыбку. Было у меня, девчонки восьми – одиннадцати лет, много поводов для неуважительного к Капе отношения. Бывало, откроет она дверь нашей комнатушки в коридор под лестницей и, обнаружив рыбную кость или пучок скатанных волос, отпрянет, попятится.
– Полиха колдует, сушит, змея! Это она так о жене родного племянника, живущего этажом выше. Невзлюбила её из-за подушки, якобы, украденной у неё: «Губы тонкие у Полихи – хитрая! Руки загребущие: украла пуховую подушку мою… И не спорь со мной, мала ещё. Чего гогочешь?». Я хохотала, наблюдая, как Капа с неподдельным ужасом сгребает на совок остаток пиршества нашей кошки, – рыбную кость. Капа, не веруя в бога, была переполнена предрассудками. А «Полиха», тётя Поля, была хорошей. Я часто взбегала по крутым, дребезжащим от старости ступенькам на второй этаж в гости к своему добродушному дядьке. Тётя Поля угощала меня лепёшками и тонким голосом, готовясь плакать, жаловалась на Капу.
– Как несправедлива Капиталина Исаевна! Никакой подушки сроду у неё не брала, тем более, не воровала. Обидно до слёз!
И слёзы, как по заказу, рекой разливались по её худенькому лицу. Это всегда смущало меня и удивляло: взрослые, плачут, как маленькие. Удивляло и то, что дядька мой, вовсе не сочувствуя обильному слезотечению жены, начинал добродушно похохатывать. На войне он был ранен, контужен. Потому, наверное, «война» из-за подушки стала объектом его неиссякаемого юмора. Послевоенные годы тяжёлой поступью шли по разорённой стране. Тогда в доме каждая ложка или подушка были на счету у хозяек. Ссоры между Капой и тётей Полей не раз принимали комическую форму. Чтобы выяснить отношения, Капа прытко лезла на печку и открывала заслонку. Печка в доме была общей на двух этажах. Капа громогласно сообщала наверх свои претензии. Тётя Поля, чем бы ни была занята, живо подскакивала на табуретку и тоже открывала заслонку. Налаживалась как бы телефонная связь. Снизу басила Капа, сверху в ответ тонким, визжащим голосом отвечала «Полиха». Забавные сценки эти на всю жизнь запечатлелись в моей памяти. Почти все школьные годы я прожила в Торжке с Капой. Иногда родители забирали меня на год, но это плохо сказывалось на учёбе. Приходилось менять учителей, приспосабливаться к новым формам подачи материала. Подруг не было. Я была скрытной, трудной в общении. Сказывалось детство под бомбами.
– Ланка, давай я тебя удочерю. Ты всё-равно живёшь у меня, а родителям твоим тяжело: у них и без тебя двое детей.
Я смотрела на Капу, наливаясь праведным гневом. Старая, чудаковатая, бедно одетая Капа, никогда не касающаяся в разговорах «высоких материй»… И она станет моей мамой! Слёзы хлынули из моих расширенных от негодования глаз. «Не хочу с тобой жить! У тебя клопы на стенах… У тебя зубы в стакане… И мама не отдаст меня!». Мама у меня была молодой и нарядной. Я боялась её строгих окриков, когда приезжала к ней на каникулы. Но, говорят, боятся, значит, уважают. Капа всё поняла и испугалась, выбежав за мной на мороз раздетой с криком «вернись, оденься». Это было жестокое испытание моих чувств. Но и чувства Капы подверглись унижению. Она снимала на ночь вставную челюсть, без конца заклеивала газетами пятна на стенах от раздавленных клопов. Мы рыдали с Капой каждый о своём. Никогда больше никто из нас не вспоминал этот тяжёлый эпизод.
…Утром следующего дня я вывела Капу на балкон. Прохладное июньское солнце слепило глаза. Капа ёжилась и от свежести утра, и от непривычной высоты. Дом стоял на яру. Я накинула на свою старушку тёплую кофту, подтолкнула к перилам. На мой громкий голос (иначе Капа меня не слышала) из рядом встроенных балконов высунулись соседи.
– У Вас гости? Бабушка? Плохо слышит?
Соседи стали кричать вместе со мной, добродушно приветствуя Капу, которая явно что-то заподозрила. Она хмуро кинула взгляд в одну и другую сторону и вдруг громко спросила, когда я поставлю решётку на свой балкон.
– Зачем? – изумилась я.
– Воры вокруг, а у тебя телевизор, ковры, люстра стеклянная…, – с досадой на мою недогадливость ответила Капа.
И снова её замечание стало достоянием чуть ли не всего дома. Соседей словно ветром сдуло.
Оттащив Капу с балкона, я не стала кричать, а написала крупными буквами сердитую записку: «Капа, не позорь меня! У меня соседи не воры. Зачем их обидела? С одной стороны живёт юрист, с другой – директор Дома культуры».
Капа расплакалась, схватилась за ту же бумажку, на которой я изложила протест, и стала выводить дрожащей рукой какие-то каракули. Могла бы и ответить мне, а не писать, ведь я не глухая. Безжалостно оставив Капу, я бросилась к соседям извиняться. Соседи были смущены, заверяли, что не сердятся на старушку, понимают – возраст! Капу я застала за сбором чемодана. В записке она сообщила, что не хочет меня «позорить» и потому уезжает домой. Теперь заплакала я. Но тут в открытую дверь весёлая и лёгкая, как пёрышко, влетела моя юная дочь. Чувствительная девушка, однако, не поняла «трагизма» ситуации и бросилась целовать Капу и меня. Она принесла с собой вместе с очарованием молодости охапку сиренево-синей медуницы. Непринуждённость обстановки была восстановлена.
А когда в дверь постучали соседи, инцидент окончательно себя исчерпал. Одни положили на кухонный стол пучок зелёного лука и молодой красной редиски с огорода, другие – блюдо крупной розовой сладко пахнущей клубники.
– Ах, мама, дядя Вениамин обещал меня взять на рыбалку. Он сегодня наловил лещей, я видела, когда домой бежала. Он мне и про бабушку сказал, что приехала. Только когда приехала, я не поняла…
– Сбегай, доча, попроси у него леща да покрупнее.
К обеду мы наварили ухи, сделали салат из редиски с луком и украсили стол медуницей с клубникой. Капа съесть салат наотрез отказалась по причине вставных челюстей, которыми очень дорожила. А вечером мы повели под руки повеселевшую Капу в свой огородик на горе. Мы сами разработали на каменистой площадке 5 соток, провели воду и высадили кусты смородины, малины и саженцы яблонь. Каких трудов это стоило, не хочется вспоминать. Я вынесла с той площадки не меньше ста вёдер камней прежде, чем засадила огород и сад. Впрочем, любое дело в молодости наполнено радостью. Я вставала в пять утра и птицей взлетала на облюбованную мной горку. Надо мной в просторе неба вилась и щебетала какая-то пичуга. Потом мне сказали – жаворонок.
– Эва, огород-то у вас верзила! Я думала «гряда», как у меня была. Помнишь?
Капа уселась на траву и поникла головушкой. С годами она всё реже вспоминала родную свою клетушку с «печечкой» и «лежаночкой», свою «гряду» и своего Павлика. А сейчас, видно, замерцали в уснувшей памяти картинки ушедшей жизни. Она вынула платок, стёрла мутную слезу и выдула носом трубный звук. Домик её на четверых жильцов снесли, жильцов расселили. Капа знала, что новые соседи с нетерпением ждут её смерти, чтобы занять её комнатку. Увы! Такова жизнь. Только Марфа, старая соседка по снесённому дому, изредка навещала Капу. Да, я помнила не только её «гряду». Помнила, как получила от Капы развесёлое письмо с приглашением на свадьбу, как тараща глаза, перечитывала его, решив, что кто-то из нас сошёл с ума. На всякий случай выслала поздравительную открытку «молодожёнам» и дала им слово, что после сдачи экзаменов в институте, всенепременно приеду в Торжок.
В Торжке, как я уже писала, жил мой родной дядя с женой «Полихой». Я осторожно, между прочим, спросила в письме к дяде о здоровье Капы. Дядя с неизменным своим юмором разразился в адрес своей тётушки самыми уморительными эпитетами и сравнениями, из которых стало понятно, что Капа в 74 года действительно официально расписалась в ЗАГСе с неким Павлом Томаровым. Это неординарное для тех лет событие захватило врасплох весь город и вызвало колоссальный резонанс у обывателей. Дядя писал, что не только над Капой, но и над ним лично смеётся весь взбудораженный люд города, а Полина заливается слезами от неслыханного позора. «На базаре покупаю мясо, – писал дядя, – а меня спрашивают, скоро ли ждать от «молодых» прибавления в семействе». Только теперь я понимаю, каким гордым и независимым характером владела моя Капа, пренебрегающая пересудами и сплетнями. А самое поразительное, что более всех непримиримыми в таких случаях бывают родственники.
 
Торжок. Река Тверца.
Летом я поехала в Торжок. На перроне вокзала, сойдя с поезда, увидела помолодевшую Капу в нарядном зелёном платье с белым вязаным ею воротником. Густые седые волосы она заколола шпильками валиком. Рядом с ней стоял крепенький, молодцеватый старик. Оба белозубо улыбались мне вставленными зубами. Старик представился Павликом, по-джентельменски взял мой багаж, и мы дружно зашагали к дому, где меня ждал праздничный стол с «Кагором» и немудреными закусками, главными из которых были картошка, квашеная капуста, оладьи и горка яиц. «Всё своё!», – с достоинством объявила Капа. Угощение для меня, студентки, жившей с мужем-студентом на жалкие стипендии, показалось великолепным. Я была беременна и откровенно голодна. После застолья Павлик уселся на колченогий стул и взял в руки балалайку. Он заиграл что-то похожее на «Барыню», а Капа пустилась в пляс. Плясала, смешно крутя поднятыми вверх руками, залихватски хлопала ими в ладоши и невпопад притопывала ногами. Толстые губы свои она сложила в неподвижную, затаившуюся в морщинках улыбку. Я хохотала так, что мой ребёнок пнул меня ножкой. Утром я проснулась на всё той же железной кровати, на которой в детстве спала с Капой. Через щель занавески, отделявшей комнатку от кухни, увидела Павлика в матроске. Он сидел за столом и пил из блюдечка чай. Накинув Капин халат, поплескав из ручного умывальника в углу кухни на руки и лицо, уселась с ним рядом. Медный самовар с помятыми боками отражал, как кривое зеркало, круглую голову Павлика с седым мохом волос. Чтобы завязать разговор, я спросила о тельняшке. Павлик охотно сообщил мне, что он бывший моряк Балтийского флота. «Отдать концы! Швартова к правому берегу приготовить!», – жидким фальцетом прокричал он команду. Вошла Капа с миской яиц. Она была воодушевлена и озабочена.
– Ланка, сейчас яички приготовлю. Тебе всмяточку или, как Павлик любит, в мешочек?
Я с удовольствием уплела пару яиц.
– Павлик, съешь яичко, – заботливо кудахтала Капа, подкатывая мужу горячее яйцо.
– Ешь сама, Капа, – с той же умильностью в голосе отвечал Павлик и откатил яйцо обратно. Капа, смеясь, поймала драгоценное яичко, и оно вновь вернулось к Павлику, который ребячливо перекатил его в мою сторону. Я поняла, что такая игра изобретена любовью двух одиноких сердец, впавших в счастливую пору детства.
– Сегодня мы едем за шишками для самовара, – объявил Павлик, перемигнувшись с Капой.
И начались приготовления к поездке в Митино. Митино – лес, замыкавший город с северо-западной стороны. Этот лес я любила с детства за изобилие зарослей малины, бережно охраняемой густой и высокой крапивой. Бывало, дорвёшься до лакомства, преодолев все тернии, и только на обратном пути к дому почувствуешь расплату: огнём горит тело, жжёт ноги и руки. Взрослые не паслись по окраинам, углублялись в болотистые дебри леса и выносили оттуда вёдра черники, голубики (пьяницы, как ещё называли её в народе), и самую любимую ягоду – бруснику, за то, что долго хранится без сахара. Грибники таили свои грибные угодья, ревностно охраняя их от чужих, жадных глаз. Лес пересекала река Тверца с чистейшей тогда ещё водой. Её мы черпали горстями и пили. По берегам реки, вдали от города, голубыми тучками клубились стрекозы, по дну мелководья ёрзали пескари, а кое-где, в тихих заводях, качались на воде жёлтые кувшинки. Сорвешь её, стоя по пояс на тёплом, вязком дне, а она тут же и поникнет. До дома даже в бутылке не донесёшь.
В Митино мы добрались на автобусе, не пешком, как раньше. Сосновый бор встретил меня знакомым до слёз запахом хвои. Дышу-не надышусь! Мои «молодожёны» принялись бросаться шишками, норовя попасть друг в друга, забыв, что они нужны самовару. Я серьёзно отношусь к делу: складываю шишки в корзину. Через полчаса ребёнок в моем животе устал от поклонов лесу. Я села на ковёр из иголок, с любопытством и улыбкой наблюдая, как резвятся старики. Они спохватились, немного конфузясь, и стали стелить на землю старенькое цветистое одеяло, на которое Капа выложила из плетёной корзины завёрнутую в полотенце картошку и яйца – всё тёплое! Потом вытащила крохотные малосольные огурцы и бутылку кваса. Я с радостью присоединилась к пирушке.
– Павлик, съешь яичко, – передразниваю я Капу сладким голоском.
Павлик смеётся и, обнимая Капу, валит её на себя, уподобляясь молодому мужику. Капа в ответ издает звуки, напоминающие скорее сухой кашель, чем смех. Господи, как безмятежно прожили они целых десять лет! Это был кусочек заблудившегося счастья.
В начале 60-х годов Торжок всё ещё хранил горькую память о войне. На улицах правого берега Тверцы кое-где стояли полуразрушенные дома. В одном из них на искорёженных железных перилах, помню из детства, долго висела вниз головой кукла. Помню, как Капа в первый же день моего приезда серьёзно и торжественно повела меня в уборную. Её торжественность не совсем соответствовала сугубо земным задачам этого заведения. Но увидев его, я поняла, насколько высоко поднят престиж Капы: рядом с удручающе развалившимися отхожими местами соседей, твердо врывшись в землю, стройно и уверенно стоял обшитый досками домик, закрытый на замок. Капа подала мне ключик, и я, открыв дверь, почтительно остановилась перед представшей моим глазам красотой. Весь «кабинет» был обклеен яркими обоями, рундук обшит искусственным мехом от воротника старого пальто Капы, в котором она долго ходила после войны. И в довершении поразительного в захолустном городишке сервиса, рундук целомудренно закрывался выпиленной крышечкой. Высоко в углу на так же аккуратно выпиленной подставке стояла керосиновая лампочка, видимо, на случай ночного похода.
– Это работа Павлика, – сказала Капа голосом, каким говорят в музее, перед картиной малоизвестного, но выдающегося художника.
Потом она повела меня на свою «гряду» за забором. И там явно прослеживался труд Павлика. «Гряда» была узкой и длинной. Параллельно Капиной «гряде» шли еще три такие же земляные угодья, видимо, по числу квартир в доме. Но всем им было далеко до ухоженной «собственности» Капы. Бедный Павлик! Ты появился в жизни Капы 20 лет назад. Тогда в Торжке обе мы с ней были счастливы. Мужа моего на несколько месяцев срочно забрали в армию. Я о нём не скучала, трепетно вслушиваясь в новое своё состояние. Шёл седьмой месяц беременности. Ребёнок, не ведающий будущей своей земной печали, мирно и благополучно рос, всё больше округляя мой живот. Да и сама я посвежела, похорошела рядом со стариками. С «гряды» на стол поступали свежие овощи и ягоды с двух кустов чёрной смородины. В магазинах появилась вкусная рыба со смешным названием – хек. Капа, плохо осваивая новые слова, однажды потребовала взвесить ей килограмм хера. Я тогда написала угольком на побеленной стенке печи слова – «кг. Хека», чтобы помнила. А впереди нас ждали тяжкие времена талонов на продукты, меня – рождение восьмимесячной дочери, которую я выплакала у судьбы, затем и смерти наших мужей, и долгие годы вдовства.
…Но вернемся из 1963 года в 1980. Капа, со времён революции не верующая в бога, свято верила медицине. Она с упоением пила таблетки, подставляла мне дряблые ягодицы для уколов. Сурдолог помог общению с ней, хотя голос я сорвала до острого ларингита. Днём Капа томилась в одиночестве, пробуя вязать нам с дочерью воротнички из белых ниток, или раскладывала карты, гадая на червонного короля. Король мой, судя по картам, уже маялся у порога, казалось, вот-вот постучит в дверь. Но что-то, видимо, мешало этому бестолковому королю, и я ещё долгие годы жила в бесплодном его ожидании. Однажды вечером Капа заявила мне:
– Адиалов нынче нет! И с философским раздумьем на эту тему повесила нос.
– Как нет одеялов? – не на шутку всполошилась я, удивляясь Капиной прозорливости. (Именно в это время я тихонько подыскивала в наших магазинах тёплое для неё одеяло.)
– А вот и нет! По тебе вижу. Живёшь без адиалов. Были бы – нашла. Молодая ведь ещё… Капа немного прослезилась, вынула огромный платок и мощно фыркнула в него. Я растерялась.
– Откуда ты узнала, что я ищу одеяло, и не могу найти?
– По радио сегодня говорили, что у многих женщин промблемы: нет прежних-то адиалов.
– А я ищу и правда нет, – подхватила я, – чтобы тёплое, большое… Чтобы лежать под ним приятно было.
– Эва, бесстыжая! – неожиданно взъелась Капа, – я тебе об адиалах.
– И я об одеялах. Внезапно я поняла всю анекдотичность нашего разговора и чуть не подавилась от смеха.
– Ты чего это, – заморгала слепенькими глазами Капа и раздула ноздри.
– А то, что говорим про разное: ты про Фому, а я про Ерёму.
Я дала Капе исчерпывающее объяснение взаимному непониманию, и Капа поняла. Она хорошо понимала юмор. Сначала задрожали ноздри её широкого носа-трубой, потом приоткрылся рот для характерного кашля-смеха. Смеялись не один день, вспоминая, как я свела пафос философских рассуждений Капы об идеалах к банальной теме об одеялах.
А времечко-то опять было трудное. Особенно в Ульяновской области, где очень долго Первый секретарь обкома партии Сверкалов, выслуживаясь перед Москвой, эшелонами вывозил продукты труда своих земляков в столицу. Вагоны не редко сопровождались злыми надписями на них: «Привет Москве от голодающих Поволжья». В магазинах не было никаких товаров. Элементарная мебель представляла дефицит. В ещё большем дефиците были продукты питания. В 1979 году меня отправили на усовершенствование знаний из помпезного тогда Ульяновска, кичившегося званием «родина Ленина», в затаённую, скромную Пензу. Я была поражена отсутствием в нём талонов и свободной торговлей всеми видами товаров. Как не старалась я поправить угасавшее здоровье Капы, как не пытались вместе с дочерью скрасить её дни добросовестным уходом, она всё чаще называла себя «птичкой в клетке». Беда в том, что мы обе работали, а дочь к тому же три раза в неделю ходила на подготовительные курсы в институт. Капа, опасаясь самостоятельно преодолевать путь с пятого этажа на первый, ждала нас, тоскливо глядя в окна. (Балкон так и не полюбила, боясь высоты).
По возможности мы спускали её в наш дворик, усаживали на лавочку вместе с другими старушками. Капа демонстративно не вступала ни с кем из них в контакт. Иногда мы «выгуливали» её по улочкам городка. Для такого «явления в свет» она доставала из своего старинного чемодана нарядное платье в крупный коричневый горошек, черепаховый гребень для прически, коричневые чулки и «тройной одеколон» – всё лучшее из привезённого гардероба. Но вот настал день, когда, проснувшись, я обнаружила рядом с Капиной постелью её знаменитый чемодан, намекавший на дорожные планы неугомонной моей старушки.
– Капа, что ты задумала? – с тревогой спросила я её.
– Хочу, Ланка, домой! Скучно здесь. В Торжке глядишь в окно – люди.
Я обиделась и рассердилась.
– А здесь не люди в окне?
Капа вздохнула, не найдя ответа. Помолчала. Потом выложила в качестве аргумента пословицу, что-де «в гостях хорошо, а дома лучше». Заметив моё огорчение, взмолилась:
– Отпусти меня, хочу умереть в Торжке, где привыкла. Там давно уж меня ждут все, кого пережила. Павлик там…
Капа отвернулась, увидев, как затряслись мои плечи. Сама она сидела без слёз с застывшим в печали лицом. Неизбежное, неотвратимое и жуткое воспринималось ею со спокойствием, свойственным всем старикам её древнего возраста. Чемодан открыл своё пустое чрево, и мы, обмениваясь короткими фразами, стали наполнять его всем необходимым в дальнюю дорогу, на что был потрачен весь мой субботний день. Решено было, что Капа уедет завтра, в воскресенье. Дочь съездила на вокзал и предварительно купила два билета – Капе и мне. Я должна была проводить Капу до Москвы и посадить на поезд «Москва-Осташково», который шёл через Торжок. Поезд на Москву по расписанию отправлялся где-то в шесть часов вечера. Но Капин чемодан с раннего утра, как часовой, стоял у дверей её комнаты. С каждым часом он всё ближе продвигался к выходу. А в полдень Капа уже сидела на нём, одетая в дорожный плащ, с туповатым выражением ожидания.
– Капа, рано еще! Не сидеть же нам на вокзале пять часов, – увещевала я её.
Чемодан Капы через полчаса упёрся всею тяжестью во входную дверь с несокрушимым желанием вырваться наружу. Перед его и Капиным натиском я сдалась, сознавая, что иду у них на поводу. Капа любила дороги и всё, что с ними связано: суету вокзалов с целованием на перроне, толкотню в вагоне при посадке и, наконец, благостное успокоение при прощальном гудке паровоза и коротком мощном первом толчке вагона.
На Казанском вокзале сутолока, беготня целых толп из одного зала в другой. С трудом нашла для Капы местечко, чтобы усадить её. Она сразу же вцепилась в свой чемодан и застыла. Я ушла компостировать её билет, строго-настрого наказав не двигаться с места. Но беспокойной Капе, видимо, показалось, что она слишком долго ждёт, что её поезд уходит, а я нарочно тяну время. Она сорвалась с места и ринулась на мои поиски. Кто бывал на Казанском вокзале в 80-десятых годах того века, тот знает, легко ли в том кишащем море людей, в том их хаотичном броуновском движении, отыскать нужный объект? Людской поток нёс Капу то в одну сторону, то в другую и, наконец, выбросил на привокзальную площадь прямо на грудь милиционера. «Гражданин милиционер, – обратилась к нему измождённая бегом старушка, – покажите, где мои вещи, я на минуточку их оставила, а Ланка, поди, ждёт меня» Она чуть не плакала. Молоденький милиционер повёл старушку внутрь вокзала. Капа сквозь гул не слышала, как он журит её. Она всё крепче вцеплялась в синий рукав его форменной блузы. Вдруг Капа заметила свободное место. Рядом стоял чемодан! Не поблагодарив доблестного блюстителя порядка, Капа, проявив незаурядную для её почтенного возраста прыть, оказалась рядом с заветным чемоданом и схватилась за его ручку. Я же через полчаса, сделав дело, вернулась на то место, куда усадила Капу. Её там не было.
Стоял, обмякнув боками, её покинутый, непрезентабельный скарб. Даже воры, если и сновали вокруг, не могли им соблазниться. Меня окатил холодный пот. Рядом сидящий понурый мужчина рассказал мне безразличным голосом, что старуха отпустила на волю свой чемодан и нырнула в толпу. Я попросила его присмотреть за «добром» и бросилась искать милицию. Выскочила на улицу и к счастью сразу же наткнулась на того самого милиционера, который только что избавился от Капушки. «Бабушку ищете, я помню, где она», – козырнув мне, ответил молоденький постовой.
Капа, умудрённая неприятным опытом, прочно сидела и прочно держала ручку чужого чемодана, вперившись глазами в одну точку. Рядом с нею с обескураженным видом стоял молодой человек, время от времени пытаясь вернуть своё имущество.
– Вот и дождалась! – приветствовала меня Капа, – скоро ли садиться?
От нетерпения она привстала, не отпуская, впрочем, ручку чемодана. Я извинилась перед расстроенным юношей, выхватила из рук Капы чужую вещь, молча повела её на место. Капа на ходу без слов сообразила, что в поисках меня заблудилась и притязания её на чужой чемодан несостоятельны. Она, трепеща широкими ноздрями, начала выкашливать свой смех. Но подошел поезд, и смех перешёл в плач.
– Вот и не увижу больше вас. Хоронить-то меня некому. «Полиха» злая, губы тонкие, а Витька, дядька твой, пересмешник. Я тебе своё последнее «смертное» не показала, – спохватилась она.
Я улыбнулась очень некстати, вспомнив, как в каждый мой приезд, Капа открывала заветный ящик со «смертным» бельём. И каждый раз там оказывалось новое платье.
– То платье залежалось. Я его вынула, ношу. Это новое купила. Красивое? Вот в нём хочу лежать, – говорила она с непонятным мне хлопотливым воодушевлением.
Синее платье сменялось на бордовое, а бордовое на цвета хаки, потом и оно оказывалось на Капе. К смерти она готовилась долго, тщательно, заинтересованно, как к поездке на курорт. И в конце концов, я перестала ей верить, утвердившись в мысли: Капа – бессмертна!
Когда поезд тронулся, Капа, расплющив о стекло радостное лицо, привычно замахала мне крючковатыми пальцами. Я пробовала улыбаться в ответ, но улыбка получилась кривой, фальшивой, жалкой, как гримаса Пьеро. Капа прожила еще 3 года. «Полиха» предлагала ей поселиться в уголке своей квартиры, чтобы ухаживать за ней вместе с её племянником, но гордая натура Капы отвергла её доброе чувство.
– Полина, я тебе немало неприятностей принесла. Неладно мы с тобой жили в том домишке.
«Домишко» почти двадцать послевоенных лет верой и правдой служил убежищем для моих близких. Но на главной улице города он выглядел прискорбно, как самый захудалый солдат в строю. Однако, несмотря на все неудобства, Капа в нём жила отрадно, владея собственной своей норкой с печечкой, лежаночкой, своею грядкой. По причине опасной ветхости, жильцов расселили. Дядьке моему с семьёй выделили двухкомнатную квартиру. Капе досталась комнатка в коммуналке.
– Не сержусь я на вас, Капиталина Исаевна, забыто всё, – заливалась слезами добрая женщина, глядя на одиноко умирающую старушку.
– Нет, не хочу мучить тебя, Поля. Отвезите меня в больницу. Да Ланке не пишите, пока не умру.
Капу отвезли в больницу. Там её не положили – мест нет. Отвезли в другую – тот же результат. Приняли с трудом в деревенской больничке, и тогда лишь, когда «персоналу» предложили деньги на лечение. Деньги взяли. Но как позднее узнали Полина с дядей, после их отъезда Капу из грязноватой палаты с разгулом откормленных мух, сразу же вывезли в «мертвецкую». Надеялись, что Капа к утру «отойдет». А Капино сердце билось. Когда через три дня они приехали навестить больную, смущённые нянечки-живодёрки отвели их в холодный морг, где накрытая серой простынёй на досках лежала Капа. Полина зарыдала, откинув простыню: Капа лежала в дерьме и моче. Услышав голоса, с трудом открыла один ещё живой глаз и простонала «пить!». Дядя схватил врача за горло, пообещав за такую собачью смерть своей тётки, расправой вплоть до суда. Капу отмыли, перенесли в палату. Кроме воды, которую Капа жадно выпила, она ничего не смогла проглотить закостеневшим ртом. Полина напрасно пыталась влить ей ложкой куриный бульон. Один глаз умирающей при этом наполнился мутной влагой, которая стекла с виска на подушку. Последнее, что услышала Полина, был невнятный шёпот «эва, благодать».
Прошёл год прежде, чем я смогла посетить её могилу. Креста не было. Капа умерла атеисткой. Зато могила цвела незабудками. Среди их весёлой голубизны стоял портрет тоже весёлой Капы со словами «Будь благословенным дух, познавший высь. Путник милосердный, праху поклонись». Могилу Павлика мы не нашли, долго блуждая среди заросших травою холмиков.
После посещения могилы Капы, мой дядя, вечный балагур и насмешник, разлил самодельное вишнёвое вино. За столом тягостное молчание. Выпили, не чокаясь, и снова застыли, тоскливо глядя перед собой. Невозможное случилось: Капа в земле.
– Земля ей пухом! – заговорил дядя невесело. Беспокойная была. Донимала меня устройством на работу своих питомцев – балбесов: Витюшу пристрой, хоть куда, Лизу… Устраивал, пока в отделе кадров работал. Одного – дворником, другую – техничкой при железной дороге. Даже в счетоводы попал один. Башка хорошо работала, а говорить не мог – заикался. Аж захлёбывался. Они к Капе ходили, её детища. Кто ведро воды принесёт, она рублик даст и чайком напоит. Кто дровишек напилит – опять рублик да булку сунет. Жалела всех. А твой портрет-фотографию на стенку повесила и чуть не молилась, – продолжал дядя, обернувшись ко мне, – дочкой называла.
Я заплакала, вспомнив, как отказалась в детстве от удочерения. Полина давно заливалась слезами.
Возвращалась домой подавленная. В Москве зашла перекусить в привокзальную столовую и узнала её. Стояли те же столики, что почти 10 лет назад. Зал украшало то же большое, чуть не во всю стену, зеркало. Здесь мы с Капой собирались пообедать котлетками с гречкой. Помню, уселись мы чинно-благородно и стали ждать, когда к нам подойдет официантка в белом передничке. Капа важничала перед народом, гордилась мной: я проходила в Москве специализацию. Она тогда носила пенсне и соломенную шляпку, очень напоминая актрису Раневскую. При ней был большой баул, наполненный уже известными выше подарками для моих родителей с сестрой, «дорогих ульяновцев», которых собиралась навестить. Я заметила, что Капа кидает взгляды на зеркало, отражающее красивый зал, в котором мы сидели. Вдруг она встала со словами «Что это мы здесь-то сидим? Вон какой большой зал, пройдем дальше» И отправилась прямо к зеркалу, маневрируя между столиками. Посетители провожали глазами важную старуху. У зеркала она остановилась со словами: «Гражданочка, разрешите пройти». «Гражданочка» выжидающе стояла напротив. Капа сделала маневр, как бы уступая ей дорогу, и отвела руку, вежливо предлагая отойти в сторону. Та точно так же отвела руку. Посетители с интересом наблюдали за па, совершаемые Капой. Даже есть перестали. Раздался первый смешок, затем весь зал дружно заржал, а я смущённая и раздосадованная выбежала на улицу. Помню другой эпизод, родом из детства. Какая-то нужда занесла нас с Капой в Москву. Заходим с нею в метро, нагруженные сумками, по которым москвичи безошибочно определяют приезжих. Капа долго стоит с поднятой ногой перед эскалатором, не решаясь встать на стремительно бегущие ступеньки. А я, десятилетняя девчонка, уже жду её наверху. Не выдерживаю и спускаюсь вниз. Капа, преодолев страх, подталкиваемая толпой, стоит на параллельной лесенке эскалатора:
– Эва, дура! – узнав меня, кричит она, – чего ты вниз спускаешься?
– Сейчас поднимусь наверх! – отвечаю я, краснея от насмешливых взглядов.
Но Капа не слышит, и резво разворачиваясь, уже спускается за мною вниз. А я поднимаюсь вверх и снова вижу её на параллельной лестнице.
– Капа, жди меня – ,кричу ей.
– А ты меня дождись, а то потеряемся. Эва, народищу сколько!
«Народище» улыбается нам. Огромные залы метро быстро их поглощают, а взамен набегают новые снующие толпы людей.
Я покорно жду Капу наверху. Но с каждой минутой теряю терпение.
Капа ждет внизу, уныло и безнадёжно. Как томительно время ожидания, знают все. Наконец, дежурная обращается ко мне:
– С бабушкой разъехались? Не реви – помогу. Сейчас свидитесь…
Она по громкоговорителю передаёт ситуацию дежурной наверх. И наконец, встреча состоялась. Мы обе недовольны друг другом. «Хорошо, что гражданочка в форме меня успокоила, а то я уж не знала, что и думать», – ворчала Капа. Мы дошли до «Деревянной площади» к её усатой подруге, тёте Кати. Она угостила нас зелёными листьями салата со сметаной, а Капа подарила ей пачку папирос с нарисованным конём, подгоняемым джигитом. Папиросы назывались «Казбек». Я тогда очень хотела узнать, какой вкусный дым, если его, закрыв глаза, глотает усатая подруга Капы. Попробовать не дали. Дали конфетку «Му-Му». Потом смеялись над приключением в метро. В десять лет я выглядела на восемь. Чтобы не покупать мне взрослый билет из Москвы в Торжок, Капа усадила меня в поезде с куклой. Провожатая не заметила или не захотела заметить подвоха. Пожалела.
Память о Капе почти всегда сопровождается улыбкой. Только жестокая смерть перечёркивает её, и улыбка неизбежно приобретает налёт грусти, защищая образ от тривиальности. Когда-то Капа, ещё до революции окончив учительскую гимназию, устроилась на работу в маленькую сельскую школу в селе Семёновское. Дети там получали начальное образование. Капа рассказывала мне, что селяне при встрече с ней кланялись. Так высок был престиж учителя! Рассказывала со смешком, как не сложились у неё отношения с местным попиком: пришёл он в отведённую ей при школе комнатку и унюхал варево из курятины. А по канонам церковным шёл пост. Попик не на шутку вознегодовал, когда удостоверился во грехе Капитолины, открыв крышку чугунка и опустив длинный нос в ароматно пахнувший бульон. При этом обмочил свою бородёнку. И Капа в ответ вознегодовала за бесцеремонность, с каким служитель церкви вторгся в её жизнь. Она вытолкала его за дверь. Через три дня на Капу пришёл донос, уличающий её в том, что не ходит в церковь и не соблюдает посты. Дальнейшие подробности этого события сокрыты длинной занавесью времени и моим невниманием и небрежением к рассказам Капы. После войны Капа ходила на работу в городскую школу, но не в ту, где училась я, первоклассница. По малолетству этому обстоятельству я значения не придавала, пока не услышала однажды, как Капу назвали «училка дураков». И кто?! Рыжий Сенька из соседнего двора, второгодник, с которым я сидела за одной партой. Он вырвал у меня газету, на полях которой я училась писать буквы. Тетрадей у нас в 1947 году ещё не было. В газету завернул крысу и подложил её мне за то, что не поделилась с ним хлебом присыпанным сахаром. А хлеб тогда давали по талонам в больших очередях. С сахаром хлеб – вообще лакомство.
– Сам дурак! Рыжий – бесстыжий! Гадкая вонючка! Фриц проклятый!
Исчерпав весь запас плохих слов, оскорблённая, потрясённая, с красным лицом и гулко бьющимся сердцем я выбежала из школы.
– Надо было поделиться хлебцем, – сухо ответила Капа, выслушав меня и утирая мои злые слёзы, – у этого мальчика нет отца. Погиб. Мать больная очень. Он плохой, а ты хорошая. Ну и думай, как надо было поступить …
– Не знаю! Не сяду с ним, он дурак…
Я долго хлюпала носом. Была обижена и на Капу. Ведь её защищала, а она оправдала Сеньку.
На следующее утро Капа силой отвела меня в школу, завернув в холстяной мешочек два куска хлеба, обсыпанных сахаром. Есть их я не стала – оба куска, молча, отдала противному Сеньке. Он, не смущаясь, съел один. Второй локтем подвинул мне. Заметив, что не беру, так же, не смущаясь, положил себе в карман, пробормотав «мамке». Тем и закончился инцидент. А скоро вся школа узнала, что за воровство Сеньку посадили в колонию для несовершеннолетних.
– Капа, ты правда учишь дураков?
– Нет! Просто добрых, ласковых, послушных. Им тяжелее жить, потому что они больше дети, чем другие. А ты приди ко мне на урок, Ланка. Чего насупилась? Грюму наводишь…
Несмотря на природную застенчивость, я решилась и пришла на урок пения.
В большом классе детей было мало, не как у нас. Все по возрасту разные – большие и маленькие. Сутулясь от неловкости, я присела на свободную парту. Пухлая девочка с марсианским, неземным взглядом обернулась ко мне со слабой улыбкой.
– Внимание! – прозвучал необычно строгий голос Капы, – повторим песню:

По улице мохнатка, по улице хохлатка
с цыплятами идеё - ё - ёт.
Чуть детки забываются, шалят и разбегаются
сейчас к себе зовё - ё - ёт.
Ко-Ко-Ко…
Ученики подхватили «ко-ко-ко». Урок продолжился ещё одной песенкой, но с таким жалостным сюжетом, что в конце её класс наполнился всхлипываниями. Последние строчки, связанные с судьбой бычка, и мои глаза наполнили горестными слезами, которые я изо всех сил желала скрыть. Мне не хотелось уподобляться большинству, по отношению к которому чувствовала непреодолимое превосходство. «Как у нашей у коровки родился вчера бычок», – самозабвенно пели дети, следя за указкой Капы, которой она дирижировала.
Он стоит на слабых ножках и мычит тихонько – му-у-у.
Он совсем ещё ведь крошка, только день один е-му-у.»
Когда кончился урок, все окружили «Капку» и повисли на ней, целуя впалые от старости щёки. Простота общения Капы с детьми меня поразила. Всё было непривычно и стыдно для меня: я никогда не целовала Капу. Лишь позволяла её ласки, и то отворачивалась.
– Зачем тебя целуют? – спросила я недовольным голосом, вернувшись домой.
– Любят, наверное, – им любить надо, как нашей гераньке. Не зацвела бы зимой, если бы нас не любила. Слабым ростком была, а ты поливала…
– Они слабые, что ли?
– Они особенные. Капа посуровела и замолчала. Тогда я ещё не знала, что существуют «особенные дети».
– С учителями не целуются. Учителей должны бояться, – назидательно высказалась я, – и песенка про курочку мне не понравилась.
– А ты сочини про петушка, – ухмыльнулась Капа.
Стоял снежный, подслеповатый день конца декабря. Всё небо завалили пуховые грязноватые облака. Не до улицы. Капа жгутом из газеты чистила нутро керосиновой лампы. С нею я готовила уроки. (Электрические лампочки в городе зажглись через три года после окончания войны). Раззадорившись, я засела за сочинительство. Пыхтя от усердия, закапав чернилами листок, нацарапала пером-«лягушкой» свой первый стих и впервые испытала чувство восхищения от своего труда. То, что сложилось, вызвало одобрение и у Капы.
– Эва, шедевр! Или сдула откуда? Брови у неё поднялись в виде домика.
Я была польщена, даже не обиделась на высказанное недоверие. Капа переписала «шедевр» в свою тетрадь (без моих грубых ошибок) и с выражением прочитала вслух.




С цыплятами хохлатка, а рядом у реки
Резвятся и дерутся младые петухи.
Один сказал другому: «Ку-ка-ку-ка-реку!
давай-ка, братец, прыгнем в холодную реку.
В реке поймаем рыбку и сварим мы уху.
Хохлатке дружно крикнем: ку-ка-ку-ка-реку!»
«Куда? – остановитеся! Куда-куда – вернитеся!
Ах, сколько с вами бед!» А цыплята побежали
на праздничный обед.
– Ладно, споём твою песенку. Покукарекаем…
Капа сама, бывало, сочиняла простенькие мотивы. Детских песенок после войны не было. Мы в третьем классе разучивали песню про «очи карие, родимый край». А припев был непонятный: «впереди страна Болгария, позадире кадунай». Что за кадунай и почему он позадира? Спросить стеснялась – высмеют. Дети, пережившие войну, почти все были рахитиками, страдали гельминтозом, и как следствие – анемией. В нашем классе только одна девочка, Лидочка Яковлева, любимица учительницы, смуглянка с упругими щёчками вся, как юный гриб боровик, сияла детской прелестью. Обида за свою неказистость сильно меня удручала. Но теперь внутри поселилась прекрасная тайна: я сочинила «шедевр», значит, владею особой привилегией – писать стихи! (Конечно, такими словами я бы не могла тогда оформить своё чувство). Ёлка в школе. Она восхитила цветным убором бумажных завитушек и колечек. Раздавали подарки. Мне досталось два жёлтых маленьких мандаринчика, пахнущих неведомыми странами, несколько грецких орешков, завёрнутых в серебряную бумажку, леденцы разных цветов, и горсть печенья. Прижав к пальто плотный бумажный пакет с подарком, я прибежала домой и радостная с порога протянула его Капе. Капа приняла и вручила мне точно такой же бумажный кулёк.
– Это тебе от моей школы.
По всем правилам логики и математики радости должно стать вдвое больше, но моя ликующая радость почему-то померкла. В Капином пакете всё то же. Значит, в моём – ничего необыкновенного? Капа заметила непонятно, необъяснимо изменившееся моё настроение, порой такие повороты повергали её в горькое недоумение. В этот раз опыт педагога услужливо подсказал ей выход:
– А давай поделимся вторым подарком с твоими дворовыми ребятишками.
Мне понравилось. Но решила по-своему: вынула два орешка в серебряной бумажке и жёлтый мандаринчик.
– Пожалуйста, отдай это той девочке, – я запнулась, – у которой глаза, как у моей разбитой куклы…
Капа уже знала мою слабость – раздавать игрушки или сладости тем, кого жалела.
Как-то в конце моего шестого учебного года Капа взяла меня на городское заседание педагогического совета. (Позднее, я поняла, с какой целью). Детей там не было. Одни взрослые. Их было много. Все нарядные и Капа среди них оказалась весьма пикантной: седая голова с высокой причёской и немного сутулая, но опрятная фигура в подаренном мамой американском платье. (Америка как союзная держава в войне с Германией высылала в Россию одежду и консервы). Я отчаянно скучала от долгих выступлений, малопонятных, с неизменными здравицами «дорогому Учителю товарищу Сталину». И вдруг прозвучали поздравления в адрес Капитолины Исаевны Денисовой. Замерев от неожиданности, напрягшись всем существом, я услышала, какой Капа опытный работник с большим стажем, какую важную, особую нишу она занимает «в деле воспитания контингента трудных детей». (Сейчас классы с такими детьми называются коррекционными). Говорили про её педагогическую чуткость и самоотдачу. Все громко хлопали. Это был Капин триумф в честь её 65-летия, её звёздный час, после которого она вышла на повышенную пенсию, составляющую 72 рубля. В письме моим родителям не без гордости сообщила о «повышенной». Неудовлетворённость жизнью с Капой после такого открытия, которое я пережила на конференции, сменилась на живой интерес:
– А что ты делала в неметчине? – спрашивала я, подсаживаясь к ней.
– Работала уборщицей в их комендатуре, прятала твою мать, чтобы не забрали её с вами в Германию.
– Немцы тебя били?
– Били. Раз после мытья полов оставила тряпку в ведре. Этой мокрой тряпкой немка-надсмотрщица по шее да по затылку так меня оттрепала…
Время, как по рельсам, катится быстро. Я давно выросла и жила своей жизнью.
В очередной раз в свои ещё удалые 86 лет Капа приехала к нам погостить, а мы с доченькой собираемся в дорогу. Врачи упорно рекомендовали мне поездку на море для укрепления здоровья девочки: ей удалили аденоиды. Капа тихо охала, узнав, что дочь моя после операции и обращалась с ней, как с фарфоровой вазой. Капу болезни обходили стороной. Только зубами отчаянно маялась, пока не отделалась от них и не приобрела крепкие вставные челюсти. Как же она обрадовалась приглашению ехать с нами! Моря она никогда не видела и считала всех, кто ездил «на моря», барами.
– А где же ты деньжищи такие возьмешь? «На моря» только бары ездят.
– А мы не поедем, а полетим на самолёте, – заметила доченька, нежась на коленях у Капы.
Капа никогда так широко не открывала свои синие глаза и кроме «эва!» не могла вымолвить ни слова.
Наконец, до неё дошел ужасный смысл сказанного. Она полетит, повиснув над землёй, как бы в вагоне. А под ним пропасть.
– Ланка, это как же, – растерянно обратилась она ко мне, – самолётом не полечу и вам не советую. Страсть-то какая! Да и деньжищ-то не хватит…
Я никому не говорила, что для поездки на море по рекомендации врача, вынуждена была целый год подрабатывать ночным сторожем. А Капа всегда приезжала с пенсией и подарками. Так что денег должно хватить, только как преодолеть Капину фобию высоты?
– Ты заснёшь, Капа! В самолёте все спят, – внушительно, словно гипнотизер, произнесла я, строго глядя ей в глаза.
И впрямь! То ли страх, то ли моё внушение, а скорее всего, однообразный шум мотора заставили мою Капу погрузиться в глубокий сон до самой Ялты. Как много прекрасных чувств она не изведала! Барашковые облака, чем выше, тем плотнее грудились под крылом самолета, превратившись в сплошную белую гладь, подобную снежной равнине тундры. Ближе к югу самолет снизил высоту, и мы с дочкой, прильнув к иллюминатору, увидели безбрежную синеву Чёрного моря. Неописуемый восторг влился в наши сердца. Капа сладко зевала, выходя из самолета и, кажется, не сразу поняла, где она находится. Морской трамвайчик, легко скользя по весёлым, сияющим на солнце волнам, быстро доставил нас до Алупки. Капа ожила, ступив на твёрдую землю. Нас приютила приветливая женщина, выделив большую опрятную комнату с тремя постелями, застланными чистым бельём. Оказалось, что у всех нас разные желания: дочь готова была сейчас же бежать к морю, я – разобраться и привести в порядок вещи, а Капа пожелала чаю. В самолете нас поили газированными напитками с вкусным печеньем. Но мы боялись будить Капу и всё выпили и съели за неё. Хозяйка выставила на овальный столик блюдо с такими крупными, сочными, бронзового цвета абрикосами, каких мы никогда не видели. Потом появились необыкновенной красоты чашки с душистым чаем, а к нему три нежные, свежие булочки. Капа уселась было за стол, но хозяйка вежливо пригласила нас в «душевую», где стоял самодельный бак с краном и висели три полотенца разных цветов.
– Моё – розовое, – прощебетала дочь.
Капа облюбовала себе голубое, а мне досталось зелёное.
Мы прожили в Алупке три недели, такие прекрасные и добрые, что через долгие годы пронесли воспоминания о ней, как о незабываемом счастливом сне.
Капа на море долго не присоединялась к нам, сидела под мокрым каменным валуном, до которого докатывались тёплые валики волн.
Этот валун стал её постоянным пристанищем. Если дул ветерок, волны разбивались о точёный край камня в мелкие брызги, которые, шипя, уползали назад. Капа прятала белые ноги даже от брызг, голову заслоняла от солнца новой купленной панамой, а тело укрывала простыней, пока мы не подыскали ей подходящий ситцевый купальник. Капа зорко следила, как барахтается на мелководье вместе с другими детишками моя кроха. Я учила её плавать, радуясь успеху, который она демонстрировала, делая маленькие заплывы «по-собачьи». Сама я была великолепна в своём красном с золотыми пуговками на пояске купальнике, доставшемся мне от пополневшей мамы. Плавать же я научилась давно, благодаря немцам, которые посетили в качестве туристов наш знаменитый Ленинский Мемориальный комплекс. Экскурсовод привёз гостей на вожделенную их отцами великую русскую реку:
Вольга, Вольга, мутер Вольга,
Вольга, Вольга, руссишь флюс!
возрадовались немцы, бросаясь в воду. Многие из них плавали на спине. Я мрачно наблюдала с подружкой за их весельем: детство, самую счастливую пору жизни, они у меня украли. (Но это совсем другая моя и Капина история). Когда немцы вдоволь накупались и уехали, я вошла в воду, легла на спину, сразу же утонув. Но помня движения их рук и ног, упрямо повторяла попытки удержаться на спине и, наконец, поняла: нельзя бояться воды, когда тонешь. Лежи спокойно, вода вытолкнет тебя и наступит блаженное состояние невесомости. Капу мы всё-таки затащили в Чёрное море. Она вошла в него сначала по щиколотку, потом по колено. Мы уговорили её хотя бы присесть. Когда Капа героически опустила своё немолодое тело в воду, мы, предательски хохоча, обрызгали её водой. Капа не на шутку рассердилась и с быстротой лани выскочила на горячие плоские камни пляжа. Я уплыла далеко за буй. Спасатели в рупор орали:
– Женщина в красном купальнике, назад, на берег: идёт большая волна!
Я не слышала и не хотела ничего слышать, пока за мной не выслали лодку. Подул ветер, волны угрожающе хлестали по лицу, вздымая и опуская меня, как щепку. Капа, непостижимым образом взобравшись на свой большой валун, в великом беспокойстве кричала мне:
– Ланка, дочка, сти - хи – я! Поберегись!
Я навсегда запомнила её на этом каменном пьедестале с протянутыми ко мне руками. За шумом прибоя плохо было слышно, но приблизившись, разобрала слова, в которых была ничем не сдерживаемая сила её чувств.